Обольщение по-крестьянски

Индржих ахнул и негромко помянул чёртову бабушку. Спешно плюнул на палец и затушил не успевшие разгуляться по пергаменту искры, с щедрого плеча рассыпаемые чадящим на ветру стенным факелом. Рядом с потемнелым влажным пятном тут же образовалось второе. Индро покосился на мертвенно-синюшнее, цвета разлитых чернил, небо и цокнул языком. Только дождя ещё не хватало, пока он корпит над важным панским донесением! Факел снова громко зашипел и всфыркнул, словно осуждая делишки зазевавшегося на посту часового. Прижав к стене листок под порывами жаждущего научиться читать ветра, Индржих сноровисто царапал шероховатую бумагу угольком. Сын кузнеца машинально смахнул первые небесные слёзы со лба и на мгновение призадумался. Как бы лучше строчку вывести, да так, чтоб за душу сразу взяло? Мысль шла плохо, тугая и липкая от ночного бдения. Словно ей тоже не хотелось вылезать с нагретого тюфяка на промозглые каменные зубцы. Индро всё казалось, что он чего-то запамятовал. Ну, окромя того, что он вместо долга – за вражинами в оба глаза сечь – бумагомаранием занимался. Для острастки совести он бросил быстрый взгляд в топкое чёрное подстенье. Тихо, как в Седлецком склепе, лишь костяных пирамидок не хватает. Да и в самом-то деле, кто в такую паскудную ночь нападать будет? Небо осеннее нынче сырое, густое, ноздреватое – словно ржаной каравай у кухарки-неумехи. В такую погоду только ревматизьму хорошо зарабатывать, а не крепостицы осаждать. А гетман тутошний наверняка не понаслышке знаком с этой напастью – годков его рябая харя разменяла никак не меньше, чем у Богуты. Индржих и сам никак не сбирался коротать ночь у чёрта на рогах, продуваемый семью ветрами в каких-то руинах близ Межолезов. Но, когда попытка сыскать общий язык со старыми знакомцами Жижки провалилась, полуразбитому отряду стало не до жиру, быть бы живу. Укрываясь за терновником, ядрёной лесной крапивой и свалившимися на землю грешную сумерками, ошметки Индржихова отряда схоронились в заброшенном имении. Остатки былого великолепия давно обрушились, как и добрая четвертушка крепостной стены, но главный флигель ещё мог послужить укрытием от мрака, непогоды, и арбалета. «Лоялисты», курва! Индро фыркнул и случайно ногтем проткнул пергамент. «Лоялисты», обещал Жижка. Только вот, оказались, не того короля. Усталый взгляд Индржиха сполз со слепящей под факельным светом бумаги во тьму. Его отряд довольно поплутал по лесу, чтоб им на хвост можно было упасть. Хватит уж думать о тех курвиных сынах! Ночной студень высасывал последнее тепло из стынущих на ветру лат, будоража мысли о пряном, горячем гиппокрасе. Или, что ещё лучше, о пряных от вина поцелуях и горячих ласках вельможных ладоней в его исподнем…

***

Вечерний хмельной гомон плыл в горячем от чадящих каганков воздухе. Под вечно сквозящей крышей «Дьявольского места» сегодня было душно, шумно и хмельно. Чёртова стая рьяно и самозабвенно отмечала… что-то. Пожив уже энное время среди волков и научившись по волчьи пить, Индржих понимал, что сам повод не так важен, как важны забренчавшие в нужном количестве в карманах гроши. Он смахнул пенные усы над губой и опрокинул в себя выдохшееся кисловатое тепло из кружки. И со скрипом отодвинул лавку. Из-за стола Индржиха вывела жажда совсем не к пиву. Весь променад до бочонка он пристально, помутневшим от эля и сумрака взором, выискивал куда-то запропавшего паныча. Только ж вот был здесь! Один… или два эля назад? Не в его манере упускать попойку. Неужто всё же худо стало после ранения? Да нет, пустое это – Индро собственными шершавыми ладонями держал припарку у подживающего росчерка стрелы, запятнавшего сливочное плечо пана горькой памятью о Сухдоле. В оставшееся время после оглаживаний этими же возбуждающе-крестьянскими руками тех частей тела, что Библия строжайше воспрещала. Подкрепляя тем самым и добрую память о Сухдоле. Возводя нерушимую цитадель из пылких обещаний и тесного жара близости, полируя её до блеска жадной влагой торопливых поцелуев. Лицо Индро расцветила широкая глупая улыбка Барбоса, заполучившего мозговую косточку. Увидь его кто сейчас из камрадов – на смех ведь подымут. Но живительное тепло, толчками поднимавшееся внутри Индржиха, разливалось так бурливо, что его хватило бы на битву с целой армией, посмевшей оскорбить его светлые чувства. Легкое птичье прикосновение выдернуло парня из сладких дум. Вспомнив, где и в чьём обществе он находится, Индро торопливо накрыл рукой кошель. Но лишь обнаружил под ремнем ткнувшуюся в ладонь бумажную трубочку. Оставленную ухмылистым вполоборота панычем, похотливым лебедем уплывавшим прочь. Да так недвусмысленно описывающего вальяжные полукруги булочками при ходьбе, что Индро пониже завязок запекло жаркими угольями. Такими, что никаким пивом не зальешь. Поддавшись похотливому порыву, он стиснул в кулаке бумажку и поспешил следом. Но… вновь потерял своего шустрого птенчика в тёмной корчме. Индро ещё растерянно крутил башкой, когда из коварных потьмов застенка наперерез ему вынырнула парчовая фигурка. Коротко клюнула его прямо в уголок пахучих элем губ, ошеломляя своим бесстрашным нахальством: буквально за углом Богута вздымал к потолку очередной тост. Ещё относительно