Мир, где ты другой

"Признание — это первый шаг к тому,

чтобы стать свободным."

Том не спал. Всю ночь, после того как он оставил Гарри с зельем, он просидел в библиотеке, расположенной всего в нескольких десятках шагов от апартаментов Гарри. Он был поглощён беспокойством, которое так редко позволял себе испытывать. Идеальные стеллажи с древними фолиантами и редкостными манускриптами мерцали в свете приглушённых магических шаров, но Том не видел их. Его взгляд был прикован к тяжёлым дубовым дверям, словно он мог сквозь них видеть или слышать Гарри. Он перечитывал древние свитки с рецептом зелья, каждый раз находя новые, едва заметные нюансы. А что, если он что-то упустил? Что, если какая-то мельчайшая деталь искажена, и зелье причинит Гарри вред? Мысль о том, что Гарри снова будет страдать, а он не сможет ничего сделать, была невыносима. Его могущество не могло гарантировать чужой покой. Он хотел, чтобы Гарри спал. Чтобы он наконец-то отдохнул от тех ужасов, что преследовали его. Когда первые лучи рассвета проникли в библиотеку, окрашивая её в бледные тона, Том выглядел невыспавшимся. Под его глазами залегли лёгкие тени, а привычная безупречность мантии была слегка нарушена: она была помята, а на плечах осела невидимая библиотечная пыль. Он переместился в столовую задолго до завтрака, заняв своё обычное место. Домовики, бесшумно накрывавшие стол, бросали на него настороженные взгляды, не осмеливаясь задавать вопросы. Том чувствовал их беспокойство, но ему было всё равно. Все его мысли были заняты только одним. Когда Гарри спустился на завтрак, Том почувствовал, как напряжение, копившееся всю ночь, мгновенно спадает. Гарри выглядел свежим, выспавшимся. Тёмные круги под глазами исчезли, кожа выглядела здоровой, а в его глазах, несмотря на всё, что он пережил, читалось непривычное спокойствие. Том почувствовал волну облегчения, такую сильную, что она почти закружила ему голову. Значит, зелье сработало. Однако, когда Гарри сел напротив, произошло нечто странное. Он выглядел немного растерянным и почему-то отводил взгляд от Тома. Его обычно прямой взгляд сейчас казался скользящим, избегающим. Гарри взял чашку с кофе, но не посмотрел на Тома, как это было раньше. Он сосредоточился на тостах, его движения были чуть более нервными, чем обычно. Том, с его острым умом и наблюдательностью, мгновенно заметил эту перемену. Что-то произошло. Что-то, что заставило Гарри отводить взгляд. В его мозгу мгновенно пронеслось множество теорий: кошмар всё-таки был? Зелье имело побочный эффект? Или… что-то другое? — Доброе утро, Гарри, — Том произнёс это, его голос был глубоким, как всегда, но в нём теперь сквозила скрытая осторожность. Он ждал. Гарри вздрогнул, словно только что заметил его. — Доброе… утро, — пробормотал он, наконец подняв взгляд, но тут же отвёл его в сторону. Его щёки слегка порозовели. Том почувствовал, как в нём поднимается незнакомое чувство, похожее на любопытство, смешанное с лёгким волнением. — Как ты спал? — прямо спросил Том, его взгляд был пристальным, несмотря на то, что Гарри избегал контакта. Гарри глубоко вздохнул, его пальцы сжали чашку. Он не смотрел на Тома. — Хорошо, — прозвучало тихо, почти шёпотом. — Очень хорошо. И на этом, казалось, разговор зашёл в тупик. Том чувствовал, что за этим "хорошо" скрывается нечто большее. Что-то, что заставляет Гарри краснеть и избегать его взгляда. Он видел, что Гарри выглядит отдохнувшим, почти умиротворённым, но в то же время в нём появилось новое, загадочное напряжение. Завтрак продолжался в атмосфере неловкого молчания, которое Гарри усиливал своим упорным избеганием взгляда Тома. Он чувствовал, как тепло, разлитое по его телу после необычного сна, всё ещё тлеет внутри, превращаясь в смущение. Мысли о пляже, о Томе с расстёгнутой рубашкой и такой нежной, человечной улыбкой упорно не желали покидать его сознание. Это было так неправильно, так опасно, но он ничего не мог с собой поделать. Том, наблюдавший за Гарри, не упускал ни единой детали: ни его покрасневших щёк, ни того, как он старательно избегает прямого контакта, ни той почти неосязаемой нервозности, которая появилась в его движениях. Он чувствовал, что Гарри что-то скрывает, и это лишь подстегивало его собственное, непривычное любопытство. Что могло так повлиять на Гарри, что заставило его так вести себя? Гарри потянулся за кувшином с тыквенным соком, его рука слегка дрожала. В то же самое мгновение Том тоже протянул руку к кувшину. Их пальцы случайно соприкоснулись. Это было всего лишь мимолётное касание, но оно пронзило Гарри, словно разряд. Кожа Тома была тёплой и сухой, а Гарри, неожиданно для себя, почувствовал, как по его руке пробежала волна мурашек. Он резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Том замер, его красные глаза мгновенно сфокусировались на Гарри. Он прекрасно чувствовал его реакцию. Видел, как Гарри дёрнулся, как его щёки вспыхнули ещё ярче, как он попытался отвести взгляд, но на этот раз не смог. В его зелёных глазах Том увидел смесь шока, смущения и чего-то ещё, что заставило его сердце пропустить удар. На мгновение повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Гарри. Он был пойман. Он непреднамеренно, совершенно случайно, показал Тому то, что находил его привлекательным. Этот мимолётный контакт, эта непроизвольная реакция выдала его с головой. Лицо Тома оставалось невозмутимым, но в глубине его красных глаз зажёгся тёмный, хищный огонёк осознания. Он понял. Понял, что та, новая, человечная забота, которую он проявлял, достигла своей цели, но совершенно неожиданным образом. Он и не надеялся, что Гарри отреагирует так. Гарри чувствовал, как внутри него всё сжимается от паники. Он выдал себя. Выдал свои самые постыдные, самые безумные чувства. Его щёки горели, и он чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Почему ты покраснел, Гарри? — Голос Тома был низким и ровным, но в нём сквозила тонкая, едва уловимая нотка насмешки, смешанной с чем-то новым, почти… игривым. Гарри покраснел ещё больше, чувствуя, как жар приливает к самым кончикам ушей. Он сжал кулаки под столом, отчаянно пытаясь придумать хоть какое-то объяснение. Но никаких слов не приходило на ум. И