Братская пекарня

Когда до Сатору доходит новость о том, что к ним в университет неделю назад перевелись два пиздецки горячих близнеца, он сидит на своём любимом месте — подоконнике в коридоре, свесив свои длинные ноги в белых кружевных колготках. Сплетня его мало интересует — он только скучающе надувает губки и пожимает плечами. В стенах университета о Сатору знал каждый, потому что уж слишком хорошеньким он был, чем-то даже напоминал куклу с немного жутким викторианским стилем. Его белые, почти прозрачные волосы, кружева, корсеты и шифон обсуждали все, кому не лень. Его лицо редко приобретало хоть какое-то выражение, поэтому многие специально лезли к нему, лишь бы вытащить из него хоть какую-то реакцию. Но когда не добивались — уходили, пожимая плечами: «Точно кукла!». Однако, Сатору внутри был мягким и игривым. Ему нравилось внимание, а ещё альфы постарше, которые как следует смогут о нём позаботиться: купить красивые платья, свозить в отпуск в тёплые страны, с достоинством оценить то, что у него прячется под пышной кружевной юбочкой. Тем, кто увидит в нём не просто хорошенькую игрушку, а награду. Он когда-то пробовал из скуки встречаться с альфочками-ровесниками, но ему не понравилось. Никто его не понимал. Парни морщились от его странных кукольных нарядов и привычки везде прихорашиваться. А ещё никто из них не мог довести его до оргазма, называя фригидным. После парочки разочарований Сатору решил: никаких малолеток, только взрослые любовники, которые знают как обращаться с такими, как он. Поэтому и эту сплетню он пропустил мимо ушей. Вот был бы у них новый горячий преподаватель… Сатору скучающе листает ленту инстаграма и игриво качает ногой в такт тихо играющей песне в наушниках. В коридоре ни души, а рассказавший сплетню Махито, не получив нужной реакции, давно упорхнул на своих огромных каблуках, оставляя его совсем одного. Рядом гулко хлопнула дверь и потянуло сквозняком. Сатору может быть и не обратил бы никакого внимания, но он отчетливо почувствовал тяжелый взгляд на себе, поэтому надув губки лениво повернулся проверить. Они стоят у входа в аудиторию. Высокие, широкоплечие, с длинными, густыми волосами. Один с тоннелями в ушах, другой с платиновой сережкой в носу. Выглядят так, будто с ними ни в коем случае нельзя связываться. Сатору был падок на плохишей, на доминантных альф, в которых от животных больше, чем от человека. Его живот сводило в судороге только от одного взгляда на таких парней. Они умеют веселиться и доставлять удовольствие. Однако, у него и с этим типом мужчин отношения не складывались, ничего серьезного они совсем не хотят. Сатору знал наверняка: чем красивее мужчина, тем больше от него проблем. А выглядят братья горячо, даже слишком. Они пристально разглядывают его. Смотрят жадно, с неприкрытым интересом. Он привык к подобному, поэтому нарочито незаинтересованно отворачивается, хотя внутри расползается любопытство. Сатору видел краем глаза, что те направляются к нему. Он одновременно желает этого и опасается, ведь знает, что не поддаться и не проявить интерес будет сложно.   — Наконец-то нашли тебя, куколка, — говорит один из них, с тоннелями в ушах. Голос его низкий, тягучий, словно мёд.   Сатору медленно снимает наушник, не оборачиваясь на голос.   — Ага, — лениво тянет он, медленно собирая своё барахло с подоконника в сумочку. —  Удачи.   — Ты Сатору, да? — подходит ближе второй, заглядывая ему в лицо. Он оказывается так близко, что Сатору чувствует его запах: терпкий, слегка дымный, напоминающий благовония.   — Разочарованы?   — Скорее, очарованы и заинтригованы, — отвечает тот, что с тоннелями. На его губах расплывается мягкая усмешка.   Сатору поднимает взгляд и мягко хлопает глазками, когда чует усилившиеся, дикие феромоны братьев, осознавая, во что его пытаются втянуть. Он мягко вытягивается чуть сильнее, чтобы пышная юбочка задралась повыше.   —  Зачем искали? — мягко мурлычет Сатору. Ему нравится дразнить, нравится играться, чуять и видеть как с каждым его вздохом и взмахом ресниц эти альфы желают его ещё больше.   — О тебе много говорят.   Сатору понимающе мычит, почти мяучит, и склоняет голову в бок.   — Странно, а о вас я ничего не слышал, — притворяется он. — Представитесь?   Братья переглядываются, выглядит это так, будто между ними произошел немой диалог. Один из них садится рядом на подоконник — чересчур близко. Особенно для тех, кто впервые заговорил всего минуту назад. Второй же остается стоять. Они будто намеренно зажимают Сатору со всех сторон. — Я Сугуру, — говорит тот, что сел рядом, и, не отводя голодного взгляда, добавляет: — А это Кендзяку.   — Ага, — сладко улыбается Сатору. — И вы, конечно, очень хотите со мной познакомиться поближе. Совсем как остальные альфы.   