Мир, где ты другой

"Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы

явным, ни сокровенного, что не открылось бы

и не было бы обнаружено."

Гарри материализовался в холодной, незнакомой пустоте. Воздух в поместье, обычно пропитанный тяжёлой, древней магией, казался теперь удушливым, спертым. Он стоял посреди огромного зала, где обычно принимал пищу, но его не интересовали ни высокие потолки, ни витиеватые узоры на стенах, ни даже привычные силуэты темной мебели. В ушах всё ещё звенели голоса Колина и Парвати, их слова жгли его, словно раскалённое железо. Волдемортова подстилка Эти слова, словно занозы, впивались в его разум, вызывая цепную реакцию. Дыхание стало прерывистым и мелким, грудь сжалась, словно в тисках. Холодный пот выступил на лбу, а руки затряслись. Это было не просто унижение; это было повторение кошмара, который преследовал его до того, как он оказался здесь. Голова закружилась, зал поплыл перед глазами, и Гарри рухнул на колени, пытаясь вдохнуть воздух, которого, казалось, не было. Паническая атака накрыла его с головой, как волна ледяной воды. Его сердце забилось в бешеном ритме, отбивая сумасшедший такт где-то в горле. Каждый вдох был болезненным, словно лёгкие отказывались наполняться. Перед глазами заплясали черные точки, а слух заполнил нарастающий гул. Воспоминания, которые он так отчаянно пытался запереть глубоко внутри, вырвались наружу, нахлынув с такой силой, что он застонал, обхватывая голову руками. Ему снова восемнадцать. Он сидит в пыльной комнате, предоставленной ему "для досуга", но на самом деле являющейся золотой клеткой. Ему приказано "участвовать" в собраниях, где его выставляют как трофей, как доказательство триумфа Волдеморта. Пожиратели Смерти смотрят на него с брезгливостью и насмешкой, а их голоса шепчут: "Мальчик, который выжил… а теперь просто мальчик, который лёг под Тёмного Лорда." Его заставляют появляться на публичных мероприятиях, всегда под надзором, всегда рядом с Волдемортом. Люди на улицах отворачиваются или бросают на него такие же взгляды – смесь презрения, жалости и отвращения. Старые ведьмы и волшебники, когда-то приветствовавшие его как героя, теперь шипят: "Как можно было так опозориться? Продался убийце собственных родителей! Подстилка! Срам для всего магического мира!" Ему приходилось притворяться, улыбаться, кивать, чтобы выжить. Ему приходилось молчать, когда его называли предателем, потому что у него действительно не было выбора. Если бы он сопротивлялся, он бы умер. И тогда никто не смог бы его спасти, никто не узнал бы правды. Каждый день был борьбой, каждый час – пыткой притворяться тем, кем он не был, и игнорировать слова, которые выжигали на его душе клеймо предателя. "Он продался… он выбрал сторону зла… он лёг под убийцу…" Голоса сливались в невыносимый хор, оглушая его, заставляя его чувствовать себя ничтожеством, безвольной куклой в руках монстра. Память об этих днях была настолько яркой, настолько реальной, что Гарри почувствовал, как желудок сводит судорога. Его начало тошнить. Он склонился, его тело сотрясали рыдания. Ему казалось, что он задыхается, что воздух вокруг него сгущается, превращаясь в плотную, невидимую субстанцию, которая не даёт ему дышать. Он цеплялся руками за пол, его пальцы царапали холодный камень, пытаясь найти хоть какую-то опору. В голове крутилась одна мысль: это никогда не кончится. Он сбежал из той реальности, но кошмар пришёл за ним сюда. Люди и здесь, в этом мире, будут считать его "подстилкой", "предателем". Он навсегда заперт в этом бесконечном цикле унижения. Он скрючился на полу, его тело превратилось в дрожащий комок. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с холодным потом. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, словно маленький ребёнок, потерявшийся в огромном, враждебном мире. Единственным желанием было исчезнуть, раствориться, перестать чувствовать эту невыносимую боль. Ему казалось, что стены давят на него, что потолок опускается, пытаясь раздавить его. Зрение помутнело окончательно, и мир вокруг него стал лишь пятнами тьмы и искажённого света. Он задыхался. Ему казалось, что его горло сжалось до размеров булавочной головки. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, но лёгкие отказывались повиноваться. Он был пойман. Пойман здесь, пойман своими воспоминаниями, пойман этим старым, ужасным проклятием, которое его преследовало. Следующая неделя для Гарри стала сплошным размытым пятном. Дни слились в один бесконечный, давящий мрак. Паническая атака оставила его полностью эмоционально истощённым, опустошённым до самых глубин души. Он не чувствовал ничего, кроме ноющей, тупой боли, которая разливалась по всему телу и сознанию. Он не выходил из своих апартаментов. Комнаты, некогда казавшиеся слишком роскошными и чужими, теперь стали его крепостью и одновременно тюрьмой. Он проводил часы, лёжа на кровати, уткнувшись лицом в подушку, или просто сидя на полу, глядя в одну точку невидящим взглядом. Ему было безразлично абсолютно всё. Хотелось только одного — чтобы его оставили в покое, чтобы мир просто исчез, растворился, перестал существовать. Еда, которую Кики, крошечная, всегда обеспокоенная домовушка, приносила ему несколько раз в день, оставалась почти нетронутой. Гарри лишь изредка, когда голод становился совсем невыносимым, брал маленький кусочек хлеба или фрукт, но вкус еды казался пресным, безжизненным, как и всё остальное. Кики появлялась бесшумно, её большие печальные глаза с тревогой смотрели на Гарри. Она пыталась что-то бормотать, предлагала помощь, но Гарри лишь отмахивался, его голос был слишком слаб, чтобы ответить. В конце концов, Кики просто оставляла поднос и исчезала, её маленькое сердечко сжималось от безысходности. Письма от Гермионы, которые поначалу были настойчивыми, а потом становились всё более редкими и осторожными, оставались запечатанными. Они лежали на прикроватной тумбочке, словно маленькие белые камни, напоминающие о мире, который он потерял и который, как он теперь понимал, не хотел его видеть. Ему было физически противно от одной мысли о том, чтобы взять перо и попытаться объяснить что-либо Гермионе. Что он мог сказать? "Привет, Гермиона, меня здесь называют подстилкой Волдеморта, и мне нечем крыть, потому что, если честно, они не так уж неправы"? Нет. Он не мог. Ему было противнее всего от самого себя. От своей слабости, от своего бессилия, от того, что он оказался в знакомой ситуации, из которой, казалось, не было выхода. Каждое утро он просыпался с тяжёлым чувством обречённости. Сны были смутными, наполненными голосами осуждения и образами той, прежней жизни. Он не спал по-настоящему, лишь проваливался в полузабытьё, из которого выныривал таким же измученным. Душ, если он его принимал, не приносил облегчения, лишь ненадолго смывал липкое ощущение собственной никчёмности. Иногда он ловил себя на том, что просто смотрит в окно. За окном простирался огромный, ухоженный сад поместья, залитый солнечным светом. Он видел домовиков, снующих по аллеям, слышал щебетание птиц. Мир продолжал жить, дышать, но Гарри чувствовал себя полностью отрезанным от него. Он был словно привидение в собственном теле, наблюдающее за жизнью со стороны, не имея сил или желания участвовать. Мысль о Томе вызывала странную, сложную смесь чувств. Он не хотел видеть его. Не потому, что боялся, а потому, что его присутствие напоминало о его собственной унизительной ситуации, о том, что он теперь "принадлежал" Темному Лорду. Том был источником его нынешнего положения, даже если этот Том был "другим". И всё же, в глубине души, когда паническая атака утихла, Гарри чувствовал странную, иррациональную потребность в его присутствии, в его силе. Том был единственным, кто видел его в такой слабости и не отвернулся. Единственным в этом доме, кто знал часть его тайны. Но это осознание лишь усиливало его отвращение к самому себе. Гарри был заперт. Заперт не только в этих комнатах, но и в ловушке своего собственного разума, своих воспоминаний и своего безнадёжного положения. И казалось, что он никогда не выберется.