тогда Том засмеялся. Это был не холодный, бездушный смех Волдеморта. Это был мелодичный, низкий, почти чарующий смех, который наполнил столовую. Он был совершенно прекрасен и мил, и Гарри залип на нём, забыв обо всём на свете. Это был смех, который Гарри никогда не слышал от него, и который вызывал в нём странное, необъяснимое чувство нежности. — Мне… мне снились сны. Обычные сны. Но я хорошо помню последний. Том перестал улыбаться, его взгляд стал серьёзным, но в нём всё ещё мерцал огонёк нового интереса. — Расскажи, — коротко велел он, и в его голосе теперь не было ни тени насмешки, только чистое любопытство. Гарри глубоко вздохнул, собираясь с духом. Рассказать о таком сне… ему было неловко, но что-то заставляло его это сделать. — Я… я бегал босиком по пляжу. По песку. А потом я увидел тебя. Ты сидел на песке, тоже босой, и ты… улыбался мне. Гарри замолчал, чувствуя, как его щёки снова пылают. Он осмелился поднять взгляд на Тома. Лицо Лорда было непроницаемым, но в его красных глазах Гарри увидел глубокую, почти гипнотизирующую сосредоточенность. Том слушал каждое слово, словно впитывая их. — Покажи мне этот сон, Гарри, — произнёс Том, и его голос был тихим. — Покажи его мне. Гарри смотрел на Тома, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Легилименция. Это было так интимно. Но в глазах Тома не было той привычной хищной жажды, лишь странное, почти умоляющее любопытство. И Гарри, к своему собственному удивлению, согласился. Он чувствовал, что хочет это сделать. — Хорошо, — прошептал Гарри. — Но… осторожно. Том кивнул, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с предвкушением. Он медленно протянул руку. Гарри, набрав в лёгкие воздух, приготовился. Когда Том коснулся его виска кончиком пальца, Гарри почувствовал лёгкое покалывание, а затем — мгновенное погружение. Образы хлынули, яркие и живые. Сначала, как и во сне, были расплывчатые картины Хогвартса, смеющихся Гермионы и Рона, Сириуса, Лили и Джеймса. Том видел эти воспоминания, но его внимание было сосредоточено на последних, самых ярких образах. И вот, они оказались на пляже. Том стоял рядом с Гарри, погруженный в его сознание, чувствуя тёплый песок под ногами, слыша шум прибоя, ощущая лёгкий солёный ветер на лице. Он чувствовал безмятежность и свободу, которые исходили от Гарри в этом сне. Он видел, как Гарри бегает по краю воды, такой лёгкий и счастливый, каким Том никогда не видел его наяву. Затем Гарри повернул голову, и Том увидел себя. Он видел себя глазами Гарри: сидящего на песке, с растрёпанными волосами и улыбкой на лице. Это была искренняя, мягкая улыбка, такая, которую он никогда не показывал никому. Улыбка, которую он даже не помнил, чтобы когда-либо ощущал на своём лице. И в этот момент Том почувствовал, как жар приливает к его лицу. Он видел, как он протягивает руку Гарри, и в этом жесте было нечто такое нежное и приглашающее, что Том почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он видел, как Гарри в его сне улыбается в ответ, и в этом взгляде была надежда и… нежность. Том ощущал каждую мысль Гарри, каждое его чувство в этот момент: удивление, смущение, неверие, но в то же время странное, необъяснимое влечение. Он видел себя в глазах Гарри не как монстра, а как человека, способного на улыбку, на покой, на нежность. Это было шокирующе. Для Тома быть увиденным таким образом, быть желанным в такой искренней форме, было совершенно новым, почти пугающим опытом. Он вышел из разума Гарри так же плавно, как и вошёл. Комната, столовая, стол – всё вернулось на свои места, но воздух между ними стал наэлектризованным. Гарри сидел, тяжело дыша, его лицо было пунцовым. Он не отводил взгляд от Тома. В его глазах читались стыд, смущение, но также и облегчение от того, что теперь всё было открыто. Том, всё ещё немного покрасневший, медленно выдохнул. Его обычно холодное лицо теперь выражало сложную палитру эмоций, от удивления до чего-то, что можно было истолковать как глубокое, взволнованное осознание. — Я… я никогда… не видел тебя таким, — прошептал Гарри, его голос был едва слышен, но полон искренности. — Таким улыбающимся. Таким расслабленным. Услышав это, Том почувствовал неожиданное желание быть более раскрепощённым рядом со своим супругом. Гарри доверился ему, показал ему свой сон, дал прочувствовать свои эмоции. Это была беспрецедентная степень близости, которую Том никогда ни с кем не делил. И ему это нравилось. Ему нравилось, что Гарри видел его таким, и ему нравилось, что он мог позволить себе быть таким перед Гарри. Том поднялся со своего стула, медленно, почти гипнотически. Гарри не отводил от него взгляда, его глаза расширились от предчувствия. Том подошёл к нему, его красные глаза были прикованы к зелёным, словно мир сузился до этих двоих. Он чувствовал биение своего сердца, непривычно сильное и быстрое. Он склонился над Гарри, медленно, давая ему возможность отстраниться. Его дыхание коснулось лица Гарри, тёплого и слегка пахнущего травами от зелья. Гарри не шевелился. Он был напуган, но в его глазах читалось и невысказанное, сильное желание. Он тоже этого хотел. — Могу я… — Том произнёс это почти шёпотом, его голос был низким и хриплым от нахлынувших эмоций. Его взгляд опустился на приоткрытые губы Гарри. — Могу я поцеловать тебя, Гарри? Гарри вздрогнул. Его зрачки расширились, и по его лицу пробежала тень борьбы: страх против желания. Он выглядел напуганным, но его глаза не отводились от Тома. И, что было самым очевидным, он не отстранился. Его тело было напряжено, но оно не двигалось. Гарри не мог произнести ни слова. Его горло пересохло, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В его глазах отражалась внутренняя борьба: инстинктивный страх перед Темным Лордом против этого нового, подавляющего желания, которое вызывал в нём этот, изменившийся Том. Он смотрел в красные глаза Тома, видя в них не только ожидание, но и ту же самую борьбу, ту же самую неуверенность, что и в себе. Этот Том, который просил разрешения, который проявлял заботу, который смеялся так по-человечески, был не тем монстром, которого он знал. И, возможно, именно это "не то" делало его таким притягательным. Губы Гарри слегка приоткрылись. Он