трезвым голосом. – Выйди на улицу, якобы облегчить пузырь, – призрачным шёпотом щекотнул Ян его ухо. – Ну или правда ороси травку, ради всего святого. Не ломись секачом через лес, выжди время. Покорно следуя наказу своего господина, Индржих с толикой сожаления проводил взглядом обтянутую синим сукном пятую точку. Ему и лукавить-то было без надобности: выпитое уже вовсю стучалось наружу. Вечерний ветер прохладно пошлёпывал по щекам. Словно пытаясь протрезвить ту могучую волну, что вздымалась внутри кузнецова сына. Ему уже и отлить становилось трудновато и твердовато, стоило лишь подумать о том, к чему же может зазывать этот маленький клочок прелюдии. Индро и сам не смог бы назвать тот самый момент, когда это «избалованное парчовое дерьмо», которому он не желал ничего, кроме увядшего члена, облезшего куста и подошвы из бородавок на лице, превратился в свет его жизни и усладу для души. Конечно, и сейчас бывали дни, когда паныч бесил его хуже горохового свиста из задницы. Но даже когда Ян ухитрялся его взбеленить, Индржих продолжал видеть его сквозь призму любви. Будто через яркий пересвет мозаичных витражей. И когда Птачек насасывался вином, как иссушенная ветошь, или тяжким снопом свисал с плеча, терзая уши верного пажа козлиным хмельным фальцетом, тот лишь со вздохом забелял к небу глаза. Будучи готовым всыпать пороху под Ватикан и чиркнуть лучиной, если этот грешный мир навредит хоть одному светлому волоску с головы этого невыносимо болтливого, раздражающе прекрасного, восхитительно капризного засранца с глазами цвета мечты. Торопливо скармливая жадному до чужих тайн огню обрывок пергамента, Индржих боле не скрывал улыбки. Казалось, что его глаза снопами искр освещают ночь. Или же это было всего лишь отражение факела. Ему не нужно было глядеть на лёгкие изящные строки – они стояли перед глазами, выведенные на сердце любимой тонкой дланью. «О мой рыцарь в сияющих доспехах, подымайся на самый верх башни. Где в укромных покоях тебя будет ждать дар, достойный лишь отважного героя – самый изысканный и изобильный любовный пир, что когда-либо видали эти стены».

***

В полумраке раздалось тихонькое «зззюп», вышибившее каменную слезу из старой кладки. Индржих встрепенулся ровно настолько вовремя, чтобы следующий «зззюп» успел разминуться с его головой. Лишь кроваво причесав чубец вместо того, чтобы увенчать посмертной короной глупую башку. В чём Индро убедился безошибочно, хватившись за свою черепушку. На которой был лишь один похмельно насасывающийся кровью батват, принявший на себя, как сумел, чиркнувшую по касательной стрелу. Он разом сообразил, о чём же запамятовал: укоризненный образ бликующего в свечном жаре шапеля на полке предстал перед глазами, как сейчас. Последнее, что выхватил взгляд перед тем, как Индржих схоронился за зубцом стены и заорал дурным голосом «тревога!», был жадно читаемый ветром листок, победной белой ласточкой пролетевший над его головой.

***

– Ты что там, совсем с глызду съехал? У тебя уже вообще крыша прогнила, а? – возопила Катерина, с чувством шмякая кружкой по столу. Пенная шапка от такой встряски едва слышно вздохнула, и в полном составе выплеснулась на оборванный огрызок пергамента, по которому Индржих задумчиво водил пальцем. – Ещё б сраный дюйм, и отцу твоему послали бы похоронку! В открытом гробу, потому что этот тисовый вертел торчком из твоей скорбной главы не дал бы ему захлопнуться! – Катерина, ну всё же обошлось, – примирительно отозвался Индржих, укрываясь за поданной с таким чувством кружкой. Из-под сползающей повязки выглядывал только один голубой глаз с золотыми лучиками. – После драки кулаками не машут. – А вам бы, мужикам, только драться! Кузнецов сын повёл плечами. Обличающий ор был языком любви Катерины. Гневный, отчаянный, полный тщательно скрываемой тревоги. Словно мамка-наседка, она простирала надо всей своей бестолковой бандой громкие крылья воплей. В надежде, что хоть кто-то прислушается к её лебединой песне. Чтоб никого и никогда больше не пришлось хоронить… – Тебя ж убить могли! – резко охнула боевая подруга, словно гвоздь вбила. – Из-за каких-то глупых писулек! – Она рывком выдернула из-под пальцев парня раскисший от пива бумажный комок, бессознательно оглаживаемый им посреди разговора. – Ты даже сейчас сидишь свою ерунду кропаешь. Ежели уж ты думаешь не своей головой, а той, что на дружке твоём кожаном нахлобучена, то пораскинь мозгами – каково было б твоей зазнобе узнать, что ты на стреле болтаешься, как порося на вертеле! Индржих на мгновение вспомнил, какая пропасть из вёрст и обстоятельств сейчас пролегла меж ним и его «зазнобой», и криво надорвал лицо тоскливой улыбкой. Его златовласый птиц имел все шансы узнать о сложенной голове своего пажа с огромным опозданием. После венчания примерно, между первым блюдом и десертом. – А, да брось, Кэт! Это всего лишь царапина, – отмахнулся Индро. От чего повязка вновь радостно сползла со лба на глаз. Впрочем, именно так оно и было. Всего лишь досадная неприятность, почти что ссадина. Примечательная лишь одним способом получения. Враг бежал, разбитый занявшим стратегическую высоту отрядом. Не о чем кручиниться, время вышибать затычку из бочки с элем. И всё бы ничего, если б не