O Captain, My Captain!

      Будильник её не разбудил. Она и так не спала.       Глаза Рюджин были открыты ещё до того, как цифры на электронных часах переключились за 5:37 утра. Тело казалось тяжёлым, слишком тёплым под одеялом, конечности затекли от того, что она слишком долго лежала без движения. В комнате стояла тишина, нарушаемая только гулом отопления и ровным дыханием Черён и Винтер с другой стороны.       Она снова плохо спала.       Мысли гоняли одно и то же по кругу, прокручивая каждый неверный момент с последней командной тренировки. Слишком рано срезанная широкая линия. Розыгрыш, в который она не попала по таймингу. Короткий взгляд Йеджи, пойманный во время перезагрузки упражнения. Это не должно было ничего значить. Но значило.       Рюджин тихо перевернулась и потянулась за худи. Пальцы задели часы на тумбочке, когда она подтянула их ближе и прищурилась: 5:39. Выходить ей нужно было только в 5:50, но она всё равно свесила ноги с кровати.       Тело двигалось на автомате. Худи через голову, спортивные штаны, носки до щиколоток, сумка с экипировкой на плечо. Она один раз глянула на Черён, всё ещё крепко спящую. На секунду подумала оставить записку, но сразу отбросила эту мысль. Никому не нужно было знать.       Когда она вошла на арену, свет ещё не включили полностью. Горела только одна линия ламп вдоль дальней стороны, заливая нетронутый лёд холодным белым отражением. Это была та самая тишина, которая бывает только ранним утром. Плотная, нетронутая, почти священная.       Рюджин шла по знакомому коридору, прижимая клюшку к бедру. Лезвие тихо постукивало о пол с каждым шагом. Дыхание едва заметно белело в холодном воздухе, когда она подошла к скамейкам.       Йеджи уже была там.       Никаких слов. Ни приветствия, ни вызова, ни привычных подколов или соревновательных кивков. Просто молчаливое признание присутствия друг друга. Взгляд, и всё. Йеджи стояла у края льда, поправляя ленту на перчатках, шлем висел на сгибе локтя. Она посмотрела на Рюджин, когда та подошла, и тут же отвела взгляд. Не отстранённо, просто… сдержанно.       Рюджин села на скамейку, с глухим стуком поставила сумку и начала зашнуровывать коньки. Движения были чёткими, быстрыми, пальцы резко тянули шнурки сквозь люверсы.       Когда она наконец вышла на лёд, Йеджи уже каталась.       Не быстро. Не показательно. Просто длинные, чистые шаги, рассекающие поверхность так, словно они были там всегда. Она двигалась так, будто читала лёд всем телом, прислушивалась к тому, как он отвечает под лезвиями. Рюджин выехала следом через несколько секунд, с большим напором, резче, словно мышцы ещё не догнали мысли.       Между ними повисла тишина.       В катке не было холодно, но ощущалось именно так. Не тот холод, что въедается в кожу, а тот, что оседает в паузах. Тот, который появляется, когда у двух людей слишком много общей истории и слишком мало понимания, куда двигаться дальше.       Никаких расписанных упражнений. Никаких расставленных конусов. Никаких криков тренера со скамейки. Только они вдвоём. Теперь товарищи по команде, несмотря на годы, проведённые по разные стороны линии, всё ещё не до конца понимая, как сместиться друг к другу.       Рюджин выехала в центр. Плечи расслаблены, но собраны, клюшка лежит поперёк предплечий. Даже сейчас, когда напряжение тихо закручивалось вдоль позвоночника, она двигалась как человек, созданный для движения. Она была рождена для скорости, для того чтобы сначала идти вперёд, а разбираться уже потом.       Йеджи подъехала следом через несколько секунд. Её взгляд скользил по катку, будто по чертежу, высчитывая углы, читая коридоры. Рюджин была чистым инстинктом. Хван была чистым расчётом.       