***

За пределами апартаментов Гарри жизнь в поместье текла своим чередом, но для Тома она приобрела совершенно иное измерение. Его дни были по-прежнему забиты совещаниями, приказами и управлением разрастающейся империей, но теперь под этой внешней оболочкой абсолютного контроля и безразличия таилась непривычная тревога. Том продолжал восстанавливать давно утраченный рецепт старинного зелья сна без сновидений. Это была кропотливая, требующая невероятной концентрации и знаний работа. Каждая строка из древних фолиантов, каждая пыльная иллюстрация в позабытых гримуарах тщательно изучалась и проверялась. Ему требовались редчайшие ингредиенты, некоторые из которых приходилось добывать из самых отдаленных и опасных уголков мира. Но Том был одержим этой задачей. Ночи Гарри, наполненные кошмарами и мучительным беспамятством, были прямым напоминанием о его собственных грехах, совершенных в другой реальности. Он, Темный Лорд, привык контролировать всё, и теперь сама мысль о том, что что-то, связанное с его супругом, находится вне его контроля, была невыносима. Он хотел дать мальчишке покой, наполнить его ночи сном, а не бесконечными ужасами. Это было не проявление доброты в обычном понимании, а скорее попытка искупить, контролировать последствия своих прошлых действий и уменьшить страдания того, кто теперь был неразрывно связан с ним. Каждый день Том периодически спрашивал домовиков о Гарри. Обычно он вызывал Кики, зная, что именно она была рядом с мальчишкой после того момента на балу. — Чем занимается хозяин Гарри, Кики? — спрашивал он, его голос был ровным, но в нём сквозила едва уловимая напряжённость, которую Кики, как чуткая домовиха, всегда улавливала. Кики, с печально опущенными ушами, каждый раз отвечала одно и то же: — Хозяин Гарри всё ещё в своей комнате, мой Лорд. Он почти ничего не ест. Кики пыталась поговорить с ним, но он… он не отвечает, мой Лорд. Он очень-очень грустит. Том слушал, и каждое слово Кики отзывалось болью в его душе, хотя он и не позволял ей проявляться на лице. Он знал. Он знал о том приступе, что произошел с Гарри после Бала. Кики подробно рассказала ему обо всём: о рыданиях, о том, как Гарри корчился на полу. Он понимал, что для Гарри это было повторением старых травм, унижений, нанесённых в другом мире. Поэтому он решил дать Гарри время. Это было крайне необычно для него – он не терпел промедления, не признавал чьей-либо слабости. Но в случае с Гарри что-то изменилось. Он понимал, что его, Темного Лорда, мальчишка будет рад видеть меньше всего после такого напоминания. Он сам был источником этой боли. Том не мог просто ворваться в комнату и "приказать" Гарри прекратить страдать. Он знал, что это только усугубит ситуацию. Иногда, глубокой ночью, когда поместье затихало, Том чувствовал жгучее, иррациональное желание направиться к апартаментам Гарри. Просто стоять у его двери, слушать дыхание, убедиться, что он хотя бы дышит. Но он подавлял этот импульс. Он был Лордом Волдемортом, а не нянькой. И всё же, эта новая, непривычная забота о Гарри разъедала его изнутри, вызывая внутренний конфликт между его рациональной, контролирующей сущностью и этими зарождающимися, пугающими эмоциями. Он ждал. Ждал, когда Гарри сам даст знак, что готов к его присутствию. И это ожидание было для него куда мучительнее любой битвы. Том чувствовал, как дни тянутся бесконечной чередой, наполненные лишь бесцельными встречами и повторяющимися докладами. Поместье, некогда величественное и наполненное эхом его собственных амбиций, теперь ощущалось огромным и давящим, как склеп. Одиночество, от которого он, казалось, избавился в присутствии Гарри, обрушилось на него с новой, мучительной силой. Он вдруг осознал, насколько сильно вечера, проведенные с мальчишкой, дарили ему странное умиротворение, избавляя от привычной ментальной пустоты. В один из таких гнетущих вечеров, когда луна уже поднималась над горизонтом, окрашивая сад в серебристые тона, Том обнаружил себя бесцельно бродящим по длинным коридорам. Его шаги были бесшумны на мраморном полу, а разум, обычно занятый стратегическими планами, метался, пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку, хоть какой-то смысл в этой внезапно нахлынувшей тоске. Внезапно, его шаги привели его к крылу, где располагалась кухня. Он замер. Раньше Гарри любил проводить там время, отвлекаясь от своих мыслей, погружаясь в процесс готовки, находя в этом что-то успокаивающее. Том не знал, почему эта мысль пришла ему в голову именно сейчас, но внутренний импульс оказался сильнее привычного расчёта. Он толкнул массивную дубовую дверь, и она бесшумно открылась. В просторной, хорошо освещённой кухне, где обычно царила идеальная чистота, сейчас был небольшой хаос. На столе лежали какие-то овощи, миски, а в воздухе витал слабый запах трав и чего-то, что готовилось. И там, у большой мраморной столешницы, стоял Гарри. Он был повёрнут к Тому спиной, его плечи были сутулы. На нём была обычная, немного помятая рубашка, волосы растрепаны, как всегда. Но Том сразу заметил, насколько сильно он изменился за эту неделю. Гарри выглядел ужасно истощённым. Его фигура казалась меньше, чем обычно, движения были медленными и неуверенными. От него веяло какой-то отстранённостью, почти прозрачностью, словно он вот-вот растворится в воздухе. Гарри, казалось, даже не заметил его появления. Он медленно и методично нарезал что-то, его движения были почти механическими. Том наблюдал за ним несколько секунд, прежде чем нарушить тишину. — Гарри, — его голос был сдержан, лишен привычной властности, почти осторожен. Он не хотел спугнуть его, не хотел вновь обрушить на него волну страха или отвращения. — Что ты делаешь? Гарри вздрогнул. Но его реакция не была похожа на испуг или гнев. Это было скорее проявление крайней усталости, раздражённой вспышки нервной системы. Он медленно повернулся, его глаза были тусклыми, с красными прожилками, а под ними залегли тёмные круги. В его взгляде не читалось ни удивления, ни даже особой неприязни. Было лишь полное безразличие, словно он смотрел сквозь Тома, а не на него. — Готовлю, — глухо ответил Гарри, его голос был охрипшим и лишённым всяких интонаций. Он отвернулся обратно к столешнице, продолжая прерванное занятие. Казалось, он не хотел продолжать разговор, или же у него просто не было сил. Том почувствовал укол в груди. Это безразличие было хуже любого гнева или страха. Оно говорило о глубине его страдания, о том, что Гарри был настолько измучен, что даже его присутствие перестало вызывать реакцию. Том сделал несколько шагов ближе, остановившись на почтительном расстоянии. Он заметил тонкие порезы на пальцах Гарри, вероятно, от неуклюжего обращения с ножом. Он инстинктивно хотел потянуться и залечить их, но сдержался. — Кики говорила, что ты почти не ел, — произнёс Том, стараясь придать своему голосу оттенок обычной констатации факта, без упрёка. — Это не способствует восстановлению. Гарри лишь пожал плечами, не отрываясь от своей нарезки. — Не хотелось, — прозвучало тихо, почти неслышно. Том смотрел на его сутулую спину. Он видел, как его плечи подрагивают, как тонкая фигура кажется ещё более хрупкой. В этот момент он почувствовал укол нежности, смешанной с отчаянным желанием защитить – чувства, которые он с таким трудом подавлял в себе. Это было так непривычно, так отвратительно для него, Темного Лорда, но одновременно и так правильно. — Ты можешь сказать мне, что ты готовишь? — спросил Том, делая ещё один осторожный шаг, его голос стал чуть мягче. Он проявлял заботу по мере возможности, не навязываясь, не давя, что было для него крайне необычно. Гарри снова медленно повернулся, его взгляд был по-прежнему пуст. В его глазах отражалась усталость, которая, казалось, пронзила его до костей. Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как стон. — Суп. Обычный суп, — прошептал Гарри, и в его голосе прозвучала нотка обречённости. — Тётя Петунья иногда готовила для Дадли, когда тот болел. Слова "тётя Петунья" и "Дадли" прозвучали в этой холодной, чужой кухне как нечто совершенно чужеродное, диссонирующее с его образом Избранного. Но они мгновенно наполнили пространство какой-то невыносимой болью для Гарри, и Том, хоть и не понимал всех нюансов, почувствовал это. Он видел, что Гарри не ищет его внимания, не требует сочувствия. Он просто не отошёл от этой недели, от тех слов, от всех этих кошмаров. И Том осознавал, что для Гарри он был лишь частью этого кошмара, пусть и неосознанно, но всё же его олицетворением. Том понял, что не может просто стоять и смотреть. Гарри выглядел настолько сломленным, что каждое его движение было медленным, каждое слово — едва слышным. — Позволь мне помочь, — тихо сказал Том, и в его голосе прозвучала та самая истинная забота, которую он так тщательно прятал даже от самого себя. Он не спрашивал, не предлагал. Он просто констатировал факт, что будет участвовать, беря на себя часть этой обыденной, человеческой рутины. Гарри лишь безучастно кивнул, его взгляд был прикован к овощам. Ему было всё равно. Он был слишком истощён, чтобы сопротивляться или даже удивляться присутствию Темного Лорда на кухне. В данный момент его существование сводилось к простым физиологическим процессам, а все эмоции были выжжены дотла. Том начал аккуратно нарезать оставшиеся овощи, его движения были точными, даже несмотря на то, что это было для него совершенно непривычное занятие. Кухонный нож в его руках, привыкших к волшебной палочке, казался чужим, но Том быстро приспособился. Он чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы заполнить эту гнетущую тишину, чтобы хоть как-то приблизиться к Гарри, который сейчас был так далёк. — Тётя Петунья? — Том произнёс это имя, пробуя его на вкус, словно странное, незнакомое слово. Он понятия не имел о существовании таких деталей в жизни Гарри Поттера. Для него Гарри был лишь мальчиком из пророчества, символом, а не живым человеком с прошлым. — Кто это? Гарри вздрогнул от его вопроса, словно Том затронул болезненную рану. Он остановился, его руки замерли над разделочной доской. — Сестра моей мамы, — глухо ответил Гарри, не поднимая головы. — Она… она не очень меня любила. Совсем не любила. Я жил с ней и её семьёй до Хогвартса. Том напрягся. "Не любила"? Как можно не любить кровного родственника, особенно если это ребёнок? Картина мира Гарри, которую он постепенно открывал, была всё более сложной и болезненной. — И она готовила суп… для Дадли? — Том подтолкнул его, пытаясь вытянуть больше информации, его голос оставался ровным, без осуждения. Он понятия не имел о том, как Гарри жилось с родственниками, и эта пустота в его знаниях была непривычна и неприятна. Гарри тяжело вздохнул, и это был звук глубокой, измождённой усталости. — Да. Он её сын. Когда он болел… она всегда ему готовила. Мне — никогда, — Гарри горько усмехнулся, и эта усмешка была наполнена таким отчаянием, что сердце Тома, как ни странно, снова болезненно сжалось. — Я был для них… обузой. Проблемой. Фриком. Слова "обуза" и "фрик" эхом отдались в голове Тома. Ему ли не знать, что это значит? Он сам был "фриком" в приюте, нежеланным, отличающимся от других. Но Гарри? Мальчик, который выжил, герой магического мира – как его могли так называть? Это было невероятно, и Том почувствовал нарастающую волну ярости по отношению к этим неведомым маглам. — Значит, они тебя не любили? — Том тщательно подбирал слова, почти шепотом. Он смотрел на спину Гарри, пытаясь угадать его эмоции. В этот момент он был не Тёмным Лордом, а кем-то, кто пытался понять боль другого. Гарри снова пожал плечами, его движения были такими же безразличными, как и его тон. — Я привык, — прозвучало так тихо, что Том едва расслышал. — Им было противно от меня, от магии. Я был просто тем, кого им пришлось терпеть. Они старались делать вид, что меня нет. Том замер. Пришлось терпеть. Старались делать вид, что меня нет. Эти слова поразили его сильнее, чем любое заклятие. Он, Том Реддл, с детства страдал от одиночества и отторжения. А Гарри, герой, оказывается, пережил нечто похожее, возможно, даже хуже, потому что это было от семьи, которая должна была о нём заботиться. Внезапно Том почувствовал странную, почти родственную связь с Гарри. Не через кровь, не через пророчество, а через эту глубокую, общую боль отчуждения и неприятия. Это было нечто, что превосходило их вражду, их разные миры. Он, Темный Лорд, стоял на кухне, нарезая овощи для супа, который готовил Гарри Поттер, и слушал о его несчастном детстве, чувствуя, как внутри него что-то меняется, смещается, становясь менее монолитным, менее холодным. Ему захотелось притянуть Гарри к себе, сказать что-то, что могло бы заглушить эту боль, но он сдержался. Том знал, что сейчас Гарри не нуждается в словах или прикосновениях. Ему нужно было просто быть рядом, просто присутствовать, быть той опорой, которую он обещал. Он сам, когда-то, ещё будучи Томом Реддлом, испытывал подобное одиночество. Он помнил холод приюта, отчуждение, взгляды, полные страха и непонимания. Он помнил, как отчаянно хотел быть особенным, чтобы его признали, чтобы на него обратили внимание. И теперь Гарри, которого он сам лишил родителей, переживал то же самое, только с другими людьми, но с той же болью. Том понимал эту боль на инстинктивном уровне, потому что она была частью его собственного, исковерканного детства. Том пододвинул к Гарри миску. — Что дальше? — спросил он, его голос был низким, почти успокаивающим. Гарри моргнул, словно выходя из транса, и медленно перевёл взгляд на миску, затем на Тома. В его глазах