не сказал "да", но его тело, его взгляд, его дрожащее дыхание – всё говорило за него. Он наклонил голову чуть вперёд, совсем немного, но этого было достаточно. Это было молчаливое согласие, акт безумного, но искреннего доверия. Том понял. Он медленно закрыл глаза, словно смакуя этот момент, а затем наклонился ещё ближе. Его губы, обычно тонкие и твёрдые, коснулись губ Гарри. Это был нежный, осторожный, почти робкий поцелуй, словно Том боялся разбить что-то хрупкое. Его губы были мягкими и тёплыми, они касались легко, исследуя, ожидая ответа. Гарри почувствовал, как по его телу пробегает дрожь. Это было странно, непривычно, но одновременно и сладко. Он почувствовал, как внутри него что-то отпускает, какая-то давно скопившаяся напряженность. Он медленно, почти инстинктивно, ответил на поцелуй, приоткрыв губы чуть шире. Том почувствовал этот ответ. Он издал низкий, гортанный звук, похожий на вздох облегчения, и его рука поднялась, чтобы нежно прикоснуться к щеке Гарри. Его большой палец погладил кожу, посылая по телу Гарри волну мурашек. Поцелуй стал чуть глубже, чуть увереннее, но всё ещё оставался нежным, полным исследования и нового, трепетного чувства. В этот момент, когда их губы были сомкнуты, а разум Гарри был полностью захвачен этим совершенно новым ощущением, он забыл о браке, о параллельных мирах, о Роне, о Министерстве, обо всём. Существовал только этот момент, этот поцелуй, и это невероятное, необъяснимое влечение к человеку, который когда-то был его заклятым врагом. Когда Том медленно отстранился, Гарри почувствовал лёгкую потерю. Он открыл глаза, и его взгляд встретился с красными глазами Тома, которые теперь горели глубоким, сложным чувством. В них была нежность, которую Гарри никогда не ожидал увидеть в глазах Волдеморта, и триумф. Гарри чувствовал себя потрясённым. Его губы покалывало, и по всему телу разливалось непривычное тепло. Он не знал, как реагировать. Это было так далеко от всего, что он когда-либо переживал. От ненависти, от борьбы, от страха. Он осознавал, что сделал шаг, который навсегда изменил их отношения. Он ответил на поцелуй Тома, и в этом ответе было больше, чем просто принятие. Было желание, было влечение, было начинающееся чувство, которое он так отчаянно пытался подавить. Том не отводил взгляда. Он медленно убрал руку с щеки Гарри, но не отошёл. На его лице появилась слабая, почти незаметная улыбка, но она была такой же искренней, как и та, что приснилась Гарри на пляже. — Ты… — Гарри наконец смог выдавить слово. Он не знал, что сказать. Сказать, что это было неправильно? Его сердце протестовало. Сказать, что это было хорошо? Разум отказывался это принять. Том лишь слегка склонил голову, его взгляд стал мягче. Он словно давал Гарри время осмыслить произошедшее, не давил на него, не требовал ничего. Это было так нехарактерно для него, и это лишь сильнее сбивало Гарри с толку. Гарри почувствовал, как его щёки снова заливаются румянцем, но на этот раз это был румянец не от стыда, а от смешения смущения и чего-то похожего на возбуждение. Он смотрел на Тома, и в его глазах читались тысячи вопросов, на которые пока не было ответов. Что это значит? Что будет теперь? — Гарри, — наконец произнес Том, его голос был низким и ровным. — Я понимаю, что это... необычно для тебя. Для нас обоих. Гарри кивнул, его взгляд был прикован к Тому. Он чувствовал, как его сердце всё ещё стучит где-то в горле. — Я… я не знаю, что сказать, — прошептал Гарри. — Это… это просто… Он запнулся, пытаясь найти нужные слова. "Неправильно"? "Странно"? "Приятно"? Все эти слова казались одновременно правдивыми и недостаточными. Том сделал шаг ближе, остановившись так, что Гарри мог почувствовать легкое тепло его тела. Он не касался его, лишь его присутствие было почти осязаемым. — Не говори ничего, если не готов, — мягко сказал Том. — Я не требую немедленных ответов. Но я хочу, чтобы ты знал… этот поцелуй не был ошибкой. Я хотел этого. И я чувствую, что и ты тоже. Гарри вздрогнул от этих слов. Они были такими прямыми, такими честными. Они разрушали последние барьеры его отрицания. Да, он хотел. Он хотел этого так сильно, что это пугало его до глубины души. Он поднял взгляд на Тома, и впервые после поцелуя в его глазах появилась не только борьба, но и какое-то странное, неуверенное принятие. — Я… да, — выдохнул Гарри, его голос был чуть громче, чем раньше. — Я тоже. Признание висело в воздухе, меняя атмосферу между ними. Оно было хрупким, едва ощутимым, но оно было там. Том, казалось, задержал дыхание, а затем выдохнул, и его лицо озарилось той самой мягкой, почти мальчишеской улыбкой, которую Гарри видел в своем сне, и которая наяву принадлежала только ему. — Хорошо, — просто сказал Том. И в этом одном слове было столько облегчения, столько обещания, что Гарри почувствовал, как что-то внутри него оттаивает. Том протянул руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулся его подбородка, слегка приподнимая его лицо. Его большой палец медленно погладил нежную кожу. Гарри не отстранился. — Мы не будем спешить, Гарри, — произнес Том, его голос был тихим, почти убаюкивающим. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Чтобы ты понимал, что я не буду принуждать тебя ни к чему. У нас есть время. Это было невероятно. Гарри почувствовал, как его глаза наполняются влагой. Он моргнул, пытаясь сдержать непрошеные слезы. — Завтрак ждет, — Том легонько сжал его подбородок, а затем отпустил. Он отошел на шаг, давая Гарри пространство. — Сегодня будет долгий день. Гарри кивнул, всё ещё немного ошеломленный. Он посмотрел на стол, на привычные блюда, но теперь всё казалось другим. Воздух в столовой, который раньше казался таким тяжелым, теперь был наполнен каким-то невероятным напряжением, но это напряжение было... сладким. Том занял своё место напротив. Они начали есть, и молчание снова опустилось между ними, но теперь это было другое молчание. Гарри чувствовал на себе взгляды Тома – проницательные, но теперь и заботливые. Он видел, как Том время от времени поглядывает на него, словно убеждаясь, что он в порядке, что он не исчезнет. И Гарри, к своему удивлению, чувствовал в этом не контроль, а странную форму поддержки.