Кендзяку молчит, изучает взглядом, а Сугуру мягко улыбается:   — Возможно. Мы очень большие ценители красивого.   Сатору медленно моргает. Он не краснеет, не ёрзает. Но отчего-то внутри щелкает. Обычно его любят и рассматривают на расстоянии, мало кто подходит и так открыто и уверенно заявляет о своём интересе. Его любят, им любуются и даже фотографируют, но в основном исподтишка, дрочат где-то в кулачок или носочек, представляя красивого, раскрасневшегося омегу в короткой юбочке и корсете.   — Я играюсь только с теми, кто знает цену красоте, — Сатору чуть склоняет голову к плечу и оценивающе смотрит.   — Поверь, куколка, мы знаем как обращаться с такими красотками, — тихо, но уверенно говорит Сугуру.   — Смелые, — Сатору смеётся впервые за утро и мягко прикрывает глаза. Его почти очаровывает поведение братьев.   Кендзяку, дождавшись нужного момента подходит ещё ближе, почти раздвигая ноги Сатору. Он мягко поглаживает коленку в обтянутом кружеве и с интересом щурит глаза.  Рука у него большая, крупная, такая, что может спокойно обхватить шею и слегка придушить.   — Ты очень любишь внимание, — говорит он, слегка наклоняясь вниз. Его голос низкий, с легкой хрипотцой. — Любишь, когда на тебя смотрят, когда тебя хвалят.   Сатору игриво щелкает языком и чуть шире улыбается.   —А ещё я люблю подарочки, — сладко мурлычет он. — Где цветы, сладости, безлимитные кредитки?   — Думаешь одной маленькой жадной детке будет мало заботы двух альф? —Сугуру нежно проводит кончиком носа вдоль шеи, а затем он с наслаждением и жадностью вдыхает, будто пытается насытить своего внутреннего зверя.   Сатору молчит, но глаза его блестят. Он явно заинтересован в том, чтобы немного поиграть.   — Посмотрим, — шепчет он, опуская взгляд, — хватит ли этой маленькой жадной детке вашей заботы.   Сатору мягко спрыгивает с подоконника. Близнецы не отступают ни на шаг. Один остается сзади — его дыхание четко ощущается на затылке. Второй стоит прямо перед ним, преграждая путь. — Но, мальчики, — томно тянет Сатору, нарочито медленно запрокидывая голову, подставляя в притворной покорности шею тому, кто стоит сзади, — вы уверены, что справитесь?   Сугуру не выдерживает — тяжело выдыхает, обжигая горячим дыханием нежную кожу, пальцами впивается в мягкие бёдра Сатору, притягивая его ближе к себе.   — Вы хотя бы имеете представление, как обращаться с омегой, которая…— он прикусывает нижнюю губу, делая паузу, — капризнее кошечки? Рука Кендзяку скользит по ключице Сатору, задерживается у горла. Она не сдавливает, пока просто примеряет, дают ощутить тяжесть там, где она крайне желанна и необходима.  — Я могу мурчать сидя у вас на ручках, — шепчет он, сладко облизывая розовые губки, — а могу перегрызть вам глотки. Кендзяку прикусывают губу, а сзади раздаётся тихий смешок. Они оба понимают, что Сатору играется. Играется мягко и красиво, именно так, как они любят.   — Нам очень нравится, когда нас кусают, — шепчет Сугуру прямо в ухо, а затем мягко облизывает его. Сатору отчетливо ощущает холодную сережку в языке и почти стонет. — Надеюсь ты так же хорош в исполнении, как в болтовне.   — Наглый! — резко выдыхает Сатору, краснея.   Он хочет ответить дерзко, капризно, но молчит, сжимая бёдра, отчаянно надеясь, что альфы не учуяли его возбуждения.   — Узнайте где я завтракаю, — бросает он и протискивается сквозь братьев. — Приходите с подарками или не приходите совсем.   Он сбегает. Медленным, красивым и уверенным шагом, но сбегает. Он отчетливо слышит позади себя шаги братьев, но не оглядывается.       Они не спешили. И это сводило Сатору с ума. Не было никаких пошлых подкатов, неловких попыток пригласить на кофе или посмотреть кино. Они просто были всё время рядом. Иногда молча здоровались, иногда рассматривали его новые наряды с голодным желанием. Игра кто кого пересмотрит стала почти ритуалом. Сугуру — чуть развязный, он смотрит насмешливо, будто знает, что Сатору в последнее время чересчур часто играет с собой в попытках утолить желание. Кендзяку — хищный, опасный. От него веет холодом и чем-то первобытным, чем-то, от чего у Сатору слегка дрожат коленочки. Их игра продолжалась мучительно долго.  Они рассматривали, обхаживали его со всех сторон, дарили красивые подарки, но дальше флирта не заходило. Иногда Сугуру и Кендзяку ходили за ним, словно тень, отпугивая других альф, иногда просто молча здоровались, а иногда рассматривали его новые наряды с голодным желанием. Игра в гляделки (кто кого пересмотрит) стала своего рода ритуалом, без которого не начинается день. Сначала эта игра в кошки-мышки Сатору забавляла. Он намеренно красовался, ловил их взгляды в толпе, кокетливо кусал губы, нагибался пониже, оттопыривая попку. Ему нравилось видеть, как Сугуру и Кендзяку звереют, как они напрягаются и, не в силах больше терпеть, разворачиваются и уходят. Сатору позволял им зажимать себя в углу библиотеки, давал понюхать чистую, никем непомеченную, железу, а сам игриво хихикал.   