Омега (не) в беде

      Два года спустя.              Большой уютный двор с самого утра заласкан тёплыми лучами апрельского солнца. Звонкие трели бодрых птичек разливаются в воздухе, соревнуясь меж собой в разных тональностях, и всё вокруг дышит весной, светом и новой жизнью.       Чимин проснулся сегодня чуть позднее рассвета: ранний подъём дался тяжело, но необходимость посетить врача быстро привела его в чувство. Когда он уезжал на приём, все в доме ещё спали, а когда вернулся, то застал лишь витающие на кухне ароматы завтрака и кофе: Чонгук уже повёз Бëля в садик, а Бама — к тренеру, чтобы оттуда отправиться на работу.       У омеги выходной: ему бы поспать, но срочность посещения омеголога вынудила записаться к нему вне графика, до приёма основного потока пациентов. Как только в Чимине зародились первые подозрения, он не захотел ждать ни дня.       Сейчас он сидит в огромном подвесном кресле, больше напоминающем диван, в котором с лёгкостью помещается его маленькая семья, и задумчивым взглядом рассматривает небольшую детскую площадку, установленную на территории. Перед глазами то и дело мелькают кадры, как звёздочка, заливисто хохоча, скатывается с витиеватой горки, неизменно попадая в крепкие руки Чонгука, которые тут же подхватывают егозу и подкидывают без устали ввысь до звонкого визга. А потом запыхавшийся ребёнок, убегая от Бама, заскакивает в это самое кресло, утыкаясь хитрой мордашкой отдыхающему папе в колени, и притворно возмущается:       — Папочка, спаси меня! Бами облизал мне щёки, и я теперь слюнявая улитка.       Чимин посмеивается, поглаживая непослушные кудри, и совсем не удивляется, когда вслед за Бëлем к нему на колени влетает любитель всё облизать. Огромный доберман со всё ещё щенячьей душой тычет мокрым носом визжащему ребёнку подмышку и смешно отфыркивается, когда визг перерастает в хихиканье, сливаясь с тёплым смехом Чонгука, неспешно приближающегося к ним. Бам, совсем расхулиганившись, скачет от одного к другому, не зная, кому отдать своё предпочтение: была б его воля, он бы растрои́лся. Несмотря на габариты, он совсем ещё щенок, и приходится возить его в тренировочный центр, чтобы привить соответствующие манеры. Выходит пока не очень, но они не теряют надежды.       Чимин выныривает из воспоминаний и прикладывает изящные небольшие ладони к низу живота.       За несколько лет его жизнь менялась кардинально несколько раз и сейчас готовится делать новый виток. Если честно, то они с Чонгуком не успели спланировать и договориться об общем ребёнке, и маленькая жизнь, греющая сейчас омежье нутро, — это результат совпавшего гона альфы с его эструсом. Они тогда оба напрочь потеряли голову, и вот...       Доктор Чой на сегодняшнем осмотре подтвердил чиминовы подозрения: он в положении уже восемь недель. Лёжа на кушетке в кабинете УЗИ, омега жалел лишь об одном: что решил удостовериться, не сказав мужу ни слова о причине похода к врачу. Ему очень хотелось бы впервые услышать громкое, уверенное сердцебиение их крошки вместе с Чонгуком. Но ничего... У них впереди ещё не один поход в клинику, он наверстает.       Чимин откидывается на спину, упираясь в воздушные подушки, и задирает рубашку, оголяя ещё плоский, подтянутый живот. В самом низу уже чувствуется небольшая припухлость, и он касается её самыми кончиками пальцев, выводя одному ему известные узоры.       — Так и знал, что найду тебя здесь...       Чонгук размашистым шагом приближается к креслу и без прелюдий забирается к Чимину. Нависает сверху, внимательно всматриваясь в янтарные глаза и не переставая хмуриться, спрашивает:       — Ты в порядке? Что-то случилось? Ты не брал трубку.       Чимин охает, потягивается чуть выше, отталкиваясь, и целует взволнованного мужа в уголок губ.       — Я после приёма забыл включить звук на телефоне. Прости... Всё хорошо, Чонгуки, правда. Ты поэтому примчался?       Чонгук не даёт омеге отстраниться, запуская широкую ладонь в шёлк тёмных волос, и льнёт трепетным поцелуем в любимые пухлые губы. Выдыхает шумно, словно отпускает тревогу, что всё это время клубилась в груди.       