Стоп. Снято.

Эмма просыпается. Живот ещё ноет, но боль уже не режущая, как пару дней назад. Озноб от анемии, который сопровождал её на протяжении всех этих недель тоже прошёл. Она подтягивает к себе ноутбук прямо в кровати — под пледом, с чашкой воды на прикроватной тумбочке. На экране — таблички, схемы, методички. План курсов: бухгалтерия, финансы, базовая математика — всё для колледжа для девушек, у которых обычно на такие занятия не хватает ни терпения, ни денег. Слабые слои населения, семьи в группе риска, государственная программа стипендий… Её новая работа, ради которой она оставила банк. Учебный план она должна будет предоставить руководству колледжа к концу месяца. Она спешит. Её пальцы быстро стучат по клавишам, когда на пороге появляется Марк. Чёрный тонкий джемпер, руки скрещены на груди, очки, волосы всё ещё слегка взъерошены после душа — и этот взгляд, который медленно сползает с её лица на экран. — Что ты делаешь, Риверс? Она не оборачивается: — Работаю. — На сегодня твоя работа — быть в сознании и не доводить меня до инфаркта. Она тихо фыркает: — Я взрослая женщина, Коэн. Могу сама решить, что есть и когда вставать. Он подходит ближе, наклоняется к её лицу — и шепчет так, что по спине ползут мурашки: — Ты можешь сама — когда будешь вести себя как взрослая, Риверс. Пока что — иди и ешь овсянку. Она щурится, натягивает одеяло на плечи, прижимает ноутбук к груди: — У тебя что — фетиш и на овсянку тоже? Я между прочем, без кофе уже который день… Он с усмешкой поправляет её волосы, откидывает плед — и выпрямляется. Голос обманчиво мягкий: — У тебя есть два варианта: быть моей умницей или быть моей наказанной девочкой. Завтрак. Без кофе. И без фокусов. — Ты серьёзно? — она поднимает на него дерзкий взгляд из-под очков. — Я взрослая женщина, кандидат финансовых наук, мне двадцать девять лет, если ты не забыл, и я могу сама решить, что есть, чем заниматься и как себя вести. Марк наклоняется ближе, так, что его дыхание касается её щеки. — Риверс. Откладывай в сторону комп и иди завтракать. Пей витамины. Сейчас. Эмма прикусывает губу, шипит от раздражения: — Не хочу! Она с вызовом откидывается на подушки — и в этот момент сама слышит, как дрожит её голос… Поздно… Он садится на край кровати. Ладонь спокойно ложится ей на бедро. — Поздравляю, Эмма. Ты нарвалась. Если хочешь вести себя как дурная малолетка — я буду обращаться с тобой соответственно. Она дергается, пятится к изголовью: — Марк! Без десяти восемь! Скоро миссис Харрисон придет! И тебе на работу пора! Он только усмехается, вытаскивает её из-под одеяла, ставит босыми ногами на пол. Берёт за запястье — не больно, но так, что вывернуться нереально. — Значит, не усугубляй положение. Или я не закончу до прихода Харрисон. По поводу моей работы — не беспокойся за меня. У меня есть минимум полчаса на твоё воспитание. Мне этого времени хватит. Он сажает её на кровать, стягивает с её плеч лёгкий халат — мягко, но с нажимом. — Марк! Ты реально серьёзно?! — Очень серьёзно. — Он укладывает её поперёк своих колен, одной рукой прижимая к себе за талию. Её волосы рассыпаются по его бедру. Он говорит почти лениво: — За что я тебя сейчас накажу, Эмма? Она вздрагивает. Попка уже голая, тонкие трусики стянуты вниз. Стыдно так, что внутри всё стынет и горит сразу. — За… За то, что я взрослая женщина, а ты… Первый шлепок звучит так громко, что она вскидывает голову и едва не вскрикивает. — Попробуй ещё раз. Говори по делу. Она подпрыгивает у него на коленях после каждого нового тяжёлого шлепка. Это больно. Чёрт. — Ай! За то, что думаю, что моё здоровье — игрушка… за то, что треплю тебе нервы… — И? — ещё сильнее. Кожа уже горит и розовеет. — За безответственность! За дурость! Ах! За то, что я упрямая и веду себя как… ой! — Малолетка, — заканчивает он за неё и бьёт снова. Она вжимается лбом в свои локти, ёрзает, но он не даёт ей увернуться. Снова и снова — ритмично, ровно, так что каждый новый удар ложится на то же место и жжёт, как огонь. Она всхлипывает, задыхаясь: — Ну всё! Хватит! Я больше не буду! Ай! — Что не будешь? — голос ледяной. — Так себя вести! — она почти захлёбывается. Но внутри что-то сладко сжимается. Она ненавидит это — и хочет ещё. Он замирает на секунду. Пальцы гладят её кожу, дрожащую от жара: — Моя непослушная девочка хоть чему-то учится. Моя упрямая маленькая рыжая лиса. Чёрт бы тебя побрал. Он молчит какое-то время. Она судорожно выдыхает, думая, что всё кончилось. И тут Марк говорит: — А это за то, что вообще довела себя до такого состояния. За то, что я чуть рассудок не потерял из-за твоей дурости. И отвешивает ей новые шлепки. Тяжелее. Ещё больнее. Он смотрит, как её кожа краснеет всё больше под его рукой, и злость в нём колет, как иголки — но под злостью всё то же: страх. Если он её не научит держать себя — кто тогда. Она всхлипывает уже по—настоящему. На глазах выступают слёзы. «О, боже… он не остановится… и я хочу, чтобы он не останавливался…» — Марк! Ай! Я больше не буду! Я всё поняла! Правда! Давай свою чёртову овсянку! Он медленно отбрасывает её волосы с затылка, шепчет в самое ухо: — Вот так. Помни. Ты моя — значит ты не имеешь права забывать о себе. Он поднимает её, садит на кровать. Она всхлипывает — щёки мокрые, взгляд потерянный и больше не острый. Внутри неё всё ноет от унижения и странной, сладкой боли, которую она всё ещё пытается ненавидеть. Но секса не будет. Он натягивает на неё пижаму, укрывает пледом — и сует в ладонь ложку с овсянкой. — Ешь. Хорошо себя ведёшь — вечером получишь то, чего так хочешь. Если нет — снова получишь по заднице. Ты отвечаешь на мои сообщения. Ты фотографируешь мне всё, что съела. После обеда телефон и ноут — долой. Лежишь и спишь. Поняла? Она рыдает ещё сильнее — от злости, стыда и того, как это унижает и в то же время греет внутри. Сквозь хриплый всхлип: — Да ты охренел… Он молниеносно наклоняется к ней и с размаху шлёпает ещё раз прямо поверх пижамы. Хлёстко. Больно. — Попробуй ещё раз. Она задыхается и пищит: — Хорошо… — Вот и умница, Риверс, — говорит он, целуя её в висок — Приятного дня. Будем на связи. … И уходит в свою чёртову студию, мать его.