***

После завтрака Том вернулся в свой кабинет. Внешне он оставался воплощением спокойствия и абсолютного контроля. Однако внутри него бушевал целый вихрь непривычных эмоций. Вкус губ Гарри всё ещё не исчез, и Том постоянно ловил себя на мысли, что его внимание рассеяно. Он, Темный Лорд, отвлекался на такие эфемерные вещи, как воспоминания о поцелуе. Это было одновременно и раздражающе, и невероятно маняще. Обед, как и завтрак, прошёл в необычном для них молчании. Гарри ел немного больше, чем обычно, и это было для Тома важным знаком. Он чувствовал, как Гарри постепенно оттаивает, и это наполняло его странным, почти трепетным удовлетворением. Внезапно, тишину кабинета нарушило лёгкое, вежливое покашливание. Том, привыкший к полному уединению и дисциплине своих слуг, нахмурился. Он не давал никому разрешения входить. Он медленно поднял голову, его красные глаза скользнули по кабинету. Его взгляд остановился на большом, богато украшенном пейзаже в тяжёлой раме, висящем на стене справа от рабочего стола. Это была одна из картин, связанных с портретной галереей поместья Малфоев. И там, в самом центре холста, у старинной дубовой рощи, стоял Абраксас Малфой. Он выглядел так же, как и всегда в этих портретах: сдержанно элегантный, с лёгкой, немного насмешливой улыбкой на губах и знакомой искоркой в глазах. Абраксас был его первым и, возможно, единственным настоящим другом в годы становления, в те времена, когда Том Реддл только начинал собирать свои силы. Он был одним из немногих, кто видел в Томе не только будущего лидера, но и что-то человеческое. Абраксас умер от драконьей оспы всего пару лет назад, когда Том ещё не полностью восстановил себя, не собрал частички своей души воедино. Тогда безумие ещё не отступило полностью, и Том не мог по-настоящему оплакать друга. — Абраксас, — произнес Том, в его голосе прозвучало неожиданное тепло, почти непривычное для него. — Я рад тебя видеть. Абраксас легкомысленно пожал плечами, его глаза слегка прищурились. — Том, ты был настолько поглощён своими свитками, что я уже и не надеялся привлечь твоё внимание! — ответил Абраксас, его голос, доносящийся из картины, был слегка приглушенным, но отчетливым. — Чем же ты был так занят, что у тебя даже не было времени на разговор со старым другом? Том слегка откинулся на спинку стула, откладывая пергамент. Он взглянул на портрет Абраксаса, и в его взгляде читалась глубокая привязанность, которую он никогда не показывал никому другому. — Я был занят одним проектом, — начал Том, подбирая слова. — Это связано с Гарри. Я работал над зельем для него и закончил ещё вчера. Абраксас поднял бровь, и его усмешка стала шире. — С Гарри? Неужели Мальчик-Который-Выжил требует такой концентрации твоего внимания, Том? Я полагал, он должен быть лишь хорошим дополнением и твоей поддержкой на политической арене. Том вздохнул, и это был необычайно человеческий звук для него. — Он… он страдал от кошмаров. Глубоких, изнуряющих. Тех, что не давали ему покоя. Я нашёл древний рецепт зелья сна без сновидений, и он… он подействовал. На лице Абраксаса появилось выражение истинного удивления, затем оно сменилось заинтересованностью. — Подействовал? — переспросил Абраксас. — И ты потратил своё время, Том, на такого рода… заботу? Почему это стало для тебя столь важным? Ты ведь всегда был прагматичен. Том встал, подошёл к картине и остановился прямо перед ней, словно Абраксас был живым. Он глубоко задумался, ища слова для выражения того, что сам ещё не до конца понимал. — Это… сложнее, чем просто выгода, Абраксас, — медленно произнес Том. Он посмотрел на портрет, словно исповедуясь старому другу. — Когда я смотрю на него, я вижу не только того, кто противостоял мне. Я вижу… уязвимость. И нечто чистое, что я сам давно утратил. Он пробуждает во мне заботу. Абраксас молчал, его глаза на картине были прикованы к Тому. — Его боль… она напоминает мне мою собственную, — продолжил Том, его голос стал чуть тише, почти неразличимым. — Одиночество. Отчуждение. То, что я чувствовал в приюте. Он не осознаёт этого, но его страдания… они отзываются во мне. И я… я хочу это исправить. Я хочу, чтобы он спал спокойно. Чтобы он больше не чувствовал себя изгоем. Я хочу защитить его. В голосе Тома не было обычной властности, лишь удивительная искренность. Абраксас внимательно слушал, и на его лице появилось выражение глубокого понимания. — Защитить, — повторил Абраксас, его голос был мягок. — Том, я уже и не надеялся, что у тебя может появиться возлюбленный. Тот, о ком ты будешь заботиться. С самой школы ты не обращал ни на кого внимания. Твоя сила была твоей единственной страстью. Том почувствовал, как его лицо снова наливается жаром, но теперь он не испытывал смущения. Он чувствовал облегчение. Абраксас понял его. — Пожалуй, это так, — признал Том, его взгляд опустился. — Он особенный для меня человек, Абраксас. Он меняет меня. Таким образом, который я сам не мог предвидеть. Абраксас на картине слегка улыбнулся, его взгляд был полон доброты и мудрости. — Возможно, это и к лучшему, Том, — произнес он. — Даже для Темного Лорда необходимо иметь что-то, что согревает душу. Я счастлив, что ты нашел это. В лице Гарри Поттера. Том кивнул. Он посмотрел на Абраксаса, и в его глазах читалась глубокая благодарность к старому другу, который, даже из-за рамки картины, понимал его лучше, чем кто-либо другой в этом мире.