Чимин отнимает ладони от обнажённого живота и тянется к альфьим вихрам, перебирает их ласково, успокаивая нежными поглаживаниями, и решается:       — Чонгук-и...       Альфа оббегает глазами красивое лицо, задерживается на тёплой улыбке сладких губ и снова тянется их поцеловать, но его останавливает чиминова ладонь.       — Подожди... Мне нужно тебе сказать кое-что очень важное, — омега опять делает паузу: как бы он ни был уверен в своём альфе, волнение всё равно приходится взять под контроль.       — Счастье моё, не тяни... Что-то всё-таки случилось, да? Что тебе сказал врач? Что-то серьёзное? — Чонгук, сам того не желая, начинает нервничать, беспрестанно оглаживая точеные скулы.       Улыбка Чимина становится совсем робкой, даже скорее смущенной, и он, прикусывая нижнюю пухлость, мурчит:       — Да, милый. Серьёзней некуда... — и, пока замершие камнем ладони альфы не начали трястись, добавляет: — У нас будет ребёнок.       После этих слов руки Чонгука всё-таки начинают подрагивать, но он словно этого не замечает и начинает методично ощупывать омегу, начиная от самых бровей. Лёгкий тремор на татуированных пальцах касается маленького носа, сочных губ, изящной шеи, выточенных ключиц. Спускается к рёбрам, гладит их через сатин рубашки и задирает её ещё выше.       Чимин не сводит глаз с чёрных галактик альфы и понимает, что все взгляды, что до этого тот ему дарил: жгучие, восхищённые, искрящиеся, наполненные любовью, теплом и заботой, — не идут ни в какое сравнение с тем, что он видит в них сейчас. Бездонные, сверкающие прозрачной поволокой слёз, затягивающие в свою собственную вселенную безграничного трепета, не моргающие абсолютно ни миллисекунды. Чимин не может от них оторваться: впитывает, запоминает и прячет в самый сокровенный уголок, где хранятся самые счастливые моменты его жизни. И только потом чувствует горячую вибрацию альфьих ладоней на своём животе. Большие, сильные — под ними его медовый живот скрывается полностью.       Чонгук оглаживает нежную кожу с таким благоговением, что омега и сам не может сдержать счастливых слёз. А следом начинает несдержанно всхлипывать, когда альфа зарывается лицом в его пока ещё маленький пупок. Чимин сквозь собственный тихий плач не сразу может разобрать, что Чонгук начинает шептать в его кожу, осыпая ее порхающими поцелуями. Поэтому берёт немного свои эмоции под контроль, чтобы прислушаться, и хихикает, когда до него долетает воркующее:       — У нас будет ещё одна пуговка... Ещё один красивый мальчик... Я самый счастливый на свете... Чимин... Я так тебя люблю, вас всех... — альфа давится словами, совсем расчувствовавшись, но затем сглатывает эмоциональный комок и впивается в косые мышцы живота обжигающим поцелуем, выбивая этим из омеги маленький стон.       Чимин его не останавливает. Лишь вновь запускает нежные пальцы в густоту смоляных кудрей и, откинув голову, прикрывает влажные глаза, наслаждаясь вылизывающими поцелуями своего мужа.       Чонгук накрывает его звенящей свежестью своего феромона, на что чиминов франжипани расцветает сладостью, а меж бёдер начинает стремительно мокнуть.       Альфа стягивает с него резинку брюк вместе с бельём, обнажая гладкий лобок, и, не переставая выцеловывать, спускается по нежной припухлости живота.       Ноги омеги расходятся шире, пальцы впиваются в волосы крепче, а когда Чонгук освобождает его от брюк совсем, то и стоны взлетают выше. Подвесное ложе вздрагивает в такт, когда альфа разводит любимые бёдра в стороны, и голодные галактики его всё ещё неморгающих глаз взрываются сверхновой от зрелища перед собой. Он с трудом отводит взгляд, поднимая его на румяное в возбуждённом ожидании лицо Чимина, и низко гудит:       — Нам можно?       — Да, милый... — слышится сбивающееся мурчание.       — Всё можно?       Медовое хихиканье ласкает слух в ответ:       — Ни в чем себе не отказывай, Гуки...       