***

В павильоне пахнет кофе, пылью и напряжением. На сцене — старая больничная койка, облупленные стены, стол с чернильницей и тусклой лампой. Иван Рэон сидит на краю койки в больничной робе, босой, скомкав в руках исписанные чернилами листы. Его глаза подрагивают — комедия выстреливает из каждой гримасы. Он играет сошедшего с ума поэта с той самой, узнаваемой интонацией, от которой холодок пробегает по спине. Коэн сидит чуть поодаль — на простом складном стуле. Нога за ногу, карандаш постукивает по блокноту. Он наблюдает — не мигая. — Отлично, — выдыхает он. — Комедийная линия читается идеально. Ты дышишь этим, Рэон. Молодец. У Ивана наконец спадает камень с души — он вытирает лоб рукавом. — Спасибо… мистер Коэн… Марк криво усмехается. Ласково, почти. — Не расслабляйся. Продолжение сцены. Он переворачивает страницу сценария — щёлкает пальцами. — Палата всё та же. Твой герой — вчера известный поэт, а сегодня уже никто — пишет письмо. Пытается достучаться до мира, который сошел с ума. Но больше не может. Внутри всё гниёт. Безысходность. Срыв. Бессилие. Рыдания. Ты это помнишь? Иван выпрямляется, на лице дрожит нервная улыбка: — Конечно, мистер Коэн. Я… я готов. Мне нужны… эм… искусственные слёзы. Или, может, капли, если… совсем немного. Тишина опускается на весь павильон. Марк медленно поднимает голову от блокнота. Смотрит — так тихо, так спокойно, что становится хуже, чем если бы он заорал. — Что ты сказал? Иван пытается сглотнуть. Губы побелели. — Я имел в виду… если можно… грим… — Трюки? — Коэн наклоняет голову, как будто разглядывает насекомое под лупой. — Мальчик мой, на моей студии в реквизите нет баночек с соплями и пластиковых слёз. Ты сюда пришёл играть. Или ты пришёл изображать? В зале даже оператор замирает, вцепившись в стабилизатор. — Я вас понял, мистер Коэн. Мне… нужно минут пять… чтобы войти в состояние. Марк роняет взгляд на дорогие часы. — У тебя есть ровно пять минут. Он откидывается на спинку стула, тянется за бутылкой воды. Взгляд холодный, но уголок рта почти усмехается: — И если ты, Рэон, вдруг решишь, что мыло из туалета в глаза или резаный лук заменит твоё нутро — я это просеку на раз. И с этой сцены ты уйдёшь не актёром. Пять минут. Удачи.