Два совершенно разных языка, звучащих на одном листе льда.       — Прорыв? — спросила Йеджи ровно, без холода.       — Давай. — Рюджин едва заметно пожала плечами.       И не больше.       Они начали медленно, без чёткого взаимодействия. Первые несколько повторов были простыми: прямые выходы из зоны, перезагрузки в нейтральной. Без структуры. Без заданного темпа. Они расходились по разным траекториям, как планеты на близких орбитах: достаточно близко, чтобы замечать друг друга, но так и не пересекаясь. Рюджин держалась своих привычных широких резких дуг, взрывных и острых. Йеджи шла ближе к борту, читая края, всегда смотря вперёд.       Они отдавали передачи, не прося их вслух. Читали друг друга по привычке, а не по доверию. Лёгкий стук клюшки. Едва заметный поворот плеч. Пока это не было текуче, но было чисто. Механично, возможно, зато без суеты и грязи.       Когда Рюджин не угадала тайминг Йеджи и проскочила момент для перезагрузочной передачи, Хван не вздохнула. Не сделала замечания. Просто закрутила дугу, вернулась в формацию и снова пустила шайбу по линии ровно и точно.       К четвёртому повтору Рюджин приняла пас без единой заминки. Мягко вошла в зону, сместилась в слот и бросила на инстинкте. Шайба звякнула о борт за воротами. Это не имело значения. Сегодняшнее утро было не про голы.       Оно было про ритм.       К шестому повтору напряжение в плечах слегка отпустило. Они не расслабились полностью, но перестали быть зажатыми, будто ожидая провала. Движения всё ещё оставались раздельными, но трение между ними стало мягче.       Они не пытались победить. Они пытались понять.       Они прогнали связку снова. И ещё раз. Семнадцать минут прошли без единого слова. Только звук лезвий, режущих лёд, глухие касания клюшек, принимающих передачи, и дыхание, едва заметно белеющее в утреннем холоде.       В конце Йеджи выкатилась к красной линии. Когда она заговорила, на Рюджин она не смотрела.       — Ещё раз?       Рюджин замешкалась, затем коротко кивнула.       — Да.       Ещё один. И ещё.       Они закончили на выходе из зоны, который ощущался иначе. Передача была резкой. Коридор чистым. Никто не дёрнулся. Никто не форсировал тайминг. Всё просто сработало.       Рюджин закатилась к скамейке и тихо выдохнула, немного удивлённая лёгкостью в груди. Она даже не осознавала, насколько была напряжена, пока это напряжение не исчезло.       Они молча сняли перчатки, расстегнули защиту. Йеджи прислонила клюшку к стене и сняла налокотники точными, отработанными движениями. Рюджин смотрела на неё несколько секунд. Не потому что нужно было, а потому что тишина между ними теперь ощущалась иначе, чем в начале. Не пустой. Просто… открытой.       Она прочистила горло, натягивая худи обратно на волосы.       На этом всё. Ни улыбки. Ни рукопожатия. Ни выводов.       Они покинули каток так же, как и вошли: раздельно, тихо, рядом, но не вместе.       Когда они дошли до дверей общежития, первые полосы золота уже растягивались по небу. Внутри здание всё ещё спало. Ни шагов в коридоре, ни команды, спешащей за кофе, тейпом или подносами с завтраком. Только приглушённая неподвижность.       Рюджин открыла дверь, не оборачиваясь, и подержала её достаточно долго, чтобы Йеджи прошла следом. Они разошлись у коридора с комнатами, не сказав ни слова, свернув в разные стороны. Рюджин к себе. Йеджи в комнату напротив. Ни прощаний. Только тихий щелчок дверей и общее, негласное понимание, что они снова выйдут на лёд. В то же время. В том же месте.       Через десять минут коридор начал оживать. Кроссовки застучали по плитке. Двери заскрипели, открываясь. Дневной ритм вернулся.       Но для Рюджин и Йеджи он уже начался.       