Затем омега теряется. В всхлипах, стонах, заполошном бормотании и притворном ворчании, что «можно бы и не чавкать, невоспитанный альфа!». Но Чонгук слышит только «ещё» и «вот здесь». Чимин течёт: много, сладко, мокро. Альфа вылизывает омежье местечко с упоением, не давая ни одной капле вязкой смазки пропасть даром. А затем в ход идут пальцы. Фаланга за фалангой они погружаются в кипящий влажный жар, выбивая из Чимина тягучие стоны, и в какой-то момент омега проваливается в предоргазменную эйфорию, но он уже знает, что это ошибочно.       Чонгук всегда очень тонко чувствует это и даёт передышку, оттягивая пик. Но не в этот раз. Чимин, готовый к отрезвляющей паузе, совсем не ожидает, что растягивающие его пальцы в одно мгновение сменятся раскалённой до предела плотью. Чонгук погружается в него медленным слитным движением, бережно придерживая за крепкие бёдра, но едва член оказывается полностью в шёлковом пекле, впивается во влажную от испарины кожу пальцами крепче в попытке удержать своего омегу, разбито стонущего и вибрирующего от оглушительно накрывающего оргазма.       Стенки омежьего нутра сжимаются в сладком ритме так интенсивно, что Чонгук даже не успевает сделать вдох: он взрывается следом, издавая глухое рычание и заливая Чимина изнутри горячим семенем. Пульсация члена и гладких стенок синхронизируется в унисон, и альфе кажется, что это лучший оргазм в его жизни. И он так думает каждый раз, когда сплетается со своим омегой в вихре удовольствия. По-другому у них не бывает.       Чонгук нехотя покидает остывающее нутро, безостановочно оглаживает подрагивающие бёдра и укладывается рядом, сразу затягивая Чимина на себя.       — Удобно? — целует прикрытые веки, отмечая влагу на длинных ресницах.       Чимин выравнивает дыхание, целует в ответ, слепо попадая в гладковыбритую челюсть, и шепчет:       — Очень. Не волнуйся... У нас ещё есть время до момента, когда станет неудобно и придётся изворачиваться, чтобы просто обняться.       Ладонь альфы опускается на обнаженные ягодицы и заласкивает влажную кожу до сумасшедших мурашек. Чимин нежится в любимых объятиях, иногда замирая на вдохе, а затем шлёпает по гуляющим пальцам Чонгука, приговаривая:       — А ну-ка... Не разгоняй меня, Чонгуки. Тебе нужно вернуться в офис, а мне — немного отдохнуть. Ты не забыл, что вечером Кимы придут на ужин?!       Чонгук посмеивается, зарываясь в ароматную шею, и бормочет:       — Как же забудешь... Пуговка с утра не замолкает: Тэхён, раздери его лакомка, в прошлый раз обещал подарить новую сумочку с медвежонком. Вот ждёт теперь... Когда уже Феликс решится на детей и мне не придётся делиться нашим? Нашими... — горячая ладонь вновь накрывает чиминов живот и начинает поглаживать, размазывая результат полученного удовольствия.       Омега морщится на это действие: кожу начинает стягивать, но он терпеливо ждёт, когда альфа наластится.       — Я думаю, Феликс недолго ещё будет отбиваться от Тэ. Он всё чаще зависает взглядом на других детках, а не только на Бëле, — Чимин потягивается в руках альфы и мажет скользящим поцелуем по новому пирсингу под нижней губой. И тут же уворачивается хохоча, от атакующего поцелуя. — Ну уж не-е-ет! Мне пора в душ, а тебе — в «Golden». Чонгу-у-ук!       Смех колокольчиком переливается по двору, когда Чонгук на руках несёт голозадого омегу в сторону дома. И плевать, что джинсы и рубашка безбожно пачкаются в подсохшей смазке и прочем безобразии, главное — слышать, как его счастье смеётся.       

***

      Отдохнуть удаётся не сразу: ранний подъём вкупе с ожидаемой сонливостью даёт о себе знать особо сильно после совместного душа. Чимину нужно было помыться, а Чонгук решил избавиться от перепачканных вещей там же, в ванной. И снова всё как в тумане...       Еле вытолкав мужа из дома, Чимин укладывается в постель, наслаждаясь тишиной и хрустящим одеялом: ему ещё готовить стол к сегодняшним посиделкам и желательно всё успеть до момента возвращения маленького урагана из садика. Бама решено сегодня оставить под присмотром в центре, ибо нахождение пса, Бëля и Тэхёна на одной территории грозит глобальным апокалипсисом. Скорее бы хоть кто-то из них повзрослел.       Перебирая в мыслях список запланированных блюд, омега проваливается в сон.       