***

В кармане вибрирует телефон. Коэн вытаскивает его одной рукой, не глядя вокруг. Открывает чат. «Как дела, моя милая? Ты поела?» Ответ — как выстрел. Почти слышно этот шипящий яд сквозь экран: «Привет, Маэстро. Надеюсь, что ты мучаешься на своей чертовой студии, как я тут — и даже хуже. Надеюсь, твоя башка болит сильнее, чем моя жопа. Я поела, чёртов диктатор. Рыба и пюре. Заканчиваю презентацию и посылаю тебе фото тарелки. Чтоб тебя.» Он тихо усмехается. Краешком глаза видит, как Рэон нервно всхлипывает в углу, пытаясь разогнать слёзы изнутри. Набирает ответ. «Спасибо, солнце моё. У меня дела хорошо как никогда. Скрин тесты проходят идеально. Выше всяких похвал. Так мило с твоей стороны, что ты спрашиваешь. А теперь — скинь мне фотку тарелки, моя умница. Пожалуйста.» Несколько секунд паузы. В студии слышно, как Рэон выдыхает, закрывает глаза, пытаясь собрать себя в кулак. Пик. Новое сообщение. Фотка тарелки. Подпись: «Прикончу тебя.» Коэн усмехается. Переводит взгляд на Ивана. И, едва слышно, почти по-отечески говорит: — Время вышло.