мелькнула тень замешательства, но она быстро исчезла, сменившись привычным безразличием. — Нужно всё обжарить немного, — пробормотал он, указывая на сковороду. Том кивнул. Он взял сковороду, поставил её на плиту, зажёг огонь палочкой. Его движения были непривычно точными для человека, который уже давно не занимался домашним хозяйством. Он добавил немного масла, затем аккуратно высыпал нарезанные Гарри овощи. В тишине, прерываемой лишь шипением овощей на сковороде, Том осмелился на ещё один вопрос, пытаясь заполнить пустоту и отвлечь Гарри от его внутренних демонов. — Почему… почему ты начал готовить? Ты ведь волшебник. Гарри снова пожал плечами, его взгляд был прикован к сковороде, словно там был центр его вселенной. — Просто… мне это нравилось. Отвлекало. У Дурслей… — он запнулся, словно эти воспоминания были физически болезненными. — Мне всегда приходилось много работать. В саду, по дому. И на кухне. Там я мог думать о чём-то другом. О чём-то, что не связано ни с магией, ни с ними. Это был способ… спрятаться. Спрятаться. Том ощутил, как это слово отозвалось в нём с неожиданной силой. Он сам много раз прятался. В книгах, в исследованиях, в планировании. Прятался от мира, который его не принимал. — Значит, это было твоё убежище? — голос Тома был тих, в нём не было ни осуждения, ни насмешки, только чистое, сосредоточенное любопытство. Он хотел понять каждую грань этого мальчика, каждой детали его сломанной жизни. Гарри медленно кивнул. Он поднял взгляд на Тома, и в его глазах появилось что-то, что Том не видел там уже целую неделю: искра осознания, нечто похожее на печальную, но искреннюю связь. Он увидел, что Том пытается понять, и это было настолько неожиданно, настолько отличалось от всего, к чему Гарри привык от Волдеморта, что он почти поверил. — Да, — прошептал Гарри. — Своего рода. Там я был просто Гарри. Не… не Мальчиком-Который-Выжил. И не… не продавшимся героем. Последние слова, произнесенные почти неслышно, пронзили Тома острым лезвием. Он снова услышал эхо тех голосов из Хогвартса, тех слов, которые загнали Гарри в эту кухню, в это состояние полного безразличия. Он хотел стереть эти слова из памяти Гарри, хотел стереть их из реальности. Но не мог. Том повернул овощи на сковороде. Запах стал более насыщенным, согревающим. — Ты больше не один, Гарри, — произнёс Том, его голос был низким, почти клятвой. Он посмотрел на Гарри, и в его красных глазах, обычно холодных и отстранённых, теперь горело что-то, похожее на обещание, на нерушимую решимость. — Тебе больше не нужно прятаться. Гарри ничего не ответил. Он просто смотрел на пламя под сковородой, но его плечи уже не казались такими напряжёнными, а дыхание стало чуть более ровным. Возможно, он и не верил до конца. Но что-то в словах Тома, в его неожиданной помощи на кухне, в его странной попытке понять, затронуло в Гарри что-то очень глубокое, что-то, что, казалось, было давно потеряно. И Том, наблюдая за этим, впервые за долгое время почувствовал нечто, похожее на хрупкую надежду.

***

На следующее утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь высокие окна, заливая гостиную мягким, золотистым светом, Гарри спустился вниз. Его шаги были всё ещё немного неуверенными, но в них уже не было той полной апатии, что сопровождала его всю прошлую неделю. Он выглядел чуть более отдохнувшим: тёмные круги под глазами слегка поблёкли, а на лице появился слабый румянец. Том, уже сидевший во главе длинного стола с чашкой чая и свежей газетой, поднял взгляд и едва заметно кивнул, приветствуя его. Он подумал, что, возможно, этой ночью Гарри не мучали кошмары, и эта мысль вызвала в нём непривычное чувство облегчения. Гарри молча подошёл к столу и сел напротив Тома. На столе уже стоял завтрак: тосты, джемы, сыры и свежие фрукты. Но его взгляд сразу привлекло то, что стояло прямо перед его местом – аккуратная чашка, из которой поднимался аромат кофе с корицей. Гарри с удивлением для себя обнаружил этот напиток. Кофе с корицей был его маленькой слабостью, чем-то очень личным, чем он никогда ни с кем не делился, кроме разве что Гермионы. Его глаза, впервые за долгое время, выразили не безразличие или боль, а чистое, неподдельное любопытство. Он поднял взгляд на Тома, его глаза были полны невысказанного вопроса. Том встретил его взгляд, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Удивлён? — спросил он, его голос был мягким, без тени насмешки. Гарри медленно кивнул, не отрывая взгляда от чашки. — Откуда… Откуда ты знаешь? — Когда неделю назад был выпускной бал… — начал Том, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка ностальгии, которая была абсолютно нехарактерна для него, — меня, как ни странно, снедала ностальгия по своим учебным годам в Хогвартсе. Ты можешь не поверить, но даже у меня есть воспоминания, связанные с тем местом. Мне захотелось пройтись по коридорам, насладиться атмосферой… Я решил наведаться на кухню. Гарри смотрел на него широко раскрытыми глазами, пытаясь осмыслить услышанное. Том Волдеморт, бродящий по кухне Хогвартса из ностальгии? Это звучало как самая абсурдная шутка. — И что? — осторожно спросил Гарри, его любопытство явно пересиливало остатки апатии. — И там я встретил домовика, — продолжил Том, его взгляд задержался на лице Гарри. — Его зовут Добби. Он узнал меня. Не как Волдеморта, а как… твоего супруга. При упоминании Добби, на лице Гарри появилось выражение, близкое к шоку. Добби. Верный, смелый, сумасшедший Добби, который был его другом. — Добби? — выдохнул Гарри, в его голосе прозвучало столько эмоций: удивление, нежность, нотка горечи от того, что он не видел его так долго. Том кивнул. — Да. Он, к моему удивлению, оказался весьма… осведомленным о твоих предпочтениях. Он заявил, что ты его "любимый друг", и что его долг — убедиться, что тебе хорошо в этом доме. Он решил поделиться со мной всеми любимыми блюдами и напитками сэра Гарри Поттера, — голос Тома стал чуть глубже, почти подражая интонациям домовика, — чтобы его дорогому другу не было грустно и одиноко в своём новом доме, где "никто не знает о его любимой еде". Гарри смотрел на Тома, совершенно ошеломлённый. Добби. Только Добби мог быть настолько смелым и настолько… искренним. Он представил себе картину: всемогущий Темный Лорд, стоящий на кухне Хогвартса и слушающий восторженного домовика, который делится с ним секретами кулинарных предпочтений Гарри Поттера. Это было настолько нелепо, настолько далеко от их обычных взаимодействий, что Гарри невольно почувствовал лёгкий, почти забытый приступ смеха, который тут же подавил. Вместо смеха, по его лицу разлилось тепло. Не от кофе, а от осознания того, что кто-то, пусть и маленький, но такой верный, заботился о нём даже вдали от него. И что Том… Том выслушал. И даже запомнил. Гарри