К моменту официальной дневной тренировки каток был совсем другим, не похожим на то тихое утро, которое они разделили. Свет теперь был включён полностью, резкий и стерильный, отбрасывающий длинные тени на лёд. Из колонок глухо долбила музыка — какой-то хаотичный поп-плейлист, наверняка захваченный Райли или Черён. Тренеры целенаправленно двигались вдоль скамеек с планшетами в руках, свистками сгоняя игроков в движение.       Команда была шумной. Не расхлябанной, просто живой.       Винтер подколола Джинни за смазанный первый бросок. Лиа закинула шайбу в ворота с дальней синей, а Карина театрально простонала от «несправедливости». Они ещё не были отполированы, но уже начинали сплачиваться — шумно, криво, так, как умеют только команды, у которых впереди и потенциал, и давление.       И всё же под этим хаосом постоянно ощущалось напряжение оценки.       Тренерский штаб двигался отстранённо и намеренно. Они смотрели на всё. Говорили редко, короткими, обрубленными фразами. Ни показной похвалы, ни жёстких разносов. Только ручки, царапающие по планшетам, и прищуренные взгляды на каждом повторе.       Игроков начали негласно группировать по возможным сочетаниям, хотя вслух этого никто не озвучивал. Картина постепенно вырисовывалась: Сыльги и Йеджи часто крутились вместе в защитных упражнениях, особенно в жёстких игровых отрезках. Рюджин же чаще оказывалась с Райли и Винтер — быстрая, креативная тройка, способная задавить соперника скоростью, но всё ещё страдающая от нехватки структуры.       Тренер Донован большую часть тренировки стоял поодаль, скрестив руки, с непроницаемым выражением лица. Иногда он наклонялся к Харпер и что-то тихо говорил, не отрывая взгляда от конкретных связок. Однажды, во время упражнения «три в два», он кивнул в сторону Йеджи и пробормотал что-то себе под нос. Харпер сделала пометку. То же самое он сделал, когда Рюджин резким рывком пролетела мимо защитника, едва не врезавшись во вратаря.       Они смотрели внимательно. Особенно за Рюджин. Особенно за Йеджи.       И где-то между этим — за ними вдвоём.       Несмотря на утренний выход на лёд и тихий ритм, который начал между ними выстраиваться, на дневной тренировке их связка всё ещё не работала. Не было ни ссор, ни открытого напряжения, но и текучести не появлялось. Тайминг запаздывал на полсекунды. Передачи доходили с опозданием. Они катались рядом, не мешая друг другу, но и не находя общего ритма.       Йеджи оставалась спокойной, сосредоточенной, как всегда, но стала чаще поднимать взгляд — следила за дистанцией Рюджин, подстраивала своё позиционирование, пыталась считать рисунок, который никак не хотел складываться. Рюджин, в свою очередь, двигалась с острым намерением, но раздражение начинало рвать края её движений. Скорость была при ней. Инстинкты тоже. Просто они всё время оказывались на долю секунды впереди структуры Йеджи — ровно настолько, чтобы ломать поток.       Они больше не конфликтовали. Но и не соединялись.       За стеклом Донован делал пометки, не поднимая головы. На четвёртом повторе Мэддокс что-то тихо сказал Харпер, наблюдая за третьим сорванным циклом. Теперь они смотрели ещё внимательнее — не для того, чтобы сразу их разъединить. Пока нет. Но вопросов становилось больше.       На льду упражнения продолжались. Энергия держалась, но усталость подбиралась всё ближе. Ошибки становились грязнее. Перехваты не доходили. Входы в зону теряли ритм. Ветераны вроде Чонён и Сыльги начинали замедлять игру, возвращая более молодых игроков к структуре. Но Рюджин не замедлялась. Она давила сильнее, всё ещё преследуя что-то, чему не могла дать название.       Йеджи заметила это, сидя на скамейке.       