keuf

тихий выдох на двоих и вот Натаниэль уже дергается, чтобы отодвинуться, почти отлететь от Жана. тот резко садится, держась за щеку, и они просто смотрят друг на друга, моргая по очереди. — я не пытался убить тебя, — Натаниэль выглядит сконфуженно, а весь дом Жана пахнет куревом и кофе, напоминая о том, как раньше Моро сдавал сессии в институте. но сейчас Жан думает не об этом. его щека почти полыхает от касания Натаниэля, Жану почти кажется, что там огромный волдырь. никогда еще Натаниэль не касался его первым, никогда он не делал этого намеренно, стараясь избегать любого контакта с Жаном, но сейчас… он сам потянулся к Моро, но и тогда не планировал касаться, только испугался. Жан не знает, что делать с человеком, который боится близости и прикосновений, поэтому единственное, что он может в этой ситуации – протянуть руку. он тянет руку к Натаниэлю, как это делают при рукопожатии, тот смотрит на него большими, распахнутыми голубыми глазами, как будто попал в свет фар, как будто никто и никогда сам не делал шага к нему. как будто он всю жизнь был одинок. как будто всю жизнь из него делали монстра и он сам себя считает таким. грудь Жана сжимается, когда он думает об этом, он хочет встряхнуть слишком уязвленного альфу перед ним, хочет, чтобы тот знал, что Моро не осудит, что его слабостями здесь никогда не воспользуются. но разве не глупо обманывать и Натаниэля, и самого себя? себя обманывать Жан уже привык, но вот Веснински?.. Веснински не следует. хотя Моро уже начал и не думал, что путь назад есть. рука Натаниэля подрагивает, когда в третий раз он пожимает чужую, но в этот раз Жан не отпускает его, а удерживает, стараясь не дышать. он не хочет вызывать агрессию Натаниэля, но Жан должен показать, что открыт для него, поэтому переплетает их пальцы, пока Веснински пытается вырвать руку. Натаниэль сильный, но видно, что не прикладывает силу полностью, поэтому Жан опять давит, тяня бывшего заключенного за руку ближе к себе. тот замирает. зверь, пойманный в клетку, боящийся настолько, что страх, доходящий до катарсиса, обездвиживает. — доверие, — тихо говорит Жан, его большой палец проводит по тыльной стороне ладони Натаниэля – она вся в тонких и не очень шрамах, словно Веснински когда-то служил доской для резки, теплая, почти горячая сейчас, когда они оба так напряжены. — я готов дать тебе свое, если ты впустишь меня к себе в ответ, — Жан продолжает их странный диалог, прерванный просмотром “Сумерек”. Натаниэль молчит какое-то время, просто держа руку Жана (он больше не пытался вырвать свою) и смотря на их переплетенные пальцы. — ты знал, что наши запахи вместе пахнут, как домашний рабочий кабинет? — наконец произносит он, поднимая взгляд. теперь он бледный, а темнота за глазами вырывается наружу, как будто первый секрет, который он хочет сказать Жану – его самая страшная тайна. и Жан не думает, что готов к этому. — похоже пах кабинет моей матери. персики, порох, табак и кофе… от мысли, что Натаниэль так хорошо чувствует запахи Жана, хочется отшатнуться, спрятаться. это слишком интимно, слишком лично. но в то же время… Жану никогда не говорили, что он пахнет персиками, он никогда не чувствовал этого, и никогда не чувствовал желания, чтобы кто-то прижался носом к его шее и вдохнул запах. от последней мысли тошно – Жан не должен представлять такие сцены, не должен наслаждаться мыслью о том, что Натаниэль проведет носом по его шее, вздохнет на ухо, втягивая их общий запах, говоря о том, какой приятный аромат исходит от Моро… это просто отвратительно. Жан чуть не ударяет себя, когда понимает, что и вправду представлял эту картинку, но вместо этого вырывает руку из руки Натаниэля, нарушая их близость. их “доверие”. Натаниэль смотрит на него снизу вверх так, словно его ударили. предали. но ничего не говорит, только прижимает руку к груди, где, Жан почти чувствует сам, громко и быстро бьется сердце. нет-нет, Жан не знает, что с ним происходит, он никогда такого не чувствовал, никогда не испытывал чего-то такого манящего, пугающего, желанного. и не должен, уж точно не должен чувствовать к человеку, которым должен воспользоваться. — говорить о запахах некультурно, — произносит Жан, уже стоя на ногах. плед запутался и тянулся за ним, все еще слегка лежа на коленях Натаниэля. — я не знал об этом, — причина вспышки Жана не в этом и Натаниэль знает, но не пытается его остановить. ему и не нужно. Жан не уходит, держась за тот самый плед и не зная, что делать с собой и странным ощущением внутри себя. — я не привык к обществу и вашим привычкам, — Натаниэль медленно тянет плед на себя, за ним движется и Жан – обратно в его сети, ближе. — я всю жизнь был заперт в тюрьме, если не в настоящей, то в созданной моим отцом. слова, которые тянут Жана, словно он мотылек, летящий на огонь. информация. но она обжигает Жану грудь болью, когда перед его глазами всстает картинка маленького Натаниэля, закрытого в комнате: одного, без света и игрушек. без света. — ты боишься темноты? — спрашивает Жан, не уверенный в своей догадке. Но в его голове уже щелкнуло, он уже понимает, почему света в камере Натаниэля не