медленно протянул руку к чашке. Аромат корицы был таким родным, таким утешительным. Он сделал глоток. Вкус был идеален. Тепло разлилось по его телу, согревая не только физически, но и внутри, где последние дни царил холод и пустота. — Спасибо, — тихо произнес Гарри, глядя на Тома. В его глазах уже не было того безразличия. Была усталость, но и что-то новое: хрупкое, едва заметное доверие и, возможно, крошечная искорка радости. Том лишь слегка склонил голову, наблюдая, как Гарри пьёт свой кофе. Уголок его губ слегка приподнялся. Возможно, он не мог закрыть рты всем волшебникам Британии, но он мог дать Гарри хотя бы этот момент покоя. Завтрак продолжался в непривычной, но не отталкивающей тишине. Гарри допивал кофе, чувствуя, как его тело понемногу возвращается к жизни. Том, казалось, был погружен в свою газету, но Гарри чувствовал его сосредоточенное внимание, направленное на него. Это было странно, но уже не так неприятно. Внезапно воздух замерцал, и рядом с Гарри, с характерным хлопком, появилась Кики. Она держала в руках толстый, кремового цвета конверт, запечатанный красной сургучной печатью Министерства магии. Её большие глаза-пуговицы были полны извинения, но она, кажется, чувствовала важность момента. — Хозяин Гарри, — пропищала Кики, низко кланяясь. — Кики очень-очень извиняется за прерывание завтрака, но эта сова принесла письмо только-только сейчас! Она ждала у окна, пока Кики разрешила ей влететь! Это из Министерства. Кики протянула конверт Гарри. Он взял его, и его сердце невольно ёкнуло. Результаты ЖАБА. Последнее, о чём он хотел думать после всего, что произошло. Но избежать этого было невозможно. Он вспомнил, как сдавал экзамены, как пытался сосредоточиться, несмотря на всё происходящее в его жизни. Том отложил газету. Его взгляд, обычно проникающий до самой души, теперь был внимательно прикован к Гарри, в нём читалось ожидание. Он прекрасно понимал, что это за письмо. Гарри медленно разорвал печать. Внутри лежал бланк с официальными гербами, и на нём были перечислены все предметы, которые он сдавал. Его пальцы слегка дрожали, когда он разворачивал лист. Он чувствовал, как напряжение нарастает в воздухе. Это были не просто оценки; это было подтверждение его способностей, его значимости в этом мире. Его глаза пробежали по строкам и он прочитал их вслух: Чары: П Трансфигурация: П Зельеварение: В Защита от Тёмных искусств: П История магии: В Гербология: П Астрономия: В Магловедение: П "П" — Превосходно. "В" — Выше Ожиданий. Гарри почувствовал странную смесь облегчения и опустошения. Он знал, что должен был сдать хорошо, но эта неделя выбила из него все силы. И всё же, это было подтверждение. Подтверждение того, что он всё ещё способен. Он всё ещё Гарри Поттер, даже если весь мир называет его "подстилкой". Он поднял взгляд на Тома. Впервые за долгое время в его глазах появилось что-то, похожее на подобие гордости, смешанное с вопросом. Он не знал, как Том отреагирует. Что для Волдеморта означают его оценки? — Ожидаемо, — произнёс Том, и на этот раз в его голосе не было ни капли высокомерия, лишь спокойная констатация факта. — Хотя я бы ожидал "Превосходно" по Истории магии. Гарри почувствовал лёгкий укол раздражения от этой "оценки", но тут же подавил его. Он знал, что Том прав. Он не был в лучшей форме, сдавая эти экзамены. — А что ты ожидал? — спросил Гарри, его голос был чуть более оживлённым, чем обычно. — Учитывая… всё. Том отложил свой чай. Его взгляд стал более пристальным, проникающим. — Я ожидал, что ты покажешь уровень своих знаний, Гарри. Который, несомненно, велик. А эти оценки лишь подтверждают то, что я уже знал. Ты одарённый волшебник. И твои способности не угаснут из-за чьих-то глупых слов или обстоятельств. Эти слова, произнесённые Темным Лордом, звучали так странно, так непривычно. Но они попали прямо в цель. Они были бальзамом для его израненной души. Гарри не знал, что ответить. Он просто смотрел на Тома, чувствуя, как внутри него что-то снова меняется, что-то хрупкое, но невероятно важное начинает расти. Гарри рассматривал свои оценки, а затем медленно сложил бланк. Он чувствовал, как энергия возвращается к нему, тонкой струйкой, но всё же возвращается. — Том… — Гарри начал нерешительно, его голос был тихим, но на этот раз в нём не было безразличия, только осторожность. — Я… Гермиона… Она очень волнуется. Писала мне много раз. Том поднял бровь, ожидая продолжения. — Она зовёт меня на прогулку, — Гарри сглотнул. — Я бы хотел с ней встретиться. Могу я…? Могу я пойти? В этот момент, когда Гарри произнёс "Могу я…?", Том удивлённо посмотрел на него. В его красных глазах мелькнула тень чего-то, что было очень похоже на непонимание, а затем — на раздражение, смешанное с… почти жалостью. — Ты не должен просить у меня разрешения на каждую свою отлучку из поместья, Гарри, — произнёс Том, его голос был ровным, но в нём сквозила скрытая сила. — Ты взрослый волшебник. Ты мой супруг. Ты просто ставишь меня в известность, когда собираешься уйти, чтобы я знал, где ты находишься. Это единственная просьба. Гарри моргнул, совершенно ошеломлённый. Он ожидал отказа, или, по крайней мере, долгих переговоров, условий. Но не этого. Слова Тома звучали так… нормально. — Я… не привык к этому, — Гарри покачал головой, и на его лице отразилось искреннее, глубокое изумление. — Там, в той реальности, откуда я перенёсся… у меня последние полтора года не было возможности выходить из поместья по своим делам. Лицо Тома мгновенно помрачнело. Его челюсти сжались. Том почувствовал, как к горлу подступает знакомая горечь. Он медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Я не тот Волдеморт, Гарри, — произнёс Том, его голос был низким, в нём звенела сталь, но без прежней жестокости, лишь с твёрдой решимостью. — Ты находишься здесь не как пленник. Ты мой супруг. И я не собираюсь ограничивать твою свободу. До тех пор, пока это не угрожает твоей безопасности или нашим… договорённостям. Гарри медленно кивнул, его глаза были прикованы к Тому. Он пытался прочитать в его лице хоть какие-то признаки лжи, но не находил их. Том выглядел серьёзным, даже… искренним. Для Гарри это было ошеломляюще. Свобода. Это слово звенело в его ушах, казалось невероятным, почти недостижимым после всего, что он пережил. — Хорошо, — Гарри наконец кивнул. — Тогда я… я напишу Гермионе. И скажу ей, что встречусь с ней в Дырявом Котле завтра. Том кивнул, его взгляд стал мягче. Он наблюдал, как Гарри, всё ещё немного неуверенно, но уже с проблеском надежды в глазах, начинает писать письмо. В этот момент Том почувствовал, что он делает что-то правильное. Возможно, он не мог изменить прошлое, но он мог изменить настоящее. И он мог дать Гарри то, чего тот был лишён в той, ужасной реальности: свободу выбора и достоинство.