***

Кухня в доме у Марка — светлая, в ней пахнет свежим хлебом, зеленью и чем-то уютным, что можно назвать только одним словом: дом. Миссис Харрисон режет на деревянной доске авокадо для салата. Эмма сидит напротив за ноутом и яростно долбит по клавишам. На ней мягкий свитер, волосы заколоты, но всё равно выбиваются пряди — она выглядит как человек, который ещё неделю назад лежал под капельницей, но уже полон сил и дерзости. Отправляет сообщение руководству колледжа: «Первый тест через месяц после начала учебы — это очень рано. Они должны владеть математикой, а не бояться ошибок.» — Вы совсем ещё бледная, мисс Риверс. — Миссис Харрисон кидает ей тёплый, чуть лукавый взгляд. Эмма поджимает губы и фыркает: — Марк бы и охранника ко мне представил, и на цепь бы посадил, если бы мог. — О, милая, у него из-за вас душа на цепи. — Женщина хохочет тихо, перекладывая авокадо в миску. Эмма проводит пальцем по краю кружки с чаем. В глазах у неё что-то новое — робкое, но твёрдое. — Знаете… я всё думаю. Я ведь больше никогда не вернусь в банк. — Она усмехается. — Наверное, должна бояться. Три года одной и той же рутины — комфортно, понятно. А теперь… я устроилась преподавать. — О? — Миссис Харрисон поворачивается всем корпусом, опирается локтями о столешницу, будто слушает любимую внучку. — Где же вы теперь будете командовать? — В колледже для девушек. Те, кто из неблагополучных семей. — Эмма выдыхает и хмыкает, отводя глаза. — Финансы, математика, диплом по бухгалтерии в перспективе— не то чтобы мечта всех. Но я хочу, чтобы им было не так страшно смотреть на эти цифры. Чтобы у них был шанс. Женщина долго молчит, глядя на неё мягко и внимательно. — Это очень по вам, мисс Риверс. — Она кивает одобрительно. — Вы знаете, Марк — он бы вами гордился. Хотя он вечно молчит про гордость. Эмма тихо усмехается: — Он ещё и разозлится. Скажет: «Дурочка, что ты лезешь в чужие проблемы». Миссис Харрисон отмахивается: — Знаете, он ворчит всегда. Но если бы вы только знали… — Она берёт полотенце, вытирает руки и опускается на высокий табурет напротив. Говорит негромко, как тайну. — Когда моя невестка была беременна Эбигейл — старшей внучкой — у девочки нашли порок сердца. Такой, что… — Она мотает головой. — Врачи сказали: не переживёт роды. Эмма замирает. Ложка с кусочком авокадо зависает над тарелкой. — Что?.. Но Эбигейл же… — Жива и здорова. — Глаза миссис Харрисон светятся, как свеча в сумерках. — Знаете, кто сделал так, чтобы Джулия Джейкобсон — та самая, профессор, про которую весь мир говорит — прилетела к нам и прооперировала сердце этой крошки внутриутробно? Бесплатно? Потому что Марк сразу сказал: «Нужно, значит нужно». Никто не знает, что он ей пообещал, сколько он выложил. Но профессор не взяла ни цента. Ни за операцию, ни за наблюдение после. Сказала, мол, так и надо. — И Эбигейл… — Эбигейл — наше солнышко. Бегает, поёт песни с утра до ночи. — Женщина улыбается так, что в уголках глаз лучики. — Знаете, как Марк попросил нас назвать её? Второе имя — Шири. Это значит «песенка». Он сказал — «пусть будет у вас своя песня, и пусть сердце бьётся». Вот и всё, что он тогда попросил. Эмма слушает — и внутри у неё медленно оттаивает. «Он держит всех. Даже тех, кому это не видно. Особенно, если это никому не видно.» Она хрипло выдыхает: — Он никогда мне об этом не говорил. Миссис Харрисон смеётся тихо: — Ему не надо, чтобы вы знали. Ему нужно, чтобы вы были рядом. И ели овсянку и суп вовремя, — Она шутливо цокает языком. — Он снаружи может быть волк, но волк, который своим никогда не даст упасть. Поверьте немолодой женщине. Эмма смотрит на тарелку. На дымящийся суп. И вдруг понимает: она всё ещё знает Марка Коэна только наполовину. В лучшем случае. Но этой половины ей уже достаточно, чтобы сгореть — и всё равно молить о большем.

***

Марк ведёт машину быстро — слишком быстро для вечернего шоссе. Чёрный внедорожник мягко летит по асфальту, фары выхватывают обочину и указатели. Салон авто — немой боксёрский ринг для его мыслей. Мысль о том, что скоро он повезёт Эмму к своим — к ним — рвёт воздух под рёбрами. Джулия, Джен-джен, старый Командир Сэм и… Мэри. Твою мать, Мэри. Аутичная, прямая как меч, острая как бритва. Та самая Мэри, самая опасная из их стаи волчат ещё с раннего детства, офицер кибер разведки с внешностью панк рокерши, помешанная на дайвинге, настоящее имя которой в лучшем случае знают десять человек в мире. Он почти слышит её: «Ты теперь с этой рыжей? Серьёзно, чёртов гений?» И что он ей ответит? Что это первая и единственная, кого он действительно привозит к ним? К стае? Что Эмма — не временный эпизод между съёмками, не красивая игрушка, не утешение для сгоревшего мозга? Что она — его. Что он — её. Что, чёрт тебя побери, Марк?! Он ловит эту мысль, обдирает её когтями до костей: «Любимая женщина». Слова жгут сердце. Любимая. Он рычит сквозь зубы, выжимает газ. Ночной хайвей тянется в полосы, пока шум мотора не забивает пульс. Она — твоя слабость? Ты поверишь в это? Слабость? Он бы разорвал любого, кто посмеет назвать Эмму его слабостью. А Мэри?.. Они с Мэри похожи. Она увидит. Мэри вычленит её нутро, почувствует запах крови, а Эмма не сломается. Нет. Она взорвётся, вцепится и будет рычать в ответ. Чёрт! Марк отрывает одну руку от руля и с силой бьёт ладонью по рулю. Автомобиль слегка заносит на пустом повороте. Ты влюблён, Маэстро? Вот ты и попался. Он рычит себе под нос, скалясь в ночное окно: — Ну держись, Риверс. Будешь не только моей головной болью, будешь моей до конца. Ты ещё не знаешь, во что ты вляпалась, Эмма Риверс. Ты ещё не знаешь, что я тебя не отдам даже стае. Марк давит педаль газа сильнее. Потому что если он её потеряет — он потеряет всё. Он думал, что новый фильм — самое важное в его жизни?! Идиот…