Янош, видавший самый цвет его позора. Усатый любитель сомнительных колбас не только щедро расхваливал всем свои коронные специи, но и столь же бойко сеял сплетни. Излюбленной темой Венгра была кто кого «по жопе оглаживати», но на худой конец сошла и байка про то, как у недавнего Сухдольского героя едва батват напару с головой с плеч не слетел. В то время, как он под градом стрел знай себе калякал вирши для какой-то девки. Индро со свистом перевёл дыхание. Хорошо хоть, Янош и не догадывался, что у его «девки» в портках водится салями понажористей, чем в котомке Венгра. Индржих в два глотка прикончил остатки эля. И, теребя почти не нужную для такой ерунды уже повязку, поднялся к себе. Однозначно, в словах Катерины было зерно истины. Он действительно чересчур увлёкся бумагомаранием. И ладно б хоть он вёл бешеную переписку! Но пока всё, что вышло из-под его пера, лишь кануло в Лету жесточайшей самокритики. Ян начал играть в эту игру первым. И, мастерски владея словом, задал чрезвычайно высокую планку. Приблизиться к которой Индржих тщетно старался. Останавливаемый на полустрочке не только нехваткой изящных фраз, но и жёстким барьером обстоятельств. А коли он напишет трепетный да проникновенный вирш, который в чьи не следует руки попадёт? Коли парой неосторожных слов он порушит карточный домик Птачековой шляхтной славы? Да и как вообще можно было сплющить и опростить до десятка куцых фраз целый дивный мир, что меж ними произошёл! Но его долг, как пажа и возлюбленного, трубил к действию. Индро недавно получил загадочное послание без подписи. Но отбеленная гербовая бумага и сбивающий с ног духан Птачекова одеколона (зная паныча, скорей не кокетливо обрызганный, а вывернутый спьяну) не давал шанса на ошибку. Пергамент пестрил цветистой высокопарной прозой, от вполне ясного «заточенный в золотой клетке в ожидании заклания» до вызывающего нежную ностальгическую улыбку «твой птенчик с одинокими яичками». Но фраза «я всегда держу маленькую калитку чёрного входа широко распахнутой и с тщательно промасленными петлями» поставила его в тупик – в Ратае какие калитки, замковые ворота же? – пока внезапное озарение не шлёпнуло его по щекам алой краской. Сохранить дорогие сердцу строчки не было ни единой возможности. Не только оттого, что столь двусмысленное послание могло уронить тень на будущего правителя Ратае, но и по причине его инфернальной одеколонной вони, от которой у всякого входящего в комнату слезились глаза. Закрыв щеколду, Индро запалил масло в лампадке и пошарил под кроватью среди скомканных бумажек. Ему бы хоть пару эпичных строк набросать! А уж переписать опосля набело он всегда сумеет. Индржих замер за столом, задумчиво глодая перо. Очнувшись только тогда, когда уже успел наесться жёсткими гусиными остинами. В голове стояла пустота, того гляди, стукни – и пойдёт звон, как от ужицких колоколов. Надобно было шибчей отзываться на паново послание, не то его сиятельное величество подумает, что им пренебрегают. Когда как Индро думал о своём гибком и нежнотелом господине кажную свободную минуту. Дорогой Ян… *чирк* Фамильярно! Мой господин… *чирк* Слишком сухо! Думал о его искрящихся лучиками девичьих ресниц глазах, о вкусе полных насмешливых губ. Хочу тебе сказать… *чирк* Чего ж он так сразу в лоб-то, а? О дыхании навстречу, вылетавшем из него при жарком трении их тел. Надеюсь, хороши твои дела… *чирк* О да, очень хороши! Золотую удавку на шею уже доплетают. О лебяжьей вые с выстриженной до щекотного на языке вкуса ямочкой, где передовая трепетных поцелуев обращалась затылком. Я так хочу тебя… *чирк* Не могу без тебя… *чирк* Безумно скучаю… *чирк* Всё не так, всё плоско, всё глупо! Думал о безупречно выточенном изгибе тела, словно сошедшего с полотен лучших богемских художников… Проступавшем сейчас, будто наяву, всё ясней и ясней сквозь его неуклюжие царапульки на пергаменте. Индржих ошутил стол под столом. Не руками, а кой-чем другим, тоже тревожащимся навстречу вдохновенному письму. Казалось, под дубовой доской разгорается пламень, гудение от которого скоро перекинется на всю столешницу. Он рванул на себя завязки и запустил свободную от писарства руку в исподнее. Сдавливая, скользя, призывая к порядку. Охватывая крепким кольцом тропки взбухших вен, прохаживаясь снизу доверху, до самой взывающей о пощаде головки. Вот он, вот он где трепыхался, язычок от этого пустого колокола! Трезвонящий не переставая, сея суету и томительную жажду. Индржих глухо замычал, с силой наподдав изнанку столешницы кулаком. Перо давно выпало из его руки, оставив на бумаге обильную кляксу. Напоминающую, если хорошенько присмотреться, спелую округлую задницу. Дрожащая в благоговении перед натиском, чернильница сползла по вздрагивающему столу на самый край. И совершила самоубийственный прыжок в никуда. Тело Индржиха прошила острая мучительно-сладкая судорога, пальцы заелозили в густой подливе, завершая ритуал изгнания жидкого беса. Тяжело дыша, Индро выложил на лавку сведённую от натуги руку. Он думал, думал о Яне постоянно. И неустанно. Каждый божий вечер, если не слишком уматывался в дозоре. Может быть, в этом-то и крылась вся загвоздка. Коли думай Индржих хоть чуточку поменьше, письмо уже было бы давно дописано.