Во время одного из переходных упражнений Рюджин снова слишком глубоко ушла за нейтральной зоной. Ротация посыпалась. Тайминг сорвался ровно настолько, чтобы убить розыгрыш. Свисток. Шин выругалась себе под нос, но прежде чем она успела развернуться, Йеджи подъехала.       Голос она не повышала.       — Ты режешь слишком глубоко, — сказала она тихо, почти буднично. — Тебе не нужно перекрывать сразу три коридора. — Рюджин повернулась к ней, ожидая резкости. Но Йеджи не критиковала. Просто… предлагала. — Доверься второму форварду. Для этого он там и есть.       И она уехала — чисто, молча, будто не нарушила только что ту хрупкую тишину, которую они держали весь день.       Со скамейки это заметил Мэддокс.       — Они начали говорить, — пробормотал он Доновану. Тот коротко кивнул, не поднимая глаз.       — Это хорошо, — сказал он. — Им это понадобится.       Позже, в том же упражнении, Рюджин снова вышла на лёд. На этот раз она держала свой коридор уже, доверив Райли на противоположной стороне закрыть борт. Передача вышла резкой. Розыгрыш удержался.       Харпер ничего не сказала. Но отметку в планшете она сделала.       Послеобеденная тренировка закончилась короткими пятиминутными отрезками спарринга. Без счёта. Только скорость и подстройка. Сочетания крутили рывками, давая тренерам разные варианты для оценки.       Рюджин и Йеджи ни разу не оказались на льду одновременно.       Но однажды, когда Хван менялась, они разминулись на смене, и их перчатки задели друг друга всего на полсекунды. Это не было намеренно.       Но это заметили. Обе.       Остаток дня прошёл размыто. Тихие приёмы пищи, холодный душ, белые доски с схемами. Разборы систем, проходы с тренерами, ещё одна видеосессия, которая оставила больше вопросов, чем ответов. Рюджин держала голову опущенной. Йеджи вела записи аккуратно и скупо. Они пересеклись лишь раз, в коридоре у зала, коротко кивнули друг другу и разошлись.       А потом в общежитии погас свет, и комендантский час подполз, как туман. Ритм снова перезагрузился.

***

      Как и прежде. Ни сообщений, ни стука в дверь. На следующее утро обе были на ногах ещё до рассвета, двигаясь на чистом инстинкте.       Рюджин пришла за несколько минут до шести. Шаги резкие, рваные. Сумка с экипировкой с глухим стуком упала на скамейку сильнее, чем нужно. Всё ощущалось острым. Холод, тишина, тяжесть в груди.       Она не растягивалась. Не останавливалась. Шнуровала коньки так, будто соревновалась сама с собой, дёргая шнурки сильнее необходимого. Худи Cyclones липло к телу, влажное после дороги. Слишком тёплое в груди и слишком холодное в рукавах. Она не обратила внимания.       Первое их утреннее занятие прошло хорошо. Не идеально, но лучше. А потом во время общей тренировки что-то снова сдвинулось. Упражнения стали чище, но голова нет. Инстинкты будто разорвались надвое. Каждый пас она держала слишком долго, каждый бросок выходил на секунду позже. Руки не слушались. Это случилось днём и происходило снова сейчас.       Первое упражнение. Чистый регруп, по идее. Рюджин снова перерезала зону слишком глубоко, и передача ушла в пустоту. Она выругалась и пошла на новый круг, сжав челюсть.       Второй повтор. Она передержала шайбу. Слишком много вариантов, слишком много шума в голове. Передача вышла мягкой и запоздалой. Йеджи пришлось выковыривать её.       Ни лекции. Ни взгляда разочарования. Просто перезапуск.       Третий повтор. Лезвие Рюджин чуть сорвалось, и она отказалась от броска.       — Чёрт.       Они прогнали один и тот же выход из зоны уже четыре раза. С каждым повтором Шин старалась сильнее, каталась быстрее, закручивала повороты резче, вбивала себя в лёд, но шайба всё равно ускользала на сантиметр, ритм всё ещё рвался по краям. Дыхание стало коротким и сбитым не от нагрузки, а от тяжести того, что не получалось. Снова.       