Теперь же невинная забава, которая должна была быстро прекратиться, переросла в нечто большее. Сатору стал замечать за собой, что специально прихорашивается и наряжается. Надевает самые красивые и короткие юбочки, которые только находит в своём гардеробе.  Хочет, чтобы они разглядывали его, пока он вертит своей попкой и нарочито медленно лижет леденцы у входа в аудиторию. Сатору стал чаще представлять, как усаживается между крепких ног Сугуру, как позволяет безжалостно трахать себя в рот, пока Кендзяку берет его сзади. От этих фантазий и мыслей Сатору тлеет и плавится, отчаянно сжимает свои ляжки, не позволяя как следует себя приласкать. Он лишь течёт, мечтая, чтобы братья как следует позаботились о его жадных дырочках.  Сатору вспоминает, с какой жадностью и первобытным желанием они смотрят на него. Как же сильно ему нравится тьма, которая клубится в их глазах. Она подчиняет всё его нутро и заставляет течь так сильно, что трусики промокают насквозь, пачкая молочные бедра в смазке.   Сатору маскировал, выдающий его возбуждение запах, тщательно мылся, использовал блокаторы, но напряжение в воздухе никуда не пропадало, а наоборот усиливалось. Он ощущал это, когда «случайно» задевал бедром Сугуру, когда Кендзяку наклонялся, чтобы обнюхать его железу, а потом сжав челюсть, отворачивался. Они будто сговорились: тянуть до тех пор, пока Сатору сам не попросит.   Всё изменилось, когда особо дождливым днём новая машинка Сатору не заводилась. Он хмурил бровки, нажимая на кнопочку под рулём, ожидая услышать знакомое урчание, однако, из-под капота вырывались лишь какие-то совсем непривлекательные звуки. Он почти отчаялся, когда в его окно постучали. На улице стоял Сугуру, с предложением подвезти до дома. Долго Сатору уговаривать не пришлось.   Сугуру оказался хорошим водителем. Он не задавал лишних вопросов, ехал быстро, но аккуратно. В машине было приятно и комфортно. Сатору сидел сзади, на пассажирском сидении посередине, скрещивая ножки, чтобы не было видно трусиков. Он внимательно разглядывал братьев, сидящих спереди. От них веяло опасностью, похотью и уверенностью. Именно в той концентрации, от которой у него уже долгое время тянет внизу живота.   Когда они подъехали к дому Сатору, всё уже было предрешено. Возможно, всему виной дикий, голодный взгляд Кендзяку в зеркало заднего вида. Или то, как Сугуру с особой заботой, почти не дотрагиваясь помог ему выбраться из машины. А может, Сатору уже не в силах был терпеть и ему не хотелось прощаться так скоро.   — Мы зайдем? Погода совсем дерьмо, видимость почти нулевая.   Он мог бы отказать. Сделать вид, что у него планы, что торопится, что не заинтересован. Однако, вместо этого он распахнул свой зонт и кинул через плечо:   — В ботинках не пущу. У меня белые ковры. Конечно, причина была надуманной, дождь не усилился. Такой опытный водитель как Сугуру, обязательно бы справился с управлением. Сатору сделал вид, что не заметил очевидного вранья.   Когда входная дверь захлопнулась, воздух заискрился от напряжения. Братья медленно стягивали тяжелые ботинки, давая шанс маленькой глупой куколке передумать и выставить их за дверь. Однако, Сатору скидывает туфли и проходит вглубь дома, в свою спальню, намеренно оставляя дверь в комнату открытой. Он явно приглашает следовать за ним, ничего не стесняясь.   Сатору сдается, больше не в силах терпеть. Всё его нутро свербит, сводит от желания. В его голове звучат пошлые, хлюпающие звуки — такие громкие и отчётливые, будто происходят наяву. Он представляет братьев без одежды, как они раскладывают его и ласкают до тех пор, пока он не выдохнется. Его щеки пылали от смущения, выдавая пошлые мысли.  Он знал, что это рано или поздно произойдет. Мечтал, фантазировал, пытался заглушить внутренний пожар, но огонь страсти и желания только разгорался. Он хочет, чтобы его взяли как игрушку, чтобы наказали за то, что постоянно дразнил и вилял своей попкой. Если потребуется, он упадёт на колени и будет вымаливать о том, чтобы на него обратили внимание.   