***

Индро всходил по стонущей лестнице вприглядку на кружку пива. Бог знает, зачем он её с собой поволок. Чем дальше он поднимался по ступенькам, тем больше стихал шум пирушки. Наверху никого не было, кроме загулявших сквозняков. Галерейка перед дверью их с Яном комнаты встретила его тусклым концом дня, да пригоршней слякоти по глазам. Стоило Индро сунуться в дверной проём, как что-то мягкое бросилось в лицо и облапило его слабой тряпичной хваткой. – Курва! – громче, чем стоило бы, ахнул парень. И расплескал под ноги пиво. Он сдёрнул мягкую шору с лица, которая оказалась капюшоном Птачека. – Что за шутки? Обладатель капюшона выступил из теней навстречу. Самым нахальным образом покачивая очерченными в свете масляного огонька бёдрами. – Кузнечик, ты ай читать не умеешь? – хохотнул Ян, легонько толкая оруженосца в грудь. – Я же обещал тебе изобильный пир! Чего стоишь столбом в чистом поле, приземляйся. Заинтригованный Индржих опустился за совершенно неизобильный голый стол. Пан кошкой метнулся за ним следом и успел мазнуть губами по шее. Но рядом не сел, продолжая покачиваться перед ним, руками опираясь на стол. Взгляд его при этом был лихорадочно влажным и блуждающим. «Когда ж он успел уже накидаться, мы же вместе почти всё время были», озадаченно поразмыслил Индро, аккуратно складывая расшитый алый капюшон на уголке стола. – На меня! На меня смотри! – со звенящей ноткой обиды протянул Птачек. Пальцами обводя колкий щетиной, широкий крестьянский подбородок. – Только на меня! Кончики молочных пальцев скользнули по щекам, игриво поскребли за ушами. Удерживая недвижно голову кузнечьего сына, которая и без того ошарашенно замерла на месте. Ян шибко поворотился тылом, и лихо прокачал задом до угла комнаты. Развернулся он уже не так бойко, теребя лишь пятую янтарную пуговицу из великого множества. Мясисто засопев от обиды, паныч дёрнул застёжки неприступного пурпурэна. – Ты чего?.. – начал было Индржих, но был прерван треском и цокотом засверкавших по полу золотых горошин. Он едва успел вскинуть ладони, чтоб словить полетевшую в него стёганую парчу. Оставшийся с голым торсом, Ян ладно размял плечи, поиграл изгибистой шеей. Скользнул длинными пальцами там, где Индржиху хотелось бы взяться покрепче. Обвел с намёком восставшие навстречу пимпочки сосков. Завороженный спектаклем Индро вслепую начал стаскивать с себя рубаху. – Да нет же, дурачок! – воскликнул Птачек. – Ты-то не должен раздеваться. Только смотреть! И с этим нехитрым делом Индржих справился на отлично. Словно зачарованный, он не мог отклеить взор от танцующих на голом торсе закатных бликов, очерчивающих новые линии на уже знакомом теле. Ян однажды спьяну заставил девку из купален сплясать перед ним, медленно раздеваясь донага. Корчась от смущения, та оголилась до самого кустистого холма и пещеры под ней. Танцевала мыльщица дурно, но пан хорошо запомнил своё возбуждение от этого медленного обнажения истины, извечно сокрытой под бронёй одежды. И теперь, глядя на вожделеющие глаза своего оруженосца, Ян читал в них, словно в распахнутой книге, что он превзошёл собой всех мыльшиц – и существующих, и грядущих. Ян крутанул залихватский одноногий пируэт, но хмель заговорил в нём слишком громко, и стопа в остроносом башмаке сшибла со стола кружку эля. – Буянишь? – хрипло, перехваченным от возбуждения голосом, спросил Индро. Неотрывно глядя на пляску округлых мышц паныча, он осознал падение кружки лишь по звуку. – А что ты мне сделаешь? – насмешливо воркотнул Ян. И кошачьим движением водрузил ногу на лавку. В опасной близости от уже вскипавшего дыбом кузнечьего гульфика. Добавив густоты грозовым разрядам в исподнем игриво пробежавшей по шее ладонью. Панские башмаки из отборной телячьей кожи были очень, очень мягкими и податливыми в носке. И Индро ощутил это сполна, когда в его набрякшие яички шаловливо ткнулся мысок туфли. – Всё, что попросишь, – совершенно честно ответил Индржих, охватывая гудящую напрягом икру. И направляя туда, где трепетало всё мощнее и мощнее. Ян потянул ногу на себя, но вырваться из натруженных крестьянских рук оказалось не так-то просто. Розовый пятачок панской пятки взметнулся вверх, оставив Индржиху трофей в виде башмака. Раззадоренный Птачек взгромоздился на стол и ткнул в грудь оруженосца второй, обутой стопой. – Ну же, господин ждёт! – вельможно протянул он. Со вторым башмаком дело пошло быстрее. Настолько быстрее, что Ян почувствовал смещение под своей пятой точкой навстречу кузнецу. Он охнул и тщетно попытался словить руками стремительно покидаемые его зад порты. Индржих, скорый на зубок и на действия, ошкурял панские