***

На следующий день, к полудню, Гарри стоял перед зеркалом в своих апартаментах, пытаясь привести себя в порядок. Неделя затворничества оставила свой след, но после разговора с Томом и чашки кофе с корицей, в нём проснулось что-то, похожее на желание жить. Он выбрал простую, но чистую магловскую одежду, стараясь не привлекать лишнего внимания. Одно касание палочки — и волосы легли чуть ровнее, но всё равно торчали в разные стороны. Вздохнув, он аппарировал. Маленькая зала "Дырявого Котла" была на удивление немноголюдной для этого времени суток. Гарри сразу же заметил Гермиону, сидящую за самым дальним столиком. Она выглядела напряжённой, её обычно аккуратные волосы были слегка растрёпаны, а глаза тревожно метались к входной двери. Увидев Гарри, её лицо мгновенно озарилось облегчением, а затем – упрёком. — Гарри! — воскликнула она, вскакивая со стула и бросаясь к нему. Её объятия были крепкими, полными облегчения и беспокойства. — Почему ты не отвечал на письма? Я так волновалась! Гарри обнял её в ответ, ощущая привычное тепло и надёжность. Он понял, как сильно скучал по ней. — Прости, Гермиона, — прошептал он, чувствуя вину. — Я… мне нужно было побыть одному. Всё это слишком сложно. Они сели за столик. Гермиона не отрывала от него взгляда, пытаясь прочитать в его лице все, что он не говорил. — Сложно? Гарри, ты просто исчез! А Рон… — она запнулась, её губы дрогнули. — Он до сих пор не хочет с тобой разговаривать. Он думает… он думает, что ты предал нас. Слова Рона, произнесённые устами Гермионы, ударили Гарри по новой. Он снова почувствовал тот липкий, тошнотворный ком в желудке. — Я знаю, что он думает, — глухо сказал Гарри, избегая её взгляда. Он покрутил в руках чашку с чаем, которую тут же поставил домовик. — Я пытался ему объяснить, но он не слушал. — Он просто не может понять, Гарри. — Гермиона наклонилась вперёд, её голос понизился до встревоженного шёпота. — Что вообще между вами произошло? Гарри сжал губы. Как объяснить ей то, что было невозможно объяснить? Они ничего не знали о том, что Гарри перенёсся из параллельной реальности. Для них он был всё тем же Гарри Поттером, который необъяснимо быстро согласился стать супругом их злейшего врага. — Я не могу всё рассказать, Гермиона, — его голос был полон отчаяния. Гермиона откинулась на спинку стула, её лицо выражало глубокое разочарование и боль. — Так ты будешь просто молчать? Позволишь Рону думать, что ты… что ты предатель? Я мечусь между вами двумя, Гарри! Рон — мой парень, мой будущий муж! А ты — мой лучший друг! Я не могу выбирать между вами! Мне больно видеть, как вы оба страдаете! Её слова, полные отчаяния, вонзились в Гарри. Он видел её боль, её безысходность. Гермиона, всегда логичная и рациональная, теперь была растеряна и разрывалась между двумя самыми важными для неё людьми. Её преданность была непоколебима, но её понимание – ограничено тем, что он мог или не мог рассказать. — Я не могу, Гермиона, — повторил Гарри, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он хотел рассказать ей всё, но как? Как заставить её поверить в то, что он сам с трудом осмысливал? Слова Рона, их гнев, были лишь началом. Он знал, что остальные, кто поверил в "Мальчика-Который-Выжил", теперь будут чувствовать то же самое — отвращение и предательство. — Значит, ты предпочитаешь страдать в одиночку, а мы будем гадать, что с тобой произошло? — в голосе Гермионы появилась нотка обиды. — Если ты не доверяешь мне, Гарри… если ты не можешь поделиться этим, то как мы можем быть друзьями? Гарри поднял на неё покрасневшие глаза. Он видел, что она действительно готова отступить, если он не откроется. Но как же сложно было это сделать. — Я доверяю тебе, Гермиона! — воскликнул Гарри, его голос сорвался на шёпот. — Больше всех! Просто… просто дай мне время. Пожалуйста. Я… я не могу сейчас об этом говорить. Не сейчас. Гермиона пристально посмотрела на него, её глаза были полны слёз. Она видела его боль, его измученность. И, несмотря на все её вопросы, что-то в его голосе убедило её. — Хорошо, Гарри, — наконец прошептала она, её голос смягчился. — Я дам тебе время. Но обещай мне, что ты не пропадёшь снова. И что ты хотя бы иногда будешь отвечать на мои письма. Гарри кивнул, чувствуя невероятное облегчение. Он понимал, что не может вечно прятаться. Но пока, этот маленький шаг, эта возможность увидеться с Гермионой, была для него всем. Он сделал глоток остывшего чая, и, собравшись с силами, его взгляд стал более твёрдым. — А что касается Рона… — начал Гарри, и в его голосе прозвучало нечто новое, нечто, похожее на усталую обиду и гнев. — Я сейчас не очень готов с ним мириться. Потому что это мне нужна поддержка. Это мне плохо, Гермиона. Это я вынужден был выйти замуж за своего врага. И, чёрт возьми, это мне в дальнейшем придётся родить ему ребёнка, а не Рону! Последние слова вырвались из него с такой силой, с таким отчаянием, что Гермиона вздрогнула. По лицу Гарри текли слёзы, но на этот раз это были слёзы не от панической атаки, а от невыносимой горечи и обиды, которые он так долго сдерживал. Он больше не мог этого держать в себе. — Гарри… — наконец выдохнула Гермиона, её голос был еле слышен. — Я… я понимаю тебя и то, как тебе трудно. Но он ведь отсрочил это требование. Или я чего-то не знаю? Гарри посмотрел на неё, его глаза были полны муки. Отсрочка. Три года. Казалось бы, много, но это было лишь откладывание неизбежного. — Отсрочил, — горько повторил Гарри. — Но это ничего не меняет, Гермиона. Это всё равно висит надо мной. Как приговор. Гермиона протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. — Чего ты боишься, Гарри? — спросила она мягко, её голос был полон сочувствия. — Того, что произойдёт через три года? Или… чего-то другого? Гарри тяжело вздохнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Он посмотрел на Гермиону, и в его взгляде промелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Смущение. И, возможно, некое подобие растерянности. — Я… я не знаю, Гермиона, — признался