Не дожидаясь братьев, Сатору падает на кровать и нетерпеливо скользит ручкой под юбочку, туда, где ужасно мокро. От одних только мыслей, его трусики пришли в непригодность и подло выдавали его желание. Омега выгибается в спине от удовольствия, а затем в нетерпении переворачивается на животик и вздергивает попку кверху. Он тихо стонет, мягко ласкает клитор, растирая влагу,  неторопливо двигает пальцами, кружит вокруг пульсирующей дырочки и лишь слегка, совсем чуть-чуть проникает внутрь. В наслаждении он закусывает нижнюю губу, расставляя ноги пошире. Ему безумно хочется кончить, но он терпит, не позволяет себе лишних движений в трусиках. Сатору послушно ждёт альф, которые позаботятся о нём. Их дикий, звериный взгляд обещал безустали беспощадно ебать, так, как он этого заслуживает. Сатору тихо мяучит, всё его тело трясёт от напряжения, а в голове звенящая пустота. Он мало что видит из-за слезящихся глаз, но отчетливо чувствует усилившиеся и потяжелевшие феромоны братьев, которые словно одеяло накрывают его с головой. От этого он почти задыхается, окончательно теряя себя в возбуждении. Всё идёт по плану. Губы Сатору расплываются в улыбке: он хочет, чтобы его увидели таким жаждущим, почти сломанным собственной похотью. Он хочет стать центром их внимания, их мира. Сатору видит силуэтами, пытается разобрать то, что ему говорят, но ничего не слышит. Чувствует руки, которые его трогают, но не может разобрать где кто, лишь жалобно стонет и подставляется. Именно об этом он всё время и мечтал. Мечтал быть полностью разрушенным, забыть о том, где он и как жалко он выглядит. Именно в таком состоянии он чувствует себя живым. Сатору приходит в себя, когда чужая ладонь с силой приземляется на его попу. — Маленькая жадная шлюха! — Кендзяку хватает его за ягодицу и оттягивает в сторону, любуясь расползающимися красными разводами на белоснежной коже, а затем вновь шлёпает. Сатору тихо стонет. Звуки, что вырывались из его рта сейчас больше напоминали жалобное мяуканье котенка, которого забыли покормить. Он хнычет и еще больше вздергивает бедра вверх. — Хорошая малышка, вот так… — тянет Сугуру, помогая Сатору устроиться поудобнее. Он вытаскивает его руку из промокших трусиков, а затем гладит по голове. — Дай альфам позаботиться о тебе. — Такая мокрая и красивая девочка, — цокает Кендзяку, стягивая испорченное бельё с Сатору. Омега слабо реагирует на происходящее, лишь жалобно скулит. Он чувствует как Сугуру перемещается вперед, к его голове, в то время как Кенни мнёт его красные и воспаленные ягодицы, а затем нагибается чуть ниже и лижет воспаленную кожу. Сатору тихо стонет, его коленки разъезжаются на шелковой простыни. Он открывает глаза и у него перехватывает дыхание: прямо перед его лицом крупный, мясистый член с сережкой на уздечке. Его рот в восторге заполняется слюной, а его киска с ещё большей силой начинает течь. — Посмотри на меня, детка, — Сугуру приподнимает голову Сатору за подбородок. — Я хочу смотреть в твои прекрасные глазки, когда буду ебать твой рот. И Сатору с удовольствием подчиняется, он послушно распахивает розовые губки и смотрит. Ему очень нравится то, что он видит перед собой. Сугуру одобрительно гладит его по голове и плавно скользит членом в жаждущий рот. Он шипит, сильнее хватая его за волосы. Его член толстый и тяжелый. Сатору не помнит, когда в последний раз он ощущал что-то подобное. У него был секс с доминантными альфами прежде, он знал их звериные повадки и размеры, но в этот раз всё было по-другому. Член Сугуру был гораздо больше. Он был такого размера, который принесет и удовольствие, и боль. Сатору стонет от солоноватого, но чистого вкуса, от концентрации феромонов между ног альфы. Он усердно старается облизать всё, что только может. Чужой член упирается в горло и Сатору давится. Громкое бульканье вперемешку с кашлем вырывается из его рта. — Вот так, детка, ещё немного, — хвалит Сугуру и с силой давит на затылок. Сатору пытается сопротивляться, мычит и упирается руками в его бедра, стараясь отстраниться. Но от неожиданности вздрагивает и сам насаживается на член до упора, когда чувствует теплый и толстый язык, скользящий вдоль его мокрых складочек. Сатору стонет от неожиданности и восторга. Всё его тело горит. Он знал, что их секс будет похож на грязное, животное месиво. Этого он и хотел. Хотел забыться в этом хаосе. Сатору не прячется и сопротивляется лишь для вида. Он уже полностью погружен в процесс. Кенни со стоном вгрызается в его пухлую киску. Он отчаянно лижет, сосёт и кружит языком вокруг сочащейся смазкой дырочки. Отвлекаясь на приятные ощущения сзади, Сатору не замечает, как две руки крепко прижимают его голову к лобку и удерживают на месте. И это ему окончательно срывает голову, он стонет и жалобно пищит. Ему хочется, чтобы его использовали как игрушку, как самую обычную дырку для удовлетворения самых низменных желаний. Кенни со стоном впивается в его киску — не просто мягко лижет, как котенок, а вгрызается, будто хочет оторвать от него кусок плоти. Его язык грубо скользит по нежной слизистой, то резко проникает внутрь, то прикусывает набухший клитор так, что Сатору подскакивает всем телом. Слюна, смазка, прерывистое, тяжелое дыхание — всё смешалось в один липкий, прекрасный хаос. Рука внезапно впивается в его волосы, дергая голову вверх с силой, обнажая его шею и феромонные железы. Боль пронзает тело, но Сатору тонет в остром унизительном наслаждении. — Не дергайся, — сдавленный шепот