ляжки, как яблочко. – В эту игру можно сыграть и вдвоём, а? Голос Индржиха прозвучал плотоядно. Взгляд его недвижимо замер на последней льняной преграде меж ним и благородным привставшим передком. Борьба за панталоны вышла далёкой от изящной картинки, нарисованной в Птачековой голове – скорой, влажно сопящей, и окончившейся тканным хрустом. Широкие красные ладони охватили наконец-то освобождённые панские булочки, но Ян неожиданно бойко от них отбился. – Я ещё не закончил, — упрямо пропыхтел он и взгромоздился коленями на выглаженный хмелем и кружками до каменного блеска стол. Самым еретическим образом виляя при этом бёдрами. – Ты точно ополоумел, – с ноткой благоговейного восхищения проговорил Индро. – А ежели кто войдёт? – Я дверь запер, никто не войдёт, – цокнул языком паныч. Даже в такой момент, когда главное блюдо стояло перед самыми глазами, его оруженосец думал не о том. Индржих что-то невразумительно промычал. Неотрывно глядя на готовую к бою господскую шишечку, как заморский змий – на свирель. Ноги паныча были покрыты сияющим в заходящем свете нимбом золотых волосков. Творя свою ворожбу, они нахально приближались и отдалялись под скупой аккомпанемент скрипучего стола. Не дожидаясь, пока его освобождённый от одежды и морали затейник предложит ему поиграть в «куси яблочко» с запрятанными за спину руками, Индро решительно взял всё в свои руки. Буквально. Ян отозвался мелодичным стоном, когда его бёдра зажали шершавые, с трудовыми отметинами, ладони. А рот любовника, дразня неспешной лаской, вобрал в себя его трепещущее достоинство. Закусив губу до тянущей густой боли, Ян рвано задышал. Он ни на минуту не переставал слышать шум пирушки – а значит, и помнить о том, что равно также могли услыхать внизу и их. Даже когда Индро ритмично отрабатывал глубокий поцелуй на его корневище. Даже когда его сильные руки сминали золотой пух на бёдрах, мокро льнувший к горячему телу. Пальцы Яна зажили собственной жизнью, потерявшись в широких плечах Индржиха. Они до боли вминались в эти мясистые холмы, вызывая у любовника гудящие выдохи, гулко отзывавшиеся у пана в самом основании башни, аж до самых кустарей. Индро усилил напор, и с губ пана сорвалось хриплое стаккато. Сладкая судорога заставила изогнуться поясницу гибким тисовым луком, а затем… он выстрелил. Тяжело дыша во вздыбленную тёмную макушку, Ян прижал к себе наигравшегося в «куси колбаску» оруженосца. Липкая от страсти кожа под ладонями казалась напитанной грозовыми разрядами. Жаркие волны кузнечьего дыхания опаляли панскую кожу, обрамленный семенем щетинистый подбородок тыкался в беззащитную брюшину. Грубый и жёсткий, втайне такой возлюбленный. – Я не знаю, что за шляхта тебя научила так жару поддавать, но это было… нечто, – глухо отозвался Индржих. – Ну, должен же я буду вспоминать хоть что-то светлое, когда меня племенным бычком поволокут к алтарю, – сказал Ян, пересыпая речь мелкими поцелуйчиками. – Ты это, главное, до самого конца не вспоминай – а не то дядя приятно изумится твоей пылкой готовности строгать маленьких Птачеков, не выходя из церкви. Ян притворно ахнул и дёрнул оруженосца за оттопыренное ухо. – Оскорбление своего лорда! Я не знаю, чем такое вообще можно загладить! – Мне кажется, я только что получил индульгенцию, ммм? – спросил Индржих, подымаясь из-за стола. И подымая на себе утомлённую тяжесть панского тела. Твёрдый кузнечий член встал между ними восклицательным знаком. Уверенно держа в каждой ладони по половинке паныча, Индржих ловко подсадил его на себя. Тот с готовностью отозвался, сплетая кольцо ног пониже спины любовника. Пошатываясь под драгоценной ношей, Индро отволок Птачека на предусмотрительно распахнутую постель. Чью постель? Неважно. Как и было неважно, чьи это ноги жарко сучили простыни, и чьи это руки рисовали невидимые созвездия на на пропотевших спинах. Позже, остывая под последними робкими лучами солнца, они лежали влажным комком на узкой кровати. Места лечь каждому привольно узкий топчан не оставлял ни единой возможности. Но парни предпочитали дополучить все последние капли ласки сквозь саднящую кожу. Выйдя друг из друга, но по-прежнему оставаясь единым целым. Ян терпкой после любви макушкой придавливал Индржихово плечо. Казалось, тот спит – но живущие своей жизнью пальчики продолжали прищипывать и оглаживать веснушчатую кожу кузнеца. Не давая погрузиться в объятия Морфея и ему. – А к чему была вся эта цветистая чепушня? – всё же выспросил Индро, когда уютной тяжестью дополнявший его Ян принялся шалить с кустиком его грудных волос. – Ну, про башню и всё такое. Разве нельзя было просто черкнуть «подымайся в