***

      «Golden» так же, как и «Seven», пользуется безумной популярностью, вот только неожиданно он её снискал среди корейских айдолов всех мастей. Чонгуку первое время пришлось нелегко: система безопасности и конфиденциальности подверглась глобальному изменению, но он не пожалел об этом ни разу. Больше года этот фитнес-центр у него в приоритете, и единственное, что его в этом не устраивает, то, что Чимин преподаёт всё так же в «Seven». Он сразу отказался от предложения открыть вторую студию танца и переехать в «Golden». На прежнем месте его уже знают, и детки привыкли. Чонгук спорить не стал: его омега сам решает, что для него лучше, и он это поддерживает. Видятся теперь реже, но тем слаще.       В его первенце управлять остался Бан Чан вместе с Йени. Парочка прекрасно справляется, и это не может не радовать: приятно, когда тебя окружают люди, которым можно доверять безоговорочно.       Альфа в своём кабинете просматривает отчёт юристов, внимательно изучая правки к новому договору. Всего через пару часов ему ехать за пуговкой, но он уверен, что всё успеет.       Феликс сидит рядом, агрессивно печатая что-то в планшете, в голубых глазах бликует экран, а челюсть сжата до выпирающих скул, о которые и так можно порезаться.       Чонгук не лезет: его помощник нуждается в его советах в редчайших случаях, и, как правило, они касаются не работы.       В последнее время Феликс стал более раздражительным. Причины пока неизвестны, и альфа очень надеется, что дело не в Тэхёне. Хотя что-то ему подсказывает, что именно в нём кроется не шибко радужное настроение Ли.       Омега фыркает и откидывает планшет на стол. Как всегда, идеально строгий, выглаженный и холодный. Но Чонгук знает, что он такой только на работе: они достаточно часто проводят время семьями, и вне рабочего процесса Феликс в разы мягче, легче и улыбчивей. Почти солнышко.       — Я за кофе. Вам захватить, Чонгук-щи? — сколько бы времени ни прошло, но для Ли Феликса субординация — это святое.       — Нет, спасибо. На сегодня достаточно кофеина, — Чонгук делает вид, что всё ещё погружен в документы, но левым глазом наблюдает за помощником.       Феликс кивает блондинистой макушкой и, словно находясь в каком-то внутреннем диалоге, что-то шепчет себе под нос, направляясь на выход.       Едва он скрывается за дверью, Чонгук берёт в руки телефон.       — Что у вас случилось? — без всяких расшаркиваний выпаливает он в трубку.       — Да не знаю я, блять! Кусается третий день, слово не скажи... — гремит в ответ тэхëнов баритон.       — Надеюсь, сегодня всё в силе? А то меня тоже кое-кто покусает, если вас не будет. И выясни уже, что с твоим омегой, вечером у всех должно быть хорошее настроение! У нас важные новости...       — Я понял. Попробую поговорить ещё раз…       

***

      Тэхён не ждёт, когда Феликс вернётся домой. Он решает пригласить его прогуляться по набережной реки Хан с парой стаканчиков горячего шоколада. Ким уже несколько дней не может толком добиться ничего вразумительного от коти. Тот только шипит и рычит...       Они часто ходят на спонтанные свидания, несмотря на то, что живут вместе. Тэхён на всякий случай прихватывает с собой приготовленные для Бëля подарки: возможно, они погуляют подольше и уже оттуда отправятся на ужин к Чонам.       Феликс приезжает вовремя, паркуется на стоянке и отправляется к месту встречи. Ещё издалека он видит, что его любимый мужчина держит стаканчики с горячим шоколадом из любимой кофейни, и не может сдержать улыбки: Тэхён такой романтик. Немного взбалмошный, но от этого ещё более любимый.       Ким шагает навстречу, не смея отвести взгляд: у него каждый раз как в первый захватывает дух от красоты своей лакомки. Обманчиво хрупкий, одним взглядом льдистых глаз способный поставить на место любого альфу. Утончённый, сногсшибательно-страстный и... В то же время неимоверно нежный, ранимый котёнок.       Тэхён подходит вплотную, отводит ладонь с подставкой с шоколадом в сторону, а второй обвивает тонкую талию, утянутую в бледно-розовый жакет.       — Выглядишь потрясающе... У меня аж мурашки, — рокочет Ким, касаясь лёгким поцелуем бантика губ. Он подспудно ждёт, что его опять проигнорируют, как сегодня утром, но не отступает. И его опасения оказываются напрасны.       