***

Вечер опустился на поместье, принося с собой прохладу и умиротворение. Том находился в своём кабинете, занимаясь последними делами дня. Его мысли то и дело возвращались к разговору с Абраксасом, а затем к Гарри. Слова старого друга, его поддержка, словно одобрение, укрепили в Томе эти новые, непривычные чувства. Чувства, которые он теперь не пытался подавлять, а, напротив, принимал как часть себя. Тихий стук в дверь отвлёк его от пергаментов. — Войдите, — произнёс Том, и его голос был необычайно мягок. Дверь бесшумно отворилась, и в проёме появился Гарри. — Можно? — тихо спросил Гарри, указывая на кресло у камина, в котором обычно сидел Том. Том кивнул, его губы изогнулись в едва заметной, но искренней улыбке. — Конечно, Гарри. Я как раз собирался разжечь огонь. Гарри прошёл к камину и опустился в мягкое кресло. Том подошёл, взмахнул палочкой, и в очаге тут же заплясали яркие языки пламени, отбрасывая золотистые блики на стены, уставленные книжными шкафами. Тепло камина быстро наполнило комнату, создавая уютную, почти интимную атмосферу. Том занял второе кресло напротив Гарри, предлагая ему чашку чая, которую незаметно приготовил для них домовик. Гарри принял её, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Гарри не отдёрнул руку. Том ощутил лёгкое покалывание в кончиках пальцев, от которого внутри разлилось приятное тепло. Некоторое время они сидели в молчании, слушая потрескивание дров. Гарри отпил чай, его взгляд был задумчивым. Том наблюдал за ним, наслаждаясь покоем этого момента, редким для его вечно беспокойного существования. — Том, — наконец произнёс Гарри, его голос был тихим, почти шепотом. — Расскажи мне о своей жизни до Хогвартса. Том слегка удивился такому вопросу, но тут же понял, что Гарри отвечает на его собственное, невысказанное любопытство. Он вспомнил свои разговоры с Гарри на кухне. Это был своего рода обмен. — Моё детство…, — начал Том, его голос стал чуть глубже, вспоминая давно минувшие дни. — Я вырос в приюте. Среди маглов. Гарри вздрогнул, его глаза расширились от удивления. — В приюте? Волдеморт, да и Дамблдор никогда не говорили мне об этом. Том слегка прищурился, в его взгляде мелькнуло раздражение при упоминании Дамблдора, но он тут же подавил его. — Естественно, Дамблдор не стал бы вдаваться в подробности. А моя… «предыдущая версия» вряд ли интересовалась тем, чтобы делиться с тобой своей слабостью. Моя мать, Меропа Гонт, была волшебницей. Она опоила моего отца, магла, Амортенцией. А потом, когда забеременела, перестала давать ему зелье, надеясь, что он останется с ней. Он, конечно же, ушёл. Бросил её, как только действие зелья прошло. Она умерла, родив меня. Гарри молчал, его лицо было полно сочувствия и глубокого понимания. — Значит, у тебя тоже было не самое счастливое детство? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее понимание. — Меня определенно не любили, — подтвердил Том. — Боялись. Я был… другим. Странным. И я знал, что они мне не рады. Я чувствовал себя изгоем. Еще в детстве я обнаружил, что могу говорить со змеями. Это был мой секрет. Они были моими первыми… слушателями. Гарри кивнул, его взгляд был прикован к пламени. — Ты ведь наследник Слизерина. Это понятно. А другие дети? Как они относились к тебе? Том усмехнулся, но в этой усмешке не было обычной насмешки, скорее горечь, смешанная с мрачным удовлетворением. — Старшие мальчики всегда издевались надо мной. Сначала потому что я был тихим и замкнутым. Потом, когда я пошел в магловскую школу, потому что я был умнее их. Они называли меня странным. Фриком. Точно так же, как твои родственники. Гарри почувствовал, как что-то сжалось у него в груди при этих словах. Том протянул руку и очень осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся руки Гарри, лежащей на подлокотнике кресла. Его прикосновение было лёгким, утешающим. Гарри не отдёрнул руку. — И что ты делал? — тихо спросил Гарри, его глаза не отрывались от Тома. — Когда я научился управлять своей магией, они пожалели о своём поведении, — произнёс Том, и в его голосе прозвучала нотка стальной решимости. — Я заставил их плакать. Я насылал на них кошмары. Пугал их вещами, которые они не могли объяснить. Заставлял их признать, что я сильнее. Что я не обычный. Они начали меня бояться. Это было… освобождающе. Гарри вздрогнул. Том рассказывал об этом так откровенно, без хвастовства, но и без сожаления. Он видел боль в этих воспоминаниях, но и его гордость за обретенную силу. — И когда мне исполнилось семнадцать, я нашёл своего отца, — продолжил Том, его голос стал чуть холоднее, возвращаясь к предыдущей теме. — И убил его. И его родителей тоже. Они были просто маглами, которые отказались от меня. Оставили расти в приюте, пока сами жили в достатке. Гарри не оправдывал, но понимал его. Он чувствовал эту глубокую, общую боль отчуждения, которая связала их, несмотря на все их различия и поступки. — А Хогвартс? — спросил Гарри, пытаясь сменить тему, но их руки всё ещё были рядом. — Хогвартс был моим домом, — сказал Том, и в его голосе прозвучала ностальгия, которой он никогда никому не показывал. — Моим настоящим домом. Местом, где я был признан. Где я был силён. Я был лучшим студентом. Отличником по всем предметам. Гарри усмехнулся. — Это очевидно. Твои знания говорят сами за себя. У меня тоже всё было неплохо. Особенно по Защите. — Я не сомневался, — Том улыбнулся. Это была искренняя, тёплая улыбка, которая меняла его лицо, делая его почти красивым. — Ты всегда был одарённым. — Но я никогда не был отличником, как ты, — признал Гарри. — По зельеварению у меня было "Выше Ожидаемого", но это из-за Снейпа. Он всегда придирался. При упоминании Снейпа Том чуть заметно напрягся. Ревность снова кольнула его, но он подавил её. — Снейп не самый лучший преподаватель, — осторожно произнёс Том. Он не хотел испортить этот момент. — Но он мастер в своем деле. Он многому учился у меня. Гарри удивлённо поднял брови. — У тебя? — Да, — кивнул Том. — Когда он только вступил в наши ряды, я иногда обучал его. И он всегда был одним из моих самых талантливых соратников. Разговор потек свободно. Они говорили о преподавателях, о коридорах Хогвартса, о любимых и нелюбимых предметах. Том не углублялся в детали своих тёмных исследований, а Гарри не вспоминал о борьбе и битвах, которые привели его сюда. Они говорили о том, что их объединяло — о любви к магии, к знаниям, к этому миру, который они оба называли своим. Том рассказывал о своих исследованиях в библиотеке, о том, как он открыл Тайную Комнату. Гарри делился своими приключениями, о том, как они с Роном и Гермионой попадали в передряги, но всегда выходили сухими из воды. Постепенно разговор сместился к более личным моментам. — Ты помнишь свой первый раз в Косом переулке? — спросил Гарри, его глаза блестели от воспоминаний. — У меня это было что-то невероятное. Я никогда ничего подобного не видел. Том кивнул. — Да. Для меня это был мир, который я искал. Место, где я не был чужим. Постепенно усталость взяла своё. Гарри зевнул, прикрыв рот ладонью. — Прости, — пробормотал он. — Не извиняйся, Гарри, — Том мягко улыбнулся. — Я рад, что ты смог расслабиться. Он встал, и Гарри тоже поднялся. Том подошёл к Гарри, и в его глазах читалось глубокое, невысказанное желание. Он медленно поднял руку, его пальцы нежно коснулись щеки Гарри, а затем большим пальцем провёл по нижней губе. Гарри вздрогнул, но не отстранился. Его глаза смотрели прямо в красные глаза Тома, и в них была удивительная смесь доверия и предвкушения. — Спокойной ночи, Гарри, — прошептал Том, его голос был низким, почти мурлыкающим. Он наклонился и нежно поцеловал его в лоб. Гарри закрыл глаза, ощущая тепло губ Тома на своей коже. Он открыл их, когда Том отстранился. — Спокойной ночи, Том, — тихо ответил Гарри. Он повернулся и вышел из кабинета, чувствуя себя странно лёгким и умиротворённым. Том смотрел ему вслед, пока Гарри не исчез за дверью. Затем он снова сел в кресло у камина. Огонь медленно догорал, но тепло в его груди оставалось. Разговор с Гарри, их общее прошлое, их общая боль — всё это сделало его менее одиноким. И Том, к своему удивлению, понял, что это именно то, что ему было нужно.