спальню»? Ну или там вообще на ухо шепнуть, ещё проще, никакого бумагомарания. Острый язычок пана щёлкнул о белые зубы, и отзвук его разочарования через плечо перешёл сразу в плоть любовника. – А ещё проще вывалиться из окошка по самый уд и орнуть во всю глоталку! И вправду, накой бумага, когда есть дурной горластый рот. К чёрту секретность. Пущай сразу до дядюшки докричимся, в чём мы тут с тобою упражняемся. – Охолони, я ничего такого не имел в виду. Ты прав, конечно. Просто… чудное это всё велеречие, так только писари в своих свитках денно и ношно шоркают. Мирно пасущиеся на груди бледные пальчики дёрнули на себя накрученную пружинку прядки. – Ох, Индро, до чего ж ты мне люб, хоть и такой тёмный! Это тебе не на селе баб окучивать. Как зачешется кочерыжка, так хвать – и какую-нить Марыльку заголожопить на сеновале. Нееет, в благородном окружении приняты ухаживания! Ты вообще когда-нибудь за кем ухаживал? Ну, кроме скотины, – Ян разлился звонким смешком от собственной шутки, и Индро вновь почувствовал лёгкое дразнящее натяжение волосков. – Любовь – это больше, чем какой-то пошлый, мокрый коитус, это единение душ, сердец, и тел! В переводе на крестьянский – любовь это не картошка, эй? В бок Индржиха шкодливо ткнулся острый локоток. Но прикосновение донеслось словно сквозь стену густого утреннего тумана. После слова на букву «л» его разум отлетел куда-то в заоблачные выси. Невероятно далеко и невозможно, туда, где это слово всерьёз, так просто и между делом, применялось к нему. – Эй, кузнечик! Спишь, что ли? Я тебе тут, понимаешь, культурную выучку провожу, а ты… – сквозь радужные облака прорвалась упрямая голова паныча, а вслед за ней и всё тело впридачу. Раздражённое отсутствием немедленного ответа, и взгромоздившееся поверх его груди. – Эх, пьяный ты крестьянин! – Я не пьяный, – плывя губами от хохочущей улыбки, отозвался Индро. Уже не столь уверенно. Потому что он и вполовину не желал так громко распевать и веселиться, когда поднимался в эту комнату из бара. Слово воздух в помещении, пропитанный панычем и ими – разгоряченными, спаянными воедино, как подожженный фитилек лампадки – пьянил почище всякого вина. – А вот и да! Изящные пальцы, как кошачьи лапки, скогтили под собой грубые плечи. – А вот и нет! Выпростанное из-под одеяла шерстяное бедро тесно, до голубеющих канатов жил, притиснулось к гладкому. Чужому, но странным образом – ставшим роднее собственного. – Как ты смеешь перечить господину? Игривый блеск глаз цвета голубого неба, цвета дум о дожде. Колкий капризом, но не злой – граница, известная только ему одному. Знающему, где пролегает каждая межа этого солнечно-птичьего неспокойного сердечка. — А, так мне пойти и надраться по панскому велению, по шляхтному хотению? Уже не сдерживаемый смех взрывается наружу, стреляет сквозь настырно складываемые трубочкой губы. Навстречу таким же, тщетно опрокидывающимся вновь в улыбку. Шутливая борьба, призванная кокетливо скрыть того, чего жаждут оба, кончается переплетением рук и ног. Пальцы скользят и впиваются, бёдра соперничают и вжимают, толкаясь в беспорядочном ритме. Узкий деревянный топчан оказывается слишком мал, чтоб вместить столько страсти, и спутанный рулет из тел и простыней оказывается на полу. Радужные облака остаются далеко позади, когда Индржих видит перед собой мириады звёзд. Сонм которых брызжет со слезами вперемешку из зажмуренных глаз. Вездесущее буйное панское колено со всей дури влетело в нос верного оруженосца. Ян, пытающийся пошутить про крестьянскую турнепку, которая хоть в сыром, хоть в давленом виде хороша, вскоре жухнет и начинает извиняться мелкими мошками поцелуев: кровь из и впрямь угрожающе-корнеплодного носа и не думает униматься. Так на них, раскраснелых, наскоро одетых, в щедрых розбрызгах крови, и наткнулся Сухой Чёрт во время их поспешного бега по лестнице к кадушке с водой. Ну, или они на него – отправив старого раубриттера в сдабриваемый отборным матом полёт до первого этажа. От немедленной и кровожадной расправы парней спас подтянувшийся на шум хмельной ангел-хранитель – Богута. И разукрашенный вид оруженосца, который подал Яну неплохую идею соврать, что они-де подрались. – Этот холоп посмел засматриваться на Каролинку из Богуновиц! Девку, на которую я уже глаз положил! – запальчиво выкрикнул Птачек, широкими стежками накидывая одну ложь поверх другой. Плечом и праведным гневом пробивая окровавленному, как после неудачной попытки умертвления, Индржиху путь к заветной кадушке. Скорей, пока никто из присутствующих в приступе пьяного озарения не припомнил, что никакой Каролинки в Богуновицах отродясь не бывало.