Феликс жмётся ближе и углубляет поцелуй сам. Маленькие изящные ладони обхватывают крепкую шею альфы, размножая упомянутые мурашки до неприличного количества. Он прерывает поцелуй и, уложив голову Тэхёну на плечо, затихает.       — Ты уже говорил сегодня, что я хорошо выгляжу, — бормочет в вырез свитера.       Ким стягивает талию крепче и, целуя сливочную макушку, ворчит:       — Да, говорил... И не устану это повторять. Ты же знаешь, как я люблю тебя, правда?       На мгновение тепло прижатого тела пропадает, и Феликс, отступая на полшага, заглядывает в любимые глаза. В них безграничное тепло перемежается с волнением, и это внезапно отдаётся под рёбра страхом.       — Тэ... Что-то случилось?       — Я думал, ты мне скажешь, сластёна... Который день не знаю, как к тебе подступиться. При этом ночью у нас всё искрит, и да, если ты думаешь, что я не заметил, что ты стал и в постели агрессивнее, то нет. Заметил. Ты не думай, меня это тоже заводит. Меня вообще всё заводит, что касается тебя, но только не умалчивание. Мы же давно вроде решили эту проблему и научились открывать рот вовремя, не утаивая любые недоразумения. Что на этот раз пошло не так? Ответ «всё нормально», которым ты меня кормишь сквозь зубы, явно здесь неуместен.       Феликс слушает, слышит и понимает, что действительно не прав, что ведёт себя так. Он даже вроде был готов к тому, что Тэхён не просто так решил устроить променад перед тем, как ехать в гости к друзьям.       И, наверное, впервые за долгое время Феликс виновато опускает глаза на свои нервно сцепленные руки.       Затем вновь вскидывает озерную гладь на своего альфу, и Тэхён видит, что она слезливо блестит.       Ким отставляет на ограждение остывший напрочь шоколад и тянет уже шмыгающего носом Феликса в кольцо своих рук.       — Хей... Ты чего? Не плачь, сладкий. Лучше нарычи на меня, как ты умеешь, только не плачь! — рокочет Тэхён, зарываясь в нежную шею, и расцеловывает железы.       Омега обхватывает ладонями лицо Кима, отвлекая от поцелуев, и, шмыгнув покрасневшим носом, проговаривает:       — Прости... Я тут немного испугался недавно и вместо того, чтобы это вообще хоть с кем-то обсудить, начал всё переваривать самостоятельно.       Тэхён мрачнеет лицом, и волнение в глазах сменяется тревогой.       — Что?! Кто тебя напугал? Когда?       Нежные ладони успокаивающе оглаживают суровое, но всё равно прекрасное лицо альфы. Ким видит, как омега зажмуривается, из-под ресниц скатывается крохотная слезинка, и он тянется смахнуть её с веснушчатой щеки, но так и не успевает, когда слышит тихое:       — Меня напугал тест. Тест на беременность... Кажется, у нас будет ребёнок, Тэ.       Ким опускает ладонь, так и не стерев солёную каплю. Вместо этого он касается её губами, покрывая заодно щекочущими поцелуйчиками всё лицо. Тэхён сейчас очень надеется, что ему не послышалось и он всё правильно понял. Феликс глаз так и не раскрывает. Трусишка...       — Коть... А почему «кажется»? Ну посмотри на меня, — альфа урчит, уткнувшись своим лбом в омежий.       В распахнутом взгляде хрустальная гладь рябит влагой, но омега больше не хочет плакать.       — Ну это только тест, а к врачу я так и не решился сходить, — гундит Феликс, а затем его дыхание сбивается. Альфа впивается терпким поцелуем в капризный рот и зацеловывает до белых пятен под веками.       Омега мычит и, отпрянув, делает глубокий вдох. Смотрит пытливо на Тэхёна и видит счастливую улыбку, которой искрят даже глаза.       — Не надо пугаться ни тестов, ни врачей, — низко гудит Ким и не может успокоить свои руки, тискающие пока ещё тонкую талию. В итоге ладони накрывают плоский живот, и он, не сводя завороженного взгляда со своего омеги, продолжает: — Вместе пойдём на приём... Хочу быть рядом.       — Тебя это совсем не пугает? — слышится в ответ.       — Меня это окрыляет. И делает ещё счастливее, хотя, казалось бы, куда больше...       Феликс смущённо тупит глаза на широкую грудь и, пройдясь по ней пальчиками, спрашивает:       — Хочу поделится с Чимином сегодня. Ты же не против?       — Почему я должен быть против? Шушукайтесь на здоровье. Они, кстати, хотят что-то объявить за ужином... Как думаешь, что?       — Без понятия... Но, думаю, нашу новость это вряд ли переплюнет!