над ухом. Голос звучит близко, заставляя мурашки расползаться по телу. Кенни возвращает голову Сатору на место — с силой насаживает её на член своего брата. — Такая маленькая блядина, — шипит Сугуру, двигая тазом. Сатору хочет возразить, но на красные ягодицы опускается ещё один удар. Твердый, жадный язык, с новой силой впивается в его пухлую киску, вытягивая из неё каждую каплю смазки — медленно, почти с издевкой, а затем чересчур быстро, заставляя Сатору дрожать от переизбытка чувств. А в горле — крупный, тяжелый член, который Сугуру запихивает всё глубже и не даёт ему нормально вдохнуть. Легкие горят, воздух совсем закончился, но это лишь сильнее заставляет Сатору течь и жалобно хныкать. Слёзы и слюни смешиваются, стекая по подбородку. Его лицо раскраснелось от нехватки кислорода, а веки дергаются, но тело расслабленно, добродушно открыто к любому прикосновению. — Дыши через нос, — насмешливо шепчет Сугуру, — и открой-ка рот пошире. Но Сатору нет никакого дела до его слов. Ему так приятно, что он не может даже думать ясно. Удовольствие настолько сильное, он почти теряет сознание, но его приводят в чувство толстые, крупные пальцы, которые протискиваются внутрь его тугой дырочки. Они растягивают до жжения и боли. Сатору взвизгивает, сжимается и его тут же утешительно лижут вдоль киски, но теперь язык продвигается ещё дальше, к его попке. Мягко смачивает напряженное колечко и проталкивает два пальца поглубже. Сатору мгновенно расслабляется, доверяясь чужой жадности. Его используют. Абсолютно безжалостно. И в голове у него без устали звучит просьба о том, чтобы это удовольствие не прекращалось. — Не отвлекайся, — Сугуру слегка бьет его по щеке, не больно, просто как напоминание, но даже от такого удара появляется красный след. — Я делаю всю работу за тебя. Сатору смущенно пищит, словно маленький напуганный зверёк, но его жадный, похабный рот активно работает: лижет надутые венки, играет с серёжкой на уздечке, посасывает и сжимает головку так сильно, будто боится, что её отнимут. Но двигающиеся пальцы и рот Кенни сзади не дают ему сосредоточиться — скользят слишком мягко, слишком настойчиво, дразняще медленно. И когда добавляется ещё один палец Сатору вздрагивает всем телом: жар с новой силой расползается между ног, поднимается выше, пульсирует в висках и сводит живот. — Блядина, — Сугуру неодобрительно цокает и снова бьет его по щеке — резко, со звонким хлопком. Боль обжигает, но Кенни сзади будто специально ускоряется в движениях и совсем себя не сдерживает: жадно прижимается ртом к его влажной киске, чавкает и стонет прямо в неё, а беспощадные, грубые пальцы продолжают растягивать его тугие дырки так, будто стремятся порвать. Сатору чувствует приближение оргазма. Он сильнее выпячивает попу, пытаясь усилить ощущения сзади, но Сугуру тут же хватает его за волосы и грубо натягивает на член, засаживая по самые яйца. Горло судорожно сжимается, слёзы с новой силой брызгают из глаз. Дырочки Сатору в напряжении сильнее затягивают пальцы внутрь. Его тело замирает, а глаза закатываются. Он стонет вокруг тяжелого члена, который забил ему глотку, но… Ничего не происходит. Кенни перестает двигать пальцами и отодвигается. Оргазм обрывается на самом подходе — острая, пустая боль пронзает низ живота. Сатору почти плачет, его возбуждение болезненное, внизу всё ноет, покалывает и требует. — Расстроился? — смеётся Кенни и шлепает его ещё раз, любуясь блестящими дырочками. — Ты правда думал, что тебе можно? — Сугуру дергает за волосы, оголяя мокрое, перекошенное, красное лицо. Сатору не может ответить — он плачет, каждая клетка в его теле дрожит от перенапряжения, а слюна капает на грудь. Ему больно. Он не хочет останавливаться. Сугуру не отпускает его волосы, наоборот, притягивает обратно, к основанию члена. Тыкает, как котенка, заставляя дышать потной кожей, вылизывать и целовать с благодарностью. — Такая блядина, как ты, будет кончать только с разрешения, — Кенни целует его мокрую от пота спину, а руками расстегивает ремень на своих брюках. Сатору чувствует на бедрах холодный метал, который слегка царапает кожу. Ему совсем не страшно, он в ужасном отчаянии, готовый абсолютно на всё, лишь бы ему дали кончить. Он услужливо открывает рот пошире и вываливает язык, но вместо члена получает пальцы. Скользкие, испачканные в его же смазке. Они царапают нёбо и щеки внутри, втирают его же вкус в язык. Сатору ласкает и облизывает пальцы, с благодарностью очищая их от своей смазки. Пальцы заменяются членом слишком быстро. Разморенный неторопливыми движениями, Сатору совсем расслабляется и не успевает подготовится. Сугуру запихивает свой член поглубже в глотку, наслаждаясь судорогами и булькающими звуками. Он не двигается, просто прижимает его голову к лобку. Кенни наклоняется обратно к его