***

Воспоминания об этой милой нелепости всколыхнулись приятной негой. Боль в раздутом ветошью носу давным-давно испарилась из памяти, как вода на камне в жаркий день. Осталась лишь щемящая ласковым теплом грёза его тела о сдобных уверенных руках и влажной мягкости шёлковых губ. Но всё же тот случай стал для них обоих уроком: для их двухголового тандема о четырёх яйцах нужна кровать пошире. На некоторое время похоть отступила, сдав бразды правления здравомыслию. Пока кузнецова сопелка не поджила настолько, что в рот стало не больно совать что-то покрупнее ложки. Зная, что их счастье взаймы лежит неисцелимым на смертном одре, парни торопливо насыщались друг другом впрок. Словно заготавливая спелые, напоённые солнцем фрукты на чёрные зимние дни, когда тоска охватит уж невмоготу. Каждый день наедине был очередной бесценной крупинкой из часов, в которых они оба не знали, сколько ещё песку осталось. Ах, как много могли бы поведать об их истории любви все окрестные постоялые дворы, речки и сеновалы! Словно сраженные тяжёлым недугом, они вновь и вновь падали в объятия друг друга. Тяжело дыша в сплетении рук, недвижно от пригвождающей боли в местах, только учащихся быть проводными каналами их пылкой юношеской любви. Грозовые облака грядущего маячили где-то на горизонте. Кажущиеся далёкими, как зимняя вьюга в июльский полдень. Да, марьяжная неволя всё ещё лежала тяжким камнем на душе паныча. Но с каждой неумелой шероховатой лаской мозолистых рук его работяги камень все больше покрывался патиной трещин. Конечно, брак наложит на молодого пана Птачека некоторые ущемления. Но, ведь разве останься тот холостым, дядюшка припустил бы в пляс от восторга, узнав что его воспитанник прорыл задний ход не в ту светлицу? Навесил бы флагов с задницами на Ратаевскую ратушу в честь нового правителя-содомита, гип-гип ура? Так что их уделом как были, так и оставались тени. Укромные закоулки мира, где они могли явить друг другу запретный росток любви, и украдкой отведать горько-сладких её плодов. А заверенный на гербовой писульке женатый статус даже выступит некоторым щитом, ежели в народе слухи вздумают поползти. «Житка ничего не изменит», лукавил в покрытое влажными завитками ухо Ян. Изменит, но не всё. Ограничит свободу, заставив их жить в непрестанной и незабвенной думе друг о друге. Отгрызёт время, научив ценить драгоценные моменты близости дороже злата. Навесит кандалы долга, натренировав тем самым силу их любви. Самого главного, глубинного, изменить ей будет не по силам. И Ян был уверен в этом, как никогда. Он впитал в себя это знание сквозь кожу, через жар прикосновений, надышался им во время поцелуев. Их любовь выживет, найдёт путь. Бессмертная всем скорбям вопреки, прорастет упрямой травой сквозь плиты двора. В погоне за ускользающим временем Ян менял постоялые дворы, пользовал чужие имена. Отсылал дядюшке депеши, что он-де лежит при смерти, весь раздутый от чумных бубонов. Но, когда в высшей степени небрезгливый – или же ещё в более высшей недоверчивый – опекун растерял последние крохи терпения и нагрянул на порог самолично, он обнаружил у племянничка только два раздутых бубона – правое и левое, с лоснящейся от твёрдости колбасой наготове. Разъярённый Гануш отхлестал нерадивого воспитанника его же собственными шоссами, прочитав кипучую строгостью отповедь о шастаньи по шлюхам. Панов же единственный за все эти недели бородатый «шлюх» стоял ни жив, ни мёртв под лестницей этажом ниже. В одной руке сжимая кувшин со свежим вином с кухни, в другой – вмиг увядший от леденящих речей петушок. И никакой накрапывающий за шиворот с кончиков еловых свечек дождик не мог пригвоздить его к месту сильней, чем вид исчезающей за поворотом повозки. С понурой спиной будущего жениха. Судьба рубанула наотмашь, раскидав одного в белые со златом одеяния неволи, а второго – в забурелый от старых битв солдатский доспех. Пан Гануш недвусмысленно заявил, что оруженосец молодому жениху при подготовке к выданью будет совершенно не потребен. Так что Ян Жижка заполучил в свои давно жаждущие такого бойца руки Индржихово тело. Только тело, поскольку душой и сердцем Индро был весь там, в убранных червлеными полотнами покоях. Дату венчания ему уже сообщил Птачек, разрываемый чувствами на части: одновременно день, когда он примерит хомут, станет и днём их столь долгожданного воссоединения… Индржих сердито поправил шапель, чтобы с него перестало ссать дождиком прямо в ворот. И зарылся задом поглубже в лапник. Засада на сукиных сынов только начиналась, и одному Богу известно, сколько им ещё тут сидеть наподобие зелёных лесных кочек. Авангард отряда служил чуткими глазами и ушами, в лесном же тылу ещё немало воинов ждало своего часа. Жижка не прощает. И всегда платит по счетам – добром ли, али худом. У самого пропахшего смолой ствола было сухо, как у мамки за пазухой. И Индржих украдкой достал пергамент. Тоска, сплавленная в единое целое с вожделением, затопляла его приливными волнами. Не утихающая после вычёркивания остатка деньков до свадьбы, а напротив – плотоядно вздымающаяся пекучей стеной от чресел к вискам. Индржих долго обдумывал, что напишет в своём ответном письме, а что молвит при долгожданной встрече Птачеку. Всё больше сознавая, что не так важна пурга бессмысленных слов, как подлинность чувств, что за ними стоит. Терзающие его муки творчества, наконец-то, пришли к согласию. Думая лишь о том, как он хочет здесь и сейчас пред собой увидеть Янов светлый лик, Индро уверенно зашуршал пергаментом. – Ба, ты поглядь – снова бумажку теребимши, – хрипло хохотнуло за спиной с тарабарским акцентом. – Дай хоть мне посмотреша, вдруг негодна. Я в девках дуже как хорош! – Ты ж читать всё равно не умеешь, – с торопливой судорогой отозвался Индро, спешно сворачивая послание трубочкой. – Та твоя правда, – беззлобно кивнул жуковой башкой Янош. – Зато репа моя шибко крепше на плечах сидит, коли всякой глупью не забивша. Индро выждал, пока косолапый шаг Венгра не учапает прочь. Затем развернул своё творение и окинул придирчивым глазом. Любовь — не картошка, а? Чуток поразмыслил и старательно вывел последний штрих – маленькую блистающую корону. Удовлетворённо хмыкнув, Индржих убрал бумагу в суму. Нужно будет опосля самолично передать королевскому гонцу. Да нарядиться так, чтоб опознать его никак потом было не можно. И наказать, чтоб летел гонец во весь опор, седла под собой не чуя – отчизна в опасности, дело жизни и смерти.