***

Вечернее солнце уже не золотило высокие окна кабинета директора Хогвартса. За толстыми стенами замка витал привычный покой, но внутри, в обители Альбуса Дамблдора, воздух был наэлектризован. Северус Снейп стоял перед массивным столом, его чёрная мантия сливалась с тенями, отбрасываемыми бесчисленными приборами и портретами бывших директоров. Его обычное непроницаемое выражение лица было чуть более напряжённым, чем обычно, но это мог заметить лишь тот, кто знал его так же хорошо, как Альбус. Сам директор сидел за столом, его длинная серебристая борода покоилась на груди, а глаза, обычно сверкающие озорством, сейчас были серьёзными и проницательными. На столе лежал ворох пергаментов и вазочка лимонных долек, к которым он не притрагивался. — Что нового в штабе Лорда, Северус? — Голос Дамблдора был тихим, но в нём звенела стальная нотка. Снейп слегка кашлянул, прежде чем ответить, его голос был ровным, без единой лишней интонации. Он тщательно отбирал слова, помня о своём главном секрете — тайне Гарри. — По большей части, рутина, директор. Политические вопросы. Реформы, которые Волдеморт намерен внедрить. Он сосредоточен на реорганизации Министерства, изменении образовательной программы… Всё, что касается укрепления его власти и влияния. Дамблдор медленно кивнул, его взгляд скользнул по Северусу, словно пытаясь прочесть между строк. — А что насчёт законов, касающихся Тёмных Искусств? Собирается ли Том продвигать что-то в этом направлении? Он ведь всегда был одержим… этой стороной магии. Северус выдержал небольшую паузу. Эта тема была опасной, и он знал, как Дамблдор на неё реагирует. — Да, собирается. На последней встрече мы обсуждали ритуалы Благодарения Магии. Те, что проводились раньше на местах скопления силы. Вы, как глава Визенгамота, запретили их в тысяча девятьсот семидесятых. Темный Лорд намерен их восстановить. Он утверждает, что это поможет восстановить баланс и усилить магическое сообщество. Лицо Дамблдора мгновенно помрачнело. Его глаза вспыхнули ледяным огнём, и вся его обычно добродушная аура исчезла, уступив место холодной, непримиримой решимости. — Нельзя разрешить ему это сделать, Северус, — произнёс Дамблдор, и в его голосе прозвучала та же твёрдость, что и много десятилетий назад, когда он произносил приговор Грин-де-Вальду. — Ни в коем случае. Дамблдор отвернулся от Снейпа, его взгляд упал на пейзаж за окном, где уже зажигались первые звёзды. Мысли его унеслись вдаль, в прошлое, к тем временам, когда он сам был молод и полон амбиций, когда верил в "высшее благо" и в то, что магия может изменить мир. В его памяти всплыло лицо Геллерта. Молодого, харизматичного, гениального. Они были так похожи тогда – оба одарённые, оба жаждущие знаний и власти. Они мечтали о новом мировом порядке, где волшебники будут править маглами. Это казалось им таким праведным, таким необходимым. Но путь, выбранный Геллертом, был путём Тёмных Искусств. Ритуалы, заклинания, обещающие безграничную силу. Альбус был очарован, почти ослеплён его идеями, его мощью. Он помнил тот роковой день. Дуэль. Вспышки света, крики, хаос. И затем… тишина. Мёртвая тишина, когда он осознал, что Ариана погибла. Случайная жертва их гордыни, их безумия. Геллерт после этого... он изменился. Тёмные Искусства, которые он так жадно поглощал, поработили его. Они не просто давали силу, они искажали душу, превращая её в нечто холодное, безжалостное, одержимое жаждой контроля. Геллерт, некогда его возлюбленный, стал Темным Лордом, жаждущим поработить мир, нести "высшее благо" через террор и боль. Альбус сражался с ним не только из чувства долга, но и из боли от потери, из глубокого сожаления о том, к чему привели их общие идеи. Он видел, как Тёмные Искусства сожрали Геллерта, превратили его в чудовище. И Альбус поклялся, что никогда больше не позволит подобному произойти. Когда он впервые встретил Тома Реддла, мальчик был всего лишь ребёнком, но Альбус сразу увидел это. Та же искра. Та же амбиция. Та же склонность к жестокости. Том гордился своими способностями причинять вред другим детям. Он не сожалел о том, что повесил кролика над балкой, не чувствовал раскаяния, когда пугал других детей их худшими кошмарами. В его глазах не было ни грамма любви, ни грамма сожаления. Дамблдор видел в нём отражение Геллерта, но без той первоначальной харизмы, без той, казалось бы, "благородной" цели. Том был просто испорчен. Грязен. И Альбус был уверен, что Тёмные Искусства снова порабощают новую душу, ведя её к неминуемому злу. Он запретил ритуалы Благодарения Магии не просто так. Он знал, что они являются частью древней магии, что они могут давать силу. Но он также знал, что они размывают границы. Они стирают грань между добром и злом, между тем, что дозволено, и тем, что ведет к падению. Для Дамблдора Тёмные Искусства не были просто набором заклинаний или ритуалов. Это была болезнь. Искушение, которое разрушало тех, кто поддавался ему. Он видел это на примере Геллерта, на примере самого себя, когда он был молод и так легко поддался искушению власти. Альбус верил, что только чистая, светлая магия может принести истинное добро. Он был убеждён, что любая связь с Тёмными Искусствами неизбежно ведёт к безумию, к жажде контроля, к потере человечности. Он сам отказался от силы, от влияния, которые могли бы ему принести Тёмные Искусства, чтобы остаться чистым, чтобы бороться с теми, кто поддался. И теперь Том, второй Темный Лорд, хотел вернуть эти ритуалы. Это было неприемлемо. Это было опасно. Дамблдор был готов сражаться с этим со всем своим рвением, со всей своей мудростью. Он был готов пожертвовать всем, чтобы не дать Тёмным Искусствам снова захватить мир. Он повернулся к Снейпу, его глаза были полны решимости. — Мы должны остановить его, Северус. Любой ценой. Эти ритуалы… они открывают двери, которые должны оставаться закрытыми. Снейп смотрел на директора, его лицо было как камень. Он видел боль в глазах Дамблдора, видел его убежденность. Но он также видел ограниченность его восприятия, его упрямство. Альбус