киске, но не лижет, а кусает. С силой, резкой. Сатору взвизгивает от испуга, пытается отстраниться, но боль становится невыносимо приятной. — Сейчас ты кончишь, — целует за ухом Кенни и тут же зажимает ему нос. Дальше всё происходит как в тумане. Пальцы снова входят в него, болезненно растягивая, а Сугуру начинает двигаться, с яростью вбиваясь в его горло по самые яйца. Сатору задыхается в истерике, совсем слепой от слёз. Оргазм накрывает его неожиданно. Сшибает с ног, словно удар — всё тело прошибают судороги. Сатору, забитый под завязку, пытается вдохнуть, но не может из-за зажатого носа. В ушах — бешеный стук сердца, в горле — толстый член Сугуру, а сзади — пальцы, впивающиеся в перетруженные дырочки. Его сознание в кайфе уплывает. Где-то вдали он слышит смех. — Смотри-ка, он правда до смерти хотел кончить. Сугуру вытаскивает член изо рта Сатору, размазывая ему по лицу вспененную слюну с предэякулятом. Бьёт слегка по щекам, чтобы привести в чувство, но омега лишь непроизвольно трясется в послеоргазменной неге и совсем не обращает внимания. Сугуру с особым блаженством смотрит на перекошенное в наслаждении блаженное лицо омеги: розовые, опухшие губы жадно глотают воздух, ресницы трепещут, а подбородок испачкан в слюне, слезах и смазке. — Давай, детка, — Сугуру приподнимает Сатору и усаживает на свой член, заставляя мокрые складочки болезненно растянуться. Сатору подпрыгивает от неожиданности, но тут же обмякает в опытных руках. Он чувствует, как крупный ствол заполняет его до предела. Его киска переполнена, но ему так хорошо — он чувствует каждую венку, каждый изгиб крупного члена. И такое с ним впервые. Сугуру дергает вниз корсет, высвобождая маленькие розовые соски, которые так любезно просят о том, чтобы их приласкали. Кто такой Сугуру чтобы им в этом отказать? Сначала он нежно целует, мягко облизывает, а затем прикусывает. — А-Ах! — Сатору дергается, но не отстраняется, наоборот наваливается на Сугуру, подставляя ему свою грудь, которую тот с такой жадностью обсасывает. В этот момент ему кажется, что это точно его конец. Он не может контролировать своё тело, в глазах снова плывёт, а в голове вата. Сатору может только скулить и неуклюже, но очень старательно двигаться на члене. — Такая жадная блядь, — смеётся Сугуру, сжимая его бёдра. — Пытается насытить свою голодную до члена текущую дырку. Я уже заткнул одну, но вторая всё ещё хочет внимания, да? Сатору быстро кивает головой и хнычет, пытаясь приподнять юбочку, чтобы Кенни было проще, но у него ничего не получается: руки трясутся и его не слушаются. Он чувствует горячее дыхание на затылке и тихий смех совсем рядом с ухом. Кенни наклоняется, проводит языком по влажной шее, слизывая пот и осевшие на кожу феромоны, а затем вгоняет в попку два пальца. Сатору закидывает голову, рот открыт в немом крике. Только сейчас в голове проясняется: сегодня его реально сломают. Покажут, что такое настоящее удовольствие. Кенни не просто двигает пальцами, он раздвигает влажные из-за смазки и слюны мышцы, готовит дырочку для своего члена. Сатору громко стонет, но Сугуру зажимает ему рот ладонью, не давая кричать. — Тише, детка, — он целует его в мокрый висок. Тем временем Кенни втискивается в него сзади, растягивая попку до предела. Теперь Сатору зажат между ними, обслуживая сразу два члена. Его тело дрожит от интенсивных, новых чувств, не зная на чем именно сосредоточиться. Всё казалось слишком — слишком быстро, слишком глубоко, слишком хорошо. Его бёдра дернулись в конвульсии, а живот судорожно напрягся. Всё его тело вдруг затрясло с такой силой, что казалось, будто что-то внутри него сломалось. Он вскрикивает — громко, отчаянно, дико. Он даже не сразу понимает, что этот звериный звук издаёт именно его рот. Тело трясёт, пальцы судорожно цепляются за плечи Сугуру, тянут его ближе. И тут между его ног что-то брызгает — тепло, влажно, обильно. Он совсем не понимает, что происходит, только ощущает совсем незнакомое, почти пугающе сильное удовольствие. Сатору инстинктивно сжимает бёдра, хочет спрятаться, но руки братьев легко и властно разводят его ноги шире. — Что?