он. — Я вижу, что Том… он стал другим. Он более адекватный, более здравомыслящий. Он… он даже заботится, по-своему. Он слушал, когда я говорил о Дурслях, и попросил приготовить для меня мой любимый кофе. Гермиона слушала его, её глаза расширялись от удивления. Заботящийся Волдеморт? Это было абсолютно немыслимо. — Я понимаю, что это звучит безумно, — продолжил Гарри, его голос стал чуть твёрже, но в нём всё ещё слышалась неуверенность. — Но я вижу изменения. И это… это меня пугает ещё больше. Потому что я не могу не опасаться за своё будущее. За то, что со мной будет. Что если он снова изменится? Я… я не могу позволить себе доверять ему. Я не могу расслабиться. Я живу в постоянном напряжении, ожидая, что в любой момент всё рухнет. Что это лишь временное затишье перед бурей. Гарри снова опустил взгляд на свои руки, сжимая кулаки. — Я просто… я не знаю, чего ожидать. И это незнание… оно сводит с ума. Я не могу строить планы. Я не могу просто жить. Мне кажется, что я подвешен в воздухе, и в любой момент могу упасть. Гермиона молчала, глубоко вдыхая и выдыхая. Она смотрела на своего лучшего друга, такого сильного и отважного, который сейчас казался таким уязвимым и потерянным. Она всегда полагалась на его интуицию, на его чувство правды. И если Гарри, который провёл с Волдемортом столько времени, видел в нём изменения, то, возможно, они были реальны. Но её разум, привыкший к чёткой картине добра и зла, с трудом принимал это. И всё же, она понимала его. Понимала его страх, его недоверие, его безысходность. Жить под постоянной угрозой, не зная, что принесёт следующий день, следующий час. Это было мучительно. — Гарри, — Гермиона снова сжала его руку, её глаза были полны сочувствия. — Я не знаю, что сказать. Я… я не могу представить, каково это. Но я понимаю, почему ты боишься. И я понимаю, почему ты не можешь доверять. Ты имеешь на это полное право. Она сделала паузу, затем посмотрела ему прямо в глаза. — Но ты не один, Гарри. Что бы ни случилось, я буду рядом. Рон… он тоже справится. Мы будем рядом. Мы не оставим тебя. Гарри поднял взгляд. Слова Гермионы были бальзамом. Он знал, что может рассчитывать на неё. Возвращение в Слизерин-Холл после встречи с Гермионой было для Гарри странным. Он чувствовал себя немного легче, словно сбросил часть тяжёлого груза, но в то же время осознавал, что его проблемы никуда не делись. Чувство вины перед Гермионой, а также собственная неопределенность относительно будущего, никуда не исчезли. К ужину Гарри спустился в главную столовую, где его уже ждал Том. В центре стола стояла ваза со свежими цветами, и Гарри не мог не отметить этот непривычный штрих. Том поднял взгляд от своей тарелки, когда Гарри вошёл. Его красные глаза внимательно изучали его, словно сканируя на предмет изменений. — Как прошла твоя встреча с мисс Грейнджер? — спросил Том, его голос был ровным, без любопытства, но с явным ожиданием ответа. Он отложил столовые приборы, давая понять, что готов слушать. Гарри сел на своё привычное место. — Нормально, — уклончиво ответил он, пытаясь подобрать слова. — Она волновалась. Том слегка наклонил голову. — Я предполагал. Рон Уизли был с ней? Гарри покачал головой. — Нет. Он… он до сих пор не хочет со мной разговаривать. Гермиона сказала, что он обижен. Ему не нравится, что я отношусь к тебе «нормально». При упоминании Рона в голосе Гарри проскользнула едва заметная горечь. Том внимательно слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине его глаз мелькнуло что-то, похожее на понимание и, возможно, едва уловимое раздражение. Рон Уизли, конечно. Всегда такой предсказуемый в своей ограниченности. — Он не понимает, — спокойно произнёс Том. — Его уровень мышления не позволяет ему охватить сложность нашей… ситуации. Гарри посмотрел на него. — И ему не понять, Том. Ему не понять, какого это — быть мной. Это я вынужден был выйти замуж за своего врага. И мне, а не ему, придётся родить тебе ребёнка. Гарри произнёс это резко, без тени сожаления, его голос был полон накопившейся обиды и усталости. Слова эхом разнеслись по тихой столовой. На этот раз он не плакал, но его боль была очевидна. Том на мгновение замер. Его взгляд стал острым, как лезвие. Он не ожидал такой прямолинейности, такой обнажённости эмоций. Он прекрасно понимал, что Гарри имеет в виду. И он не мог не признать его правоту. Он сам загнал Гарри в эту ситуацию. — Да, Гарри, — Том кивнул, его голос стал необычайно тихим, почти нежным, но с явным оттенком внутренней борьбы. — Это так. И я понимаю, что это нелегко. Но… — он сделал паузу, его глаза встретились с глазами Гарри, и в них было что-то, что Гарри не видел там раньше: глубокое, почти человеческое сожаление. — Я могу лишь сказать, что я приложу все усилия, чтобы тебе было… максимально комфортно в этой ситуации. И что я не тот, кто тебе причинит боль. По крайней мере, не намеренно. Гарри удивленно посмотрел на Тома. Он медленно кивнул, не зная, что ответить. Это было слишком много для одного дня. Ужин продолжился в молчании. Гарри ел без особого аппетита, но всё же не безвольно, как в последние дни. Присутствие Тома, его необычная забота, словно создавали вокруг них невидимый кокон, отделяющий их от остального мира. Гарри поймал себя на мысли, что это молчание было не гнетущим, а скорее созерцательным. Он чувствовал себя защищённым, что было абсурдным, учитывая, кто сидел напротив него. После ужина, когда Кики бесшумно убрала посуду, Том поднялся. — Я продолжу работу над зельем, — сказал он, его голос был снова деловым, но в нём не было прежней холодной отстранённости. — Надеюсь, следующая ночь принесёт тебе более глубокий сон. Гарри кивнул. — Спасибо, — прошептал он. Следующий день прошёл для Гарри в непривычной тишине. Том ни разу не появился, и домовики сообщили, что он провёл весь день в своей личной лаборатории, откуда доносились странные запахи и еле слышные булькающие звуки. Гарри понимал, что Том, вероятно, занимался тем самым зельем сна без сновидений. От этого осознания сердце