был великим человеком, но он был слеп к оттенкам, к серому. Для него существовало только белое и чёрное. И это было опасно. — Я понимаю, директор, — тихо сказал Северус. Он понимал, что спорить бесполезно. Дамблдор был убеждён в своей правоте до фанатизма. — Что мне делать? Дамблдор прищурился. — Узнай о дате, когда законопроект будет вынесен, Северус. Северус кивнул. Он знал, что ему придётся играть в свою собственную игру. Он будет искать информацию, но использовать её по-своему. Потому что он видел то, чего Дамблдор не видел. Он видел не только Темного Лорда, но и Тома Реддла. И он видел Гарри, который сейчас был в лапах этого человека. И Северус, в отличие от Дамблдора, не был так уверен, что Тёмные Искусства пожрали Реддла без остатка. Он видел, как его наставник меняется, становится прежним. И это давало ему надежду. — Северус, — голос директора стал мягче, почти задумчивым, но Снейп знал, что это лишь затишье перед бурей. — Когда ты в последний раз видел Гарри? Снейп внутренне напрягся. Вот оно. Самый опасный вопрос. — Недавно, директор. Он находился в поместье Темного Лорда. Дамблдор медленно кивнул, его голубые глаза изучающе смотрели на Снейпа. — Я начинаю сомневаться в мальчике, Северус. После происшествия в доме на Гриммо, когда Гарри занял сторону Волдеморта… Я задумался: а что если мальчик станет на сторону зла? Какой у нас тогда у всех будет выбор? Дамблдор встал, прошёлся по кабинету, его длинная мантия шелестела по полу. — Ещё на втором курсе Гарри, после того как он убил василиска, я внимательно изучил Дневник Тома Реддла. И узнал, что это был крестраж. Ты знаешь, что такое «крестраж», Северус? — Нет, директор. Я никогда не слышал о таких предметах. — Тогда я был, конечно, очень обеспокоен, но в то же время нисколько не удивлён. Том – чудовище. Кто еще, если не он, мог разорвать свою душу на кусочки в стремлении обрести бессмертие. Дамблдор остановился у книжного шкафа, его палец пробежал по корешкам старых книг. — Я сразу же начал искать книги о крестражах. Подумал, что, вероятно, Том создал больше, чем один. Затем я наведался к Горацию Слизнорту, своему старому другу. Рассказал ему всё о происшествии в Тайной комнате и о дневнике, который подверг студентов опасности. Мне удалось получить от него сведения, что Том спрашивал у него о возможности создать семь крестражей. Он повернулся к Снейпу, его взгляд был полон фанатичной решимости. — Тогда-то я и понял, что обязан их найти. Все до единого. Я изучал прошлое Тома, пересматривал все свои старые воспоминания, встречался с другими людьми, кто был знаком с ним в молодости, и просил поделиться их воспоминаниями. На шестом курсе Гарри я посетил старую лачугу Гонтов, но ничего там не нашёл. Я был уверен, что Том должен был спрятать крестражи в значимых для него местах. Дамблдор снова подошёл к окну, его глаза устремились в темноту ночи. — В конце концов, я обратил внимание на фотографию набережной из воспоминаний, которая висела у Тома в приюте. Это произошло прямо в конце зимы на седьмом курсе Гарри. Я отыскал то побережье лишь тогда, когда уже был заключен мирный договор с Томом. Я сомневался, Северус, что этот мир продлится долго. Я сомневался, что он прекратит убивать и пытать маглов и маглорожденных. Поэтому я решил, что должен отыскать все крестражи, чтобы на случай, если мирный договор будет нарушен — уничтожить все частички его души и поручить Гарри убить самого Темного Лорда. Голос Дамблдора затих, и в кабинете повисла тяжёлая тишина. — Но теперь… — проговорил он, и в его голосе прозвучала глубокая тревога, смешанная с горьким разочарованием. — Теперь я сомневаюсь, Северус. Я сомневаюсь, что этот глупый мальчишка, принявший сторону убийцы своих родителей, сделает это. Является ли он все ещё Избранным, или его свет уже померк? Снейп выдержал взгляд Дамблдора. Внутри него кипела ярость. "Глупый мальчишка, принявший сторону убийцы своих родителей…". Если бы Альбус только знал… но он не знал, и Северус был намерен сохранить этот секрет. Он не позволит Дамблдору использовать Гарри как простое орудие, тем более, когда Поттер находится в таком состоянии. — Выводы пока преждевременны, директор, — спокойно ответил Снейп, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушия. — Гарри Поттер молод и неопытен. Он мог быть… обманут. Дамблдор покачал головой, его лицо было сумрачным. — Обманут, или совращён, Северус. Я слишком хорошо знаю, как Тёмные Искусства проникают в души. И если Гарри, даже неосознанно, поддался им… Что ж, тогда нам придётся искать другие пути. Он снова посмотрел на Снейпа, и в его глазах появилось выражение стальной решимости, пугающей в своей чистоте. — Продолжай наблюдать, Северус. Ищи любую информацию о крестражах, которую Том мог бы хранить. И, самое главное, следи за Гарри Поттером. Если он действительно переходит на тёмную сторону, мы должны быть готовы к этому. Снейп поклонился. — Как прикажете, директор. Он повернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Дамблдор был готов пожертвовать всем ради "высшего блага", особенно тем, кто, по его мнению, поддался злу. Холодный, почти осязаемый гнев кипел в душе Северуса Снейпа, пока он трансгрессировал из Хогвартса. Слова директора, его слепая убеждённость в неизбежной порче, его готовность пожертвовать Гарри ради своей "высшей цели" — всё это отдавало отвратительным лицемерием. Альбус был слишком погружен в свои страхи и прошлое, чтобы увидеть правду. А правда была в том, что Гарри не был его пешкой, не был инструментом, и Северус не позволит, чтобы его таким сделали. Приземлившись в нескольких ярдах от защитного барьера поместья Темного Лорда и вытащив палочку, Северус сосредоточился. Из кончика его палочки вырвалась серебристая лань. — Гарри Поттер, — прошептал он, и голос его, обычно такой колкий, сейчас был наполнен необычной мягкостью. — Мне нужно срочно поговорить с тобой. Встретимся в саду, у пруда. Пожалуйста, приходи один. Это важно. Лань грациозно взмыла в воздух и исчезла в направлении поместья.