… — выдыхает Сатору, ощущая мокрую лужу под коленями. Осознание накрывает его с головой. Щеки моментально вспыхивают, а дыхание совсем сбивается. Никогда раньше он так не кончал. Мокро. Грязно. Стыд расползается по телу, оставляя за собой жаркие, красные отпечатки. Он совсем не знает, что ему сказать и как оправдаться. — Милашка, — мурлычет Сугуру с нескрываемым восторгом. — Так хорошо кончила. Такая хорошая омега. Показала альфам, как ей хорошо. Он усмехается и толкается глубже, лаская членом шейку матки. Кенни в этот момент хватает Сатору за волосы, откидывая голову назад. Он вгрызается прямо в губы, это мало похоже на поцелуй или ласку, больше на жадные укусы. Они двигаются в нём в такт, как слаженная машина. Мир Сатору сужается до громкого дыхания и грубых, почти жестоких, но одновременно с этим ласковых и заботливых прикосновений. В его голове воцаряется непривычная ему тишина — он слышит как течёт его кровь в теле. Всё вокруг исчезло. Остались только они, их хаос, похоть и невыносимое, сладкое удовольствие. Каждая клетка в его теле содрогалась. От боли? От наслаждения? Он уже не различал. Одно смешалось с другим, всё сплелось между собой. В тяжелом наслаждении он видел боль, а в боли видел облегчение. Его мысли ускользают, не успев сформироваться и усесться в голове. Где-то на границе сознательного и бессознательного, между волей и полным подчинением, Сатору отпускает себя — он больше не существует отдельно от них. Была только их власть. И его покорность. — Ещё можешь? — спрашивает Кенни, но это не вопрос. Это приговор. Сатору задыхается, в горле ужасно пересохло, он не может выдавить из себя хоть какой-то внятный звук похожий на слово, поэтому просто отрицательно трясёт головой. Он выжат, переполнен с двух сторон и от удовольствия не чувствует собственного тела. Но Кенни всё равно, он крепко сжимает его за шею и тянет на себя. Он кусает, царапает клыками плечи и лижет мокрую спину. Сатору трясёт, всё его нутро пульсирует и судорожно сжимается от гиперстимуляции. Ему очень хочется, чтобы всё это прекратилось, но одновременно с этим он хочет продолжать. Ведь так хорошо ему не было никогда и ни с кем. Сугуру сбавляет темп, но не из жалости, а наоборот, даёт прочувствовать каждое движение, каждый толчок. И Сатору чувствует. Пытается подмахнуть бёдрами, а когда не получается, то хмурится и скулит. Сугуру с наслаждением наблюдает за тем, как меняется его выражение лица, как мышцы содрогаются в удовольствии, как в экстазе дрожат прикрытые веки. Он скользит рукой по спине Сатору, спускается к пухлой ягодице и сжимает её. — Я чуть не спустил, киса, — шепчет он. — Такой красивый и услужливый. Так стараешься. Кенни нависает сзади, с силой вжимается в спину, обхватывает рукой живот, не давая выскользнуть. Второй рукой снова тянет за волосы. Он хрипло, тяжело, с каким-то хищным наслаждением смеётся. Его голос низкий, слегка осипший: — Посмотри на себя, детка, — прикусывает ухо. — Тебе очень идут слёзы, Сатору. Так красиво захлебываешься в кайфе. Кенни впивается в шею, оставляя за собой красные следы. — Ты слышишь, Сатору? — шепчет Сугуру ему в губы, заглядывая в глаза. — Слышишь как твои блядские дырки хлюпают, с радостью затягивая два члена? Слышишь, как каждое наше движение выбивает из тебя воздух? Ты же тащишься, да? Тебе нравится быть использованным, ага? Когда тебя используют как тупую дырку для слива спермы? Сатору отчаянно кивает на каждое слово. Потому что, блять, да — да, ему нравится, когда с ним обращаются, как с вещью, как с секс-игрушкой, как с бесполезной тупой куклой. Он ещё в жизни так сильно не тёк, как на этих двух огромных членах. — Никто не видел тебя таким настоящим, кроме нас. Когда ты скулишь, когда ты кончаешь прямо на нас, когда ты в таком ауте, что забываешь, как разговаривать, — шепчет Кенни. Он входит глубоко, резко, с глухим стоном. Сатору полностью разбит. Его дырочки разбухли и ноют от натяжения. Внутри всё горит. Он чувствует оба члена, оба тела, что крепко удерживают его на месте, не давая закрыться и сбежать. От изнеможения кружится голова, но он продолжает стонать и выгибаться в ответ на каждый синхронных толчок. Его киска не просто влажная, смазка течёт водопадом. Бежит по яйцам Сугуру и капает на простынь. Каждый толчок внутрь отзывается во всём теле, смешивается с болью и приносит мучения. Но он всё равно стонет, скулит и жмется. — Такая услужливая пухлая девочка, — воркует Кенни, проводя рукой между ног Сатору. Пальцы скользят по ноющей, разбухшей киске, с хлюпаньем раздвигают её, слегка дотрагиваются до чувствительного клитора. — Она такая плакса. Просит ещё. Сатору задыхается, в испуге трясёт головой, захлебывается в собственных стонах и не понимает, как это возможно, но тело отзывается и предаёт его. В животе собирается новая мощная волна. — Не сдерживайся, — хрипит Сугуру. — Давай, кончи. Забрызгай всё вокруг. Покажи, как тебе хорошо, блядина. Он толкается внутрь — резко, с силой. Сатору вскрикивает, выгибается всем телом, ноги в судороге дергаются, а голова закидывается назад, на плечо Кенни. Его дырочки сжимаются и пульсируют в оргазме, втягивая члены альф ещё глубже внутрь. Он мокро брызгает, пачкая Сугуру, Кенни и кровать. Всё внутри него взрывается, дергается и сокращается. Он снова сквиртит, — судорожно, с криком и слезами. Сатору не понимает, что происходит. Его лицо горит, тело бьется в конвульсиях, а между ног унизительно тепло и чересчур влажно. Снова. Руки Кенни крепко держат его ноги, вновь