Гарри сжималось: Волдеморт, его заклятый враг, тратил своё время и силы, чтобы избавить его от кошмаров. Это было одновременно невероятно и невыносимо. Он провёл день за чтением книг из библиотеки, пытаясь отвлечься от своих мыслей и всё ещё свежих переживаний от встречи с Гермионой. Вечером, когда Гарри уже готовился лечь спать, натягивая на себя простую пижаму, дверь его спальни внезапно распахнулась. В проёме стоял Том. Его глаза, обычно бездонно-красные и отстранённые, сейчас горели неожиданным возбуждением, а на лице играла лёгкая, почти детская радость. Его волосы были растрёпаны, по мантии рассыпаны какие-то сухие травы, а от него самого пахло озоном и чем-то травянистым. Он держал в руке маленький хрустальный флакон, наполненный тёмно-синей, почти чёрной жидкостью, мерцающей слабым серебристым светом. — Гарри! — Том произнёс его имя с таким восторгом, что Гарри невольно отступил на шаг. — Получилось! Я… я смог это сделать! Он подошёл ближе, протягивая флакон. В его движениях не было ни грамма обычной величественности, только неприкрытая гордость и, что ещё более удивительно, желание поделиться своим триумфом именно с Гарри. Гарри смотрел на этого Тома, на его неожиданно открытые эмоции, и понимал, что ему нравится такой Том. Он выглядел человечно, живо, словно сбросил с себя маску всемогущего и бесстрастного ублюдка. Пусть Гарри уже привык к нормальным отношениям с этим Томом и его заботе, но то, что он так долго искал рецепт этого зелья и пытался воссоздать его специально для Гарри, заставляло его сердце сжиматься от чего-то, похожего на нежность и благодарность. — Ты… ты сварил зелье? — голос Гарри был хриплым от удивления. — Да! — Том кивнул, его улыбка стала шире. Он выглядел так, словно только что выиграл в лотерее. — Рецепт был почти утерян, и многие ингредиенты… я не был уверен, что смогу найти их в достаточном количестве или нужного качества. Но я сделал это. Он протянул флакон Гарри. — Я всё ещё не на сто процентов уверен, что сделал всё в рецепте правильно, — признался Том, и в его голосе проскользнула едва заметная нотка волнения. Он, Волдеморт, сомневался в своём творении! — Но по всем показателям… должно сработать. Это подарит тебе покой, Гарри. Ночи без кошмаров. Гарри взял флакон. Прохладное стекло приятно легло в ладонь. Он посмотрел на тёмную жидкость, затем поднял взгляд на Тома. В его глазах читалась искренняя признательность, смешанная с глубоким, всё ещё немного пугающим осознанием того, насколько этот Том отличался от того, прежнего. — Спасибо, Том, — прошептал Гарри, и это "спасибо" прозвучало гораздо искреннее, чем любые слова благодарности, которые он произносил за последние годы. — Ты… ты действительно сделал это для меня. Уголки губ Тома слегка дрогнули, словно он не привык к такой открытой признательности. Он лишь слегка кивнул, его взгляд задержался на лице Гарри. Гарри выпил зелье. Жидкость была безвкусной, чуть терпкой, но он не почувствовал ничего особенного, кроме лёгкого расслабления. Том наблюдал за ним с нескрываемым ожиданием. — Оно начнёт действовать в течение получаса, — сказал Том. — Я буду неподалеку, если что-то пойдёт не так. Гарри кивнул. Он лег в кровать, а Том, после короткой паузы, вышел из комнаты, оставив его в тишине. Гарри закрыл глаза и, к своему удивлению, почти мгновенно погрузился в глубокий сон. Это был не тот сон, к которому он привык за последние годы – беспокойный, прерывистый, полный теней и шёпота, а чаще всего – кошмаров о Волдеморте. Нет, это был настоящий сон, полный лёгкости и покоя. Сначала ему снились отрывочные, обычные сны. Он видел Хогвартс таким, каким он был в лучшие годы: полный смеха и света. Он видел Гермиону, смеющуюся над какой-то шуткой Рона, Рона, поедающего куриные ножки с прежним аппетитом. Он видел Сириуса, играющего с ним в квиддич, Лили и Джеймса, улыбающихся ему с фотографии. Это были простые, не страшные сны, полные давно забытых, но таких родных образов. Время в этих снах текло иначе, безмятежно. Он чувствовал лёгкий ветерок на лице, тепло солнца на коже. В какой-то момент, самый последний и самый яркий сон за эту ночь, он обнаружил себя на берегу моря. Песок был тёплым и мягким под босыми ногами, а волны ласково накатывали на берег. Он бегал по краю воды, чувствуя свободу и беззаботность, которых не испытывал уже очень давно. Ветер трепал его волосы, а солёный воздух наполнял лёгкие. Потом он заметил его. Он сидел на песке чуть поодаль, его обычно безупречная белая рубашка была наполовину расстёгнута, обнажая часть груди. Его волосы были чуть растрёпаны, а босые ноги утопали в песке. Он смотрел на Гарри, и на его лице была улыбка. Не насмешливая, не зловещая, а искренняя, тёплая, почти нежная. Улыбка человека, который наконец-то нашёл покой. Том протянул к нему руку, приглашая подойти. Гарри проснулся резко, словно от сильного толчка. Комната была залита утренним светом. Он сидел на кровати, его сердце билось как проклятое, колотясь в груди с бешеной скоростью. Не от страха, а от чего-то другого, чего-то нового и пугающего. Образ Тома на пляже, его тёплая улыбка, его протянутая рука – всё это было настолько реальным, что Гарри почувствовал, как жар разливается по его щекам. Он коснулся губ, пытаясь осознать увиденное. Он понял. Он начал влюбляться в этого Тома. В этого, другого Тома, который проявлял к нему заботу, который часами пропадал в лаборатории, чтобы избавить его от боли, который приготовил ему кофе с корицей, который терпеливо слушал его откровения о детстве. Во все те усилия, которые Том прикладывал, чтобы ему, Гарри, было комфортно с ним, чтобы их брак казался ему нормальным. Это было нелепо. Это было безумно. Это было невозможно. Ведь это был Волдеморт. Но этот Том был не совсем тем, кого он знал. Этот Том был… человечным. И это пугало Гарри больше, чем любые проклятия. Гарри откинулся на подушки, закрыв глаза. Солнечные лучи ласкали его лицо, но внутри всё пылало. Он был пойман. Пойман в ловушку своих собственных, предательских чувств.