Она зарычала себе под нос, на этот раз громче. Развернулась спиной ко льду и поехала прямо к борту, шлем под мышкой, перчатки всё ещё на руках. Прижала лоб к холодному стеклу, будто оно могло заземлить.       — Господи, что со мной не так, — пробормотала она, голос низкий, дрожащий.       Позади раздался звук коньков по льду. Медленный, ровный. Потом тишина.       Йеджи смотрела на неё тем своим тихим, оценивающим взглядом. Она не заговорила сразу. Просто подъехала ближе и начала снимать перчатки, одну за другой.       — Рюджин. — Та не ответила. — Рюджин, — повторила Йеджи, уже твёрже.       Рюджин закрыла глаза. А потом почувствовала руку у себя на локте. Осторожную, но настойчивую. Она повернулась, наполовину защищаясь, наполовину сгорая от стыда. Она готовилась к исправлениям, к критике, к советам, которые, как ей казалось, она должна была знать уже давно.       Йеджи оказалась ближе, чем Рюджин ожидала.       Она застыла. Дыхание сбилось в горле. Взгляд метался куда угодно, только не к Хван.       Но Йеджи сделала ещё шаг. Она была выше на несколько сантиметров, а на коньках казалась ещё выше, и теперь смотрела чуть сверху вниз. Не жёстко. Просто спокойно. Выжидая.       — Эй, — сказала она снова, голос мягче и ниже. — Посмотри на меня. — Рюджин не успела отдёрнуться. Йеджи подняла руки, тихо и уверенно, и взяла её лицо в ладони. Без перчаток. Холодные ладони на линии челюсти. — Посмотри на меня.       Медленно Рюджин подняла взгляд.       В лице Йеджи не было злости. Ни осуждения. Только что-то ровное. Стабильное. Почти знакомое, но такое, с чем Рюджин не знала, как обращаться.       Большие пальцы Йеджи слегка надавили. Голос не дрогнул.       — Я сейчас не капитан Sentinels. Я не здесь, чтобы блокировать тебя, обыгрывать или выбивать из колеи. Я Йеджи.       Взгляд Рюджин скользнул вниз. Йеджи заметила.       На ней всё ещё было худи Sentinels. Тёмно-синее, с аккуратной белой надписью на груди и едва заметным контуром капитанской нашивки на рукаве.       Губы Рюджин дёрнулись.       — Сложно забыть, кэп, — пробормотала она, всё ещё глядя вниз. — Ты в худи Sentinels. Прямо маскировка года.       Йеджи замерла ровно на секунду, уловив вес, который стоял за шуткой. Потом снова двинулась. Она убрала руки с лица Рюджин и начала снимать налокотники. Липучки разорвались резким звуком, эхом прокатившимся по пустому катку. Йеджи аккуратно положила их на скамейку и выпрямилась.       Затем, не говоря ни слова, она стянула худи через голову одним движением и бросила его рядом. Под ним оказался обтягивающий компрессионный топ, влажный у воротника после тренировки. Плечи Йеджи поднялись на медленном вдохе и опустились.       Она посмотрела на Рюджин.       — Сними худи.       Рюджин замерла.       — Что?       — Сними худи Cyclones.       Её брови сошлись. Она вообще не понимала, что происходит. Но всё равно стянула тёмно-серое худи с бирюзовыми вставками и сжала его в руках. Без него, в базе и налокотниках, Рюджин почувствовала себя более открытой. Не только физически.       Йеджи забрала худи. Ткань была ещё тёплой, мягкой от постоянной носки. Тёмно-серый флис с лёгкими следами пота. На спине крупными белыми буквами было вышито SHIN над номером 17. Имя и номер Рюджин. Чёткие. Невозможно перепутать.       Йеджи изучала его всего секунду, а потом натянула на себя одним движением. Оно сидело странно. Слишком широко в плечах, коротко в рукавах. Но она даже не попыталась снять его. Подняла налокотники и снова закрепила их поверх худи.       Выглядело это нелепо. Манжеты собирались складками, ткань топорщилась на бицепсах. Но Йеджи стояла спокойно, не обращая внимания.       