не давая спрятать брызжущую киску. — Почему ты такой узкий, сука, — шипит Сугуру, хватая Сатору за талию. Он резко прижимает его к себе, глубоко толкается и замирает, напрягаясь всем телом. Его член пульсирует внутри, а дырочка Сатору послушно сокращается, выдаивая горячую, вязкую сперму. — Давай, детка, — шипит альфа, прижимаясь лбом к груди. — Я как следует накормлю твою жадную, голодную дырку. Буквально через секунду после него срывается и Кенни. Он хаотично двигается, толкается глубоко и резко, схватив его за горло, не давая пошевелиться. — Вот и вторая дырка накормлена, — рычит Кенни и со стоном заливает его вторым потоком, наполняя Сатору густым семенем. Он прижимается к нему так сильно, будто хочет вдавить себя внутрь навсегда. Сатору не двигается. Его сознание мягко уплывает. Дырочки раскрыты, наполнены до отказа спермой, мягко сжимаются в остаточных судорогах оргазма, внутри них — тепло и приятно. Сатору задыхается, понимая, что впервые в жизни кончил столько раз за один секс. Ему наплевать, что они не предохранялись, что альфы под завязку накачали его кремом, что возможные последствия у этого секса — щенки. Братья укладывают его на кровать, между собой. Сатору чувствует, как его растянутые дырочки, не способные удержать сперму, выталкивают первые порции. Жидкости смешиваются между собой и стекают между ног, пачкая бёдра и простынь. Он старается руками удержать вытекающую пузырящуюся сперму, но у него ничего не получается. Его дырочки пульсирующие вокруг пустоты, будто просят добавки. Сугуру разводит его ноги. — Прекрасные дырочки. Полные, накачанные спермой, но просят ещё, — он внимательно смотрит на его киску и попку. — Такая грязная, — выдыхает в восторге Кенни, проводя пальцами по мокрым складкам. Он засовывает их в киску, собирая подушечками горячую сперму, вытаскивает, а затем проникает в попку. Смешивает и показывает Сатору. — Посмотри, детка. Нравится? Сатору стыдливо жмурит глаза и дергается, но слабо. Он почти не может двигаться — на всё его тело навалилась ужасная усталость. Сугуру приподнимает его голову, насильно заставляя открыть глаза. — Давай, детка, — говорит он тихо, почти нежно. — Посмотри на эту красоту. Кенни засовывает ему запачканные, грязные пальцы в рот. — Давай, сука, — шепчет с жаром. — Такая ты сейчас на вкус. Лижи. Сперма теплая, слегка солёная на вкус, пахнет потом, телом и сексом. Сатору слегка давится, но послушно облизывает пальцы дочиста, отчаянно краснея. Он не до конца осознает, что делает. Просто подчиняется в эйфории. Сугуру в этот момент опускается между его ножек, разводит губки пальцами и начинает вылизывать всё, что вытекает. Он лакает, как кот молоко, спускается ниже, вылизывает жопу, сладко причмокивая. — Боже, я сейчас снова спущу. Ты такой грязный, такой красивый. Кенни гладит по животу, берёт грудь в ладони и сжимает чувствительные соски. — Теперь ты наш. Мы позаботимся о тебе и твоих жадных дырках. Его дырочки ноют, сокращаются и выплевывают ещё одну порцию спермы. Сугуру тут же ловит её языком, не давая утечь. — Господи, неужели ты снова потёк? — усмехается Кенни. — Такая наглая, неугомонная блядь. Они засовывают в него обратно пальцы. Дырочки приветливо принимают их обоих. Они истекают спермой, собственной смазкой, хлюпают на внезапное вторжение. Но прекращается всё так же быстро, как и началось. Измазанные, грязные пальцы оказываются прямо у его рта. Сатору стонет, трясётся и пытается отвернуться, но не может — его голову крепко держат. — Давай, детка. Почисти наши грязные руки. И он лижет, чувствуя на языке их общий вкус. И это совсем не вызывает в нём отвращения, наоборот, его переполняет восторг и наслаждение. Его лицо, шея, грудь — в сперме, в смазке, в слюне, в следах укусов. Его бёдра испачканы. Дырочки раскраснелись, распухли и продолжают течь. — Ты наш, Сатору, — шепчет Сугуру. И он правда теперь только их. Разумом, телом и душой. — Умница, — выдыхает Сугуру, прижимая его к груди и целуя в висок. — Всё хорошо, куколка. Слышишь меня? Сатору слабо кивает. Он не может говорить, его тело просто отказывается открывать пересохший рот. — Горжусь тобой, детка, —шепчет Кенни, бережно обтирая Сатору салфетками. А затем он садится рядом, перебирает влажные волосы и гладит по голове. —Ты замечательно справился. Такой красивый и послушный. Сатору растворяется в этих мягких, ласковых и монотонных движениях. Ему тепло, уютно. Братья с особой нежностью вытирают вытекающую из него сперму. Прикосновения мягкие и легкие, почти незаметные. — Я сейчас принесу воды и влажное полотенце, хорошо? — говорит Сугуру и целует в лоб. — Не двигайся, мы всё сделаем. Сатору впервые за долгое время перестаёт ощущать себя куклой. Он чувствует себя любимым, ценным. Умиротворенным. Успокоенным. Он быстро засыпает в полном блаженстве.