***

Удар по шапке прилетел внезапно. Да так неожиданно, что купец после нахлобучки едва не отправился на пол за головным убором вослед. – Это что такое? Эт-то что такое, я тебя спрашиваю? – Вино, мой пан. Как вы и требовали, – кланяясь, озвучил очевидное мужичок. – С-силезское, м-мой пан. Десять бочонков к празднеству. – Силезское?! – рявкнул до дрожи бороды Гануш. – Я говорил Сильванское! Старый ты башмак обосранный! Загасив раздражённым жестом служкин лепет, правитель Ратае нацедил вторую порцию из зашпунтованной бочки. Пригубил чарку, причмокнул в усы. – Не вели в колодки, мой господин! Вели миловать! – заблеял хорошо знакомый с крутым норовом хозяина купец. – Я тотчас же свезу вам десять бочонков лучшего Сильванского! И с огромной, только для вас, уступкой в цене! Гануш причмокнул в третий раз. Уже куда благодушней. Кивнул куда-то незримым богам застолья. И ответил: – Пять бочонков. Наилучшего Сильванского, да чтоб на стол королю было не зазорно ставить. За полцены. Полцены! – прикрикнул пан поверх робкого тявканья торгаша, что он-де по ветру пойдёт. – По ветру я тебя пущу, ежели супротив моей воли пойдёшь. Вино, как прибудет, сразу же в мои личные погреба снесёшь. Отвернувшись от торговца, страдающего борьбой купеческой жабы с облегчением, Гануш махнул рукой слугам: – А это винцо подготовить к свадебке, гостям на стол. Ежели именитый люд будет вопросы иметь, сказать… сказать, что я его лично к застолью одобрил, вот. Почтительно кивая, люд разошёлся выполнять приказы. Остался только мнущийся с ноги на ногу посыльный. – Мой пан… – Чего у тебя там? – сварливо спросил пан Гануш молодого парня. – В нужник подпёрло, али вши заели? Так не стряхивай их тут на паркеты! – Донесение юному пану Птачеку, мой пан, – почтительно склонился посыльный. С превеликим удовольствием он бы предпочёл избежать этой сцены, отправившись напрямик к будущему наследнику. Но с недавних пор Гануш совсем зажал мальца в тиски, скоро и в сральник к нему будет людей приставлять. – Гонец вот только что прибыл. Имел при себе послание, чрезвычайной важности, молвил. Дело жизни и смерти, вот. – Ах, чрезвычайной? Да от кого же? – Не ведомо, мой пан. Гонцу не представились, а пергамент без подписи. Токмо и известно, что лично в руки надобно молодому господину передать. – Мои руки да понадежней будут, – сухо сказал Гануш и выдернул тугую бумажную морковку из мужицких ладоней. – Сдаётся мне, донесение это не воспитаннику моему, а его блудливой кочерыжке. Тайное да срочное, ха! Ежели узнаю, что он каку мыльщицу своей соплёй накачал, сраку на ремни накромсаю! И ими же отхлещу, чтоб всё повздувалося на долгую память. С хрустом развернув пергамент, пан Гануш замер, как от удара. На выпученном лице в кратчайший срок промелькнули все оттенки алого, от незрелого редиса до кровавого багрянца. — Срань Господня, это ещё что за ересь? – выдохнул он. И тут же с новой силой грянул. – Писаря ко мне! Прибежавший на страшный оклик седеющий мужичонка, еле лепеча губами, познакомил неграмотного правителя с немногими, но от этого не менее загадочными, строками. Пышущий негодованием Гануш утих по коридору в направлении покоев воспитанника. Оставив растерянного писаря комкать в руках уже и так изрядно измятый пергамент. Глаза с него соскальзывали, словно испещренная чернилами поверхность слепила огнями десятка канделябров. Поражая щедростью художника, на бумаге красовался кургузый человечек, с трудом удерживающий ручками-палочками гигантский, покрытый волосатыми остинами, член. Ножки его росли прямиком из огромных яиц, минуя любой намёк на колени. Исполинских размеров уд извергал из лихо нахлобученной головки – величиной с макуху самого человечка – очередь по воротам крепости. Подозрительно смахивающей на мохнатую нору. Но – при этом с уважительно сверкающей над крепостной стеной короной. Вместо подписи под картинкой было крепкою рукой старательно выведено… хммм… предостережение? «Мои ядра тяжелы, как никогда, а ствол пушки уже отполирован до блеска. Готов к сколь угодно изнурительной битве за крепость меж твоими холмами. Пылаю в нетерпении от жажды скорейшего ристалища».