Рюджин на секунду потеряла дар речи. Все привычные колкости, вся её дерзость и броня рассыпались в шум. Йеджи, стоящая перед ней в её худи, смотрящая прямо и не отводящая взгляд, была… обезоруживающей. Сбивающей с толку. Такой спокойной, что в груди начинало ныть.       Рюджин уставилась на неё.       — Ты серьёзно…?       Йеджи выдержала её взгляд.       — Ты сказала, что сложно забыть, — ответила она. — Так вот. Напоминаю.       — Напоминаешь о чём?       — О том, что сейчас я твой тиммейт. — Голос стал ниже. — И ты можешь мне доверять.       Несколько секунд они просто стояли молча. Рюджин могла только смотреть.       Надпись SHIN 17 на спине Йеджи выглядела почти абсурдно, растянутая на её стройной фигуре. Но почему-то… подходила.       Не по размеру. Не по стилю. Просто подходила.       — Ты выглядишь нелепо.       Йеджи кивнула, совершенно не смутившись.       — Тогда можешь перестать пытаться меня впечатлить.       Прошла секунда, и плечи Рюджин опустились. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы это было заметно. Она тоже кивнула.       Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но слова не вышли. Потому что, если честно, Йеджи выглядела нелепо самым раздражающим, пробивающим по сердцу образом. Как будто присвоила себе что-то, что Рюджин ей никогда не предлагала. И при этом умудрилась сделать это своим.       И по какой-то идиотской причине Шин не могла отвести взгляд.       Это было всего лишь худи.       Рюджин уже почти выдала какую-нибудь язвительную реплику, наполовину готовую, но Йеджи опередила её. Она наклонилась к сумке у скамейки и достала оттуда сложенную тренировочную майку Team USA. Белую, с красно-синими вставками, чистую, явно запасную. На спине было выбито 98.       Йеджи легко подбросила её в сторону Рюджин.       — Надень, — сказала она почти между делом. — Ты не будешь кататься тут в базе. Замёрзнешь.       Рюджин поймала майку на лету и уставилась на неё так, будто та её лично оскорбила.       — Я в порядке.       — Ты дрожишь.       Рюджин прищурилась.       — Не дрожу.       Йеджи приподняла бровь.       — Тогда надень и докажи.       Это был не вопрос. Тот же тон, что Йеджи использовала на тренировках. Чёткий. Без вариантов.       Рюджин помедлила ещё секунду, потом выдохнула и натянула майку через голову. Она сидела чуть свободно, подол касался верхней части бёдер, рукава закрывали запястья. Вышитый герб USA лёг на грудь тяжело и чётко, как вторая кожа.       Йеджи снова повернулась к ней. Спокойная, собранная, уже надевающая перчатки.       Рюджин посмотрела на себя, потом на Йеджи. Закатила глаза, но язвить не стала. Потому что правда была в том, что ей стало теплее. Не только из-за майки. Из-за Йеджи. Из-за жеста. Из-за того, что ей не нужно было тащить всё в одиночку.       Затем Йеджи развернулась и покатила обратно к центру льда. На её спине был номер 17. Не её номер. Не её имя. Но напоминание.       Сегодня она не была соперницей Рюджин. Она была её тиммейтом.       И когда через пару мгновений Рюджин вышла на лёд рядом с Йеджи, в чужой майке, пока Хван каталась в её худи под полной экипировкой, её накрыло странное и глупое осознание.       Это было похоже на ощущение принадлежности. Впервые. Не просто к команде. А рядом с ней.       Остальная часть ранней утренней тренировки прошла в ровной, намеренной тишине.       Йеджи так и не сняла худи. Она каталась в нём на каждом упражнении. Рукава иногда цеплялись за край перчаток, горловина неловко собиралась складками под экипировкой. Это должно было мешать. Но Йеджи ни разу его не поправила. Ни разу не обратила на это внимания. И Рюджин это заметила.       