***

Гарри только что вернулся в свою комнату после долгого и неожиданно приятного разговора с Томом у камина. Тепло в груди всё ещё не остыло, а на лбу он ощущал лёгкое покалывание от поцелуя Тома. Он чувствовал себя странно умиротворенным, почти счастливым. Это было так далеко от его привычного существования, что казалось сном. Внезапно, знакомый патронус, который он давно не видел, скользнул в комнату. Он застыл в воздухе, а затем из него раздался голос Северуса Снейпа. Гарри нахмурился. Так срочно? И почему здесь? Он почувствовал лёгкое беспокойство. Конечно, он доверял Снейпу, но само его присутствие здесь ночью, в поместье Волдеморта, было весьма необычным. И требование прийти одному… Не раздумывая долго, Гарри тихо открыл дверь и, стараясь не привлекать внимания, спустился по лестнице, направляясь к выходу в сад. На улице уже совсем стемнело, лишь луна и редкие фонари освещали дорожки. Холодный ночной воздух приятно освежил его разгорячённое лицо. Тем временем в своём кабинете Том закончил с пергаментами и, ощущая необыкновенную лёгкость после разговора с Гарри, решил отправиться в свои покои. Но стоило ему подняться, как в кабинет беззвучно влетел один из его личных домовиков, маленький, сморщенный эльф с огромными ушами. — Хозяин, — пропищал домовик, низко кланяясь, — Хозяин Гарри покинул свою комнату. Он… он направился в сад. Брови Тома поползли вверх. В сад? В такой час? Неужели Гарри решил совершить ночную прогулку? Недоверие, которое Том так старательно подавлял, кольнуло его. Или это было что-то другое? Возможно, он всё ещё не до конца доверял Гарри. Или, что более вероятно, он просто не хотел, чтобы Гарри был в опасности. Когда Том вышел в сад, он увидел Гарри, идущего по тропинке к пруду. В его руке не было палочки, что немного успокоило Тома, но он всё равно оставался настороже. Через мгновение Гарри остановился у пруда, и из темноты выступила фигура в чёрном. Северус Снейп. Сердце Тома ёкнуло. Снейп? Что он здесь делает? И почему он встречается с Гарри тайком? Гнев вспыхнул в нём, горячий и жгучий, но Том заставил себя оставаться спокойным и слушать. — Профессор? Что случилось? — спросил Гарри, его голос был полон беспокойства. — Гарри, нам нужно поговорить, и это срочно, — голос Снейпа был необычайно серьёзен. — Я только что от Дамблдора. Он… он очень обеспокоен тобой. — Обеспокоен чем? — Гарри нахмурился. Снейп сделал шаг ближе, его голос понизился до едва слышимого шёпота, но для острого слуха Тома каждое слово было как удар. — Он сомневается в тебе. Сильно сомневается. После того случая в доме на Гриммо, когда ты помог Темному Лорду вернуть медальон. Он думает, что ты можешь предать нас. — Что? Но это бред! Я… я просто хотел… — Я знаю, Гарри, — перебил Снейп, его голос был полон усталой решимости. — Я пытался убедить его. Но он одержим своей идеей о том, что Тёмные Искусства развращают. Он считает, что Том – монстр, и ты, вступив с ним в какой-либо контакт, становишься таким же. Том, скрывавшийся в тени, сжал кулаки. Дамблдор. Всегда Дамблдор. Его проклятая мораль, его вечное осуждение. — Он… он не понимает, — прошептал Гарри, его голос дрожал. — Том… он изменился. Он… — Для Дамблдора Том Реддл всегда будет монстром, — перебил Снейп, его голос был полон горечи. — И любая близость с ним, по его мнению, означает твою собственную гибель. Гарри, он рассказал мне, что ищет остальные крестражи. Он уверен, что Темный Лорд никогда не изменится, и хотел уничтожить все частички его души, чтобы поручить тебе убить Темного Лорда. Гарри пошатнулся, словно его ударили. —Убить его? Но… но мир же заключён! — Он не верит в этот мир, Гарри, — голос Снейпа был полон боли. — Он уверен, что Том лишь ждёт подходящего момента, чтобы нарушить договор. И он сомневается, что ты, после всего, сделаешь это. Он думает, что ты слишком глуп, чтобы понять опасность, и что ты уже принял сторону убийцы своих родителей. Голос Снейпа эхом отдавался в ушах Тома. Реддл почувствовал, как мир вокруг него пошатнулся. Снейп знал о крестражах. Как? Только он сам, Дамблдор и, возможно, несколько самых доверенных Пожирателей Смерти, которых Том лично посвятил в тайну, знали об их истинной природе. Но Снейп? И не просто знал, а говорил об этом так, будто это нечто само собой разумеющееся. Гнев, который Том только что испытывал по отношению к Дамблдору, теперь смешался с ледяной яростью по отношению к Снейпу. Это было предательство. Откровенное, подлое предательство. Снейп, которого он считал своим самым верным слугой, своей тенью. Как он посмел? Это означало, что Снейп был двойным агентом, но не только его. Это было откровением, которое било сильнее, чем любое заклинание. — Он… он не может, — Гарри задыхался. — Для него ты уже на полпути, Гарри, — сказал Снейп, его голос был полон горечи, но теперь Том слышал в нём не только горечь, но и какую-то странную лояльность… лояльность к Гарри, а не к нему, Тому. — Он дал мне прямое указание: следить за тобой. И если он увидит, что ты действительно переходишь на тёмную сторону, он готов искать другие пути. Новая волна осознания накрыла Тома. Гарри знал. Знал, что Снейп шпион Дамблдора. Знал, что Снейп не лоялен Тому. И он держал это в тайне. Гарри был в курсе. Он молчал. Том доверял ему, открывался ему, делился с ним своими воспоминаниями, своей уязвимостью. А Гарри? Он скрывал это. Это была ложь. Внутри Тома боролись две противоположные эмоции. С одной стороны, ярость на предательство Снейпа и на Гарри, который знал об этом. С другой стороны, ужас за Гарри. Дамблдор был готов избавиться от него, если посчитает, что тот "пошёл по неверному пути". А Гарри, этот наивный, доверчивый мальчишка, даже не подозревал о всей глубине опасности, нависшей над ним. Он был так сосредоточен на своей обиде на Дамблдора, что не видел всей картины. Том медленно попятился назад, растворяясь в тенях. Ему нужно было время. Время, чтобы переварить услышанное. Он должен был действовать. Но как? Сначала ему нужно было понять мотивы Снейпа. И мотивы Гарри. Неужели Гарри действительно настолько глуп, чтобы не видеть, что Снейп может играть в двойную игру? Том ощутил холодную решимость, которая всегда появлялась в нём в моменты кризиса. Он не позволит Дамблдору навредить Гарри. Не после всего, что между ними произошло. Не после того, как он позволил себе почувствовать что-то к этому мальчику. Он вернулся в кабинет, его лицо было бледным и напряжённым. Портреты на стенах, казалось, молча наблюдали за ним. Том налил себе огневиски, залпом осушив бокал. Ему предстояло принять решения. Очень сложные решения. И первое из них касалось Снейпа.