было, – так его легче контролировать – почему он так отреагировал, когда Жан случайно выключил свет в туалете, почему его тревожное дыхание так долго слышится из соседней комнаты, прежде чем он уснет. Натаниэль кривит губы в отвращении. к себе, собственной слабости. — да, — честно признается он. — отцу нравилось запирать меня в подвале. лампочка быстро там перегорела, а менять, конечно, никто ее не стал. они замолчали на несколько минут, во время которых Жан опять переплел их руки. он не знал для чего, может, чтобы успокоить тремор Натаниэля, а может, потому что самому нужна была поддержка. — я боюсь, что провалюсь. это всегда было моим главным страхом, но сейчас… сейчас ставки слишком высоки и я не могу оплошать, — Жан рассматривал их пальцы, не поднимая взгляда на лицо Натаниэля, тот не шевелился какое-то время, только постукивал ногтем по коже Моро. а потом сделал то, чего не ожидал даже сам Натаниэль от себя. его рука коснулась щеки Жана, почти повторяя случайное действие, а палец скользнул по шраму, прослеживая путь от более толстой к более тонкой его части. — тогда нам придется постараться? — голова слегка склонилась вбок, когда он смотрел на Жана, улыбаясь. улыбаясь. Жан аккуратно сжимает его руку и молчит о том, что запах ежевики, все еще лежащей на тарелке, перебивает запах, исходящий от Натаниэля. — да, — неловко отвечает Жан, пряча глаза, но быстро поднимая их, когда Натаниэль шевелится. тот оголяет свою грудь, чуть не сбивая этим Жана с ног, он отшатывается, приоткрывая рот от удивления, краснеет и почти начинает заикаться, прежде чем понимает, что нужно отвести взгляд от подкаченных мышц и посмотреть на аккуратно, даже как-то ювелирно выженное клеймо на чужом боку. цифра “4” – символ смерти, который представлял Натаниэль в иерархии Веснински. — господи, — бормочет Жан, прижимая руку к тому же месту, где клеймо Натаниэля, но у себя. там же его позор, его клеймо, рушащее всю его жизнь – “должник” – кривая надпись, которую выжжегали впопыхах, как это делают со всеми должниками Морияма. видимо, Веснински перенял эту традицию от начальника. — ты знал, что тебе не обязательно было так высоко поднимать футболку, чтобы я его увидел? — в шутку бросает Жан, на что Натаниэль окончательно стягивает футболку (она принадлежала Жану), оставаясь только в спортивках (они тоже принадлежали Жану). — я хотел, чтобы ты увидел, — Натаниэль проводит рукой перед своим телом, словно это экспонат. и только тогда понимает (опять слегка заторможенно), что Веснински не хвастается прессом и грудью, а показывает все свои шрамы, доверяет их ему, пока тот пялится на его тело. впервые в жизни Жан чувствует себя каким-то животным с инстинктами, хотя всю жизнь хвастался самоконтролем. самоконтроль очень далеко, когда Жан начинает тянуть руку к некоторым следам на теле Натаниэля, тот не останавливает, наоборот, тянет его руку прямо к своей коже, давая разрешение. несколько минут Жан просто касается его, не шевеля кистью, но в какой-то момент интерес все же побеждает его волю и рука тихо ползет по бугристой теплой коже, задевая каждый шрам, ощупывая его, узнавая Натаниэля и с этой стороны. хочется узнать его с каждой, хочется понять всего, зарыться в него так глубоко, как сможет, как ему позволят. вторая рука присоединяется к первой, и Жан теряет голову. кажется, его руки везде, он ведет ими сначала по шраму прямо под ключицей, потом на плече, потом на боку, втором, под грудью, на… Жан замирает лишь тогда, когда слышит вздох Натаниэля. тот покраснел и смотрит на него осоловелыми глазами, приоткрыв рот. — что ты делаешь? — тихо шепчет он, не желая прерывать, просто пытаясь понять. Жан не думает, что может говорить, в его рту так много слюны, что, кажется, если он откроет рот, то та польется. они смотрят друг на друга, слишком близко, слишком обнаженно, слишком открыто. как не должны, но оба хотят. — ты такой мягкий, — единственное, что может выдавить из себя Жан, все еще не убирая рук с чужой груди. тот и вправду непривычно мягкий для альфы, мускулы есть, но они нежно проседают под пальцами Жана, когда он слегка нажимает. Натаниэль открывает рот, чтобы что-то произнести, за его глазами опять темно. но он опять обрывает эту тайну, кусая себя за язык. момент заканчивается, но Жан не хочет отодвигаться от Натаниэля далеко и не хочет, чтобы тот одевался, закрываясь обратно от него. — мы продолжим фильм? — вспоминает предлог Жан, чтобы не уйти. странно, несколько минут назад он готов был сбежать в свою комнату. — мы можем, — Натаниэль кивает и тянется за футболкой, но останавливается, когда видит лицо Жана. тот выглядит разочарованным. — мне не надевать? — я не могу тебя просить об этом. просто структура твоих шрамов такая необычная, что я, — Жан пытается оправдаться, но Натаниэль просто кивает и слегка разваливается на своем месте, оставляя свободное пространство для Жана. тот садится слишком близко, их одетый и раздетый бок соприкасаются, но ни один из них ничего не говорит. и если Жан опять случайно засыпает рядом с Натаниэлем и сползает головой на его плечо, то они предпочитают не говорить об этом. пока что.