Они снова отрабатывали выход из зоны, теперь с противоположных сторон. Рюджин начинала движение, проходя по левому коридору, пока Йеджи зеркально шла справа. Это был самый чистый прогон за всю неделю. Без криков. Без спотыканий. Просто движение. Синхронное, впервые.       Рюджин стала тише. Не из-за подавленности, а из-за концентрации. Каждый раз, когда она меняла угол, она чувствовала, как Йеджи делает то же самое по другую сторону льда. Будто они держались за один и тот же ритм, не произнося его вслух. Шайба ходила между ними ровнее, мягче ложилась на крюк. Рёбра резали лёд точнее. Тишина больше не давила. Она работала.       Они говорили только когда нужно.       — Выше.       — Меняемся.       — Задержка. Ещё раз.       Ещё тридцать минут они текли через упражнения — передачи, перегруппировки, растягивая один и тот же розыгрыш под разными углами. Каждый раз Йеджи подстраивалась под неё. Не идеально, но осознанно. Это уже было не просто контролем. Это было доверием. Рюджин это чувствовала.       И когда Шин однажды замешкалась, ушла слишком глубоко в дуге, Йеджи скорректировалась прямо на ходу. Не окликнула, не указала. Просто заякорила позицию в нейтральной зоне и мягко вернула розыгрыш в ритм. Тихо. Чисто.       К тому моменту, как солнце начало просачиваться через высокие окна над дальним краем катка, воздух перестал быть ледяным. Не тёплым. Не лёгким. Но пригодным для дыхания.       Йеджи плавно затормозила у центра площадки, грудь слегка вздымалась, и наклонилась, растягиваясь. Спина выгнулась, и белая надпись SHIN 17 на сером худи натянулась между лопатками.       Рюджин позволила себе смотреть на секунду дольше, чем следовало, прежде чем тоже опуститься в растяжку.       — Ты уверена, что не угробишь это худи? — наконец спросила она, тихо, почти легко.       Йеджи взглянула на неё. У виска блестела тонкая полоска пота.       — Я буду в нём, пока ты не перестанешь во мне сомневаться.       Рюджин усмехнулась, покачав головой.       — То есть никогда.       Выражение лица Йеджи не       изменилось. Но голос стал мягче.       — Тогда, видимо, оно теперь моё.       Когда они закончили, каток снова погрузился в тишину. Остались только скрежет лезвий, катящихся к скамейке, и негромкий стук клюшек, которые ставили на место. Собираться они стали медленно.       Йеджи сняла худи Cyclones, небрежно сложила его и прижала к боку, пока Рюджин наклонялась, убирая клюшку.       Шин подняла взгляд.       — Можешь оставить его здесь.       Йеджи приподняла бровь.       — Оно мокрое.       — И что? — Рюджин пожала плечами.       — Я его постираю, — спокойно ответила Йеджи, уже убирая худи под руку. — Ты носила его три дня подряд.       — Я его проветривала.       — Нет, ты его мариновала.       Рюджин закатила глаза, но уголки губ дрогнули.       — Ты правда собираешься его стирать?       — Да, — коротко ответила Йеджи.       Пауза.       — Только сложи нормально, — пробормотала Рюджин.       Йеджи бросила на неё взгляд — насмешливый, но нечитаемый.       — Верну, когда оно перестанет пахнуть разочарованием.       Она развернулась прежде, чем Рюджин успела ответить, и пошла к выходу, крепко прижимая худи к боку. Надпись SHIN 17 на спине теперь почти не была видна, скрытая складками ткани, но Рюджин всё равно её видела. Как будто часть её самой покидала каток, отданная Йеджи на сохранение.       Они вышли рядом. Всё так же почти не разговаривая. Всё так же не проговаривая, что именно изменилось.       Но в последнем прогоне, в ритме поворотов, в том, как они подстраивались друг под друга без слов, что-то начало оседать. Осторожно. Тихо.       И на данный момент этого было достаточно.