***

Эмма ждёт его дома. Она действительно ждёт — и сама себя за это ненавидит и обожает одновременно. Пижама на ней — белая с сердечками. Волосы спутаны, на носу очки, а запах её кожи — сладкий, как обещание. Она лежит на диване, ноутбук закрыт. Всё. Сейчас она — только его. Марк заходит в спальню поздно, но не с ледяным лицом Маэстро, не с этим своим убийственным напряжением — а весь какой-то тёмный, ленивый, но внутри сверкает. Он закрывает за собой дверь ногой. Молча. Их взгляды встречаются — и ей нечего сказать. Потому что она прекрасно помнит: «Будешь хорошей девочкой — получишь всё.» Он подходит медленно, как будто даёт ей шанс сбежать. Она не двигается. Лишь глотает воздух. Он опускается на край кровати, проводит холодными длинными пальцами по её щеке. Она выгибает шею навстречу — и он хищно улыбается краем рта: — Всё сделала как я сказал сегодня? Она едва кивает. Молча. — Что ты ждёшь от меня, Риверс? Скажи честно. Она кусает губу, краснеет до корней волос, но выпаливает: — Чтобы ты… чтобы ты меня наконец… взял. Он хрипло усмехается, гладит её по шее — чуть царапает ногтем кожу. — Ну что ж, умница моя. Ты заслужила. Он подхватывает её на руки — легко, как ребёнка, хотя она цепляется за его плечи так, будто боится упасть. Несёт к кровати — в другое крыло спальни, туда, где мягкий свет торшера, чуть пахнет его парфюмом и мужским шампунем. Опускает её на простыни — медленно, чтобы прочувствовала каждый миллиметр. — Ложись на спину. Ножки шире. Руки — ко мне. Не смей закрывать глаза. Он сам стаскивает с неё эту глупую пижаму, тянет трусики медленно, как будто разрывает её терпение на куски. Она пытается закрыться руками — он хватает запястья и укладывает их над её головой. Прессует к матрасу. — Ты вела себя хорошо. Умница. И всё, что происходит дальше — это жажда, это магия, это безумие. Он наклоняется между её бёдер. Не говорит ни слова — работает ртом и языком так, как никто, чёрт возьми, никогда до него не делал. Он проводит горячим кончиком языка вдоль её лона, скользит медленно, подбираясь к самому сокровенному. Сначала не торопится — пробует её нетерпение на вкус. Слышит, как она сдавленно стонет, цепляется пальцами за простыню, дёргается — и тут же прижимает её бёдра к себе, не давая уйти. Он вылизывает её жадно, уверенно, как будто она его дессерт, его победа, его одержимость. Когда она вскрикивает — он замирает, отпускает на долю секунды и шепчет прямо во влагу: — Тише, девочка моя. Всё ещё впереди. И всасывает её клитор целиком. Когда она больше не может — когда её трясёт мелкой дрожью, когда она бормочет «пожалуйста» — он только усмехается ей прямо в разгорячённое нутро и делает это ещё яростнее, с едва слышным рычанием в груди. Оргазм накатывает волной — тяжёлой, обжигающей. Она срывается на хриплые всхлипы. Он держит её бёдра, чтобы не сбежала от собственного тела. Но это ещё не конец. Он поднимается, медленно раздевается полностью. Наклоняется к ней, проводит языком по внутренней стороне её бедра, оставляя влажный след на пылающей коже. Ложится над на неё — тяжёлый, горячий, весь её. Прижимает её руки обратно над головой, накрывает их своей ладонью. Вторая рука скользит вниз, обхватывает её за бедро — крепко. — Ты моя сладкая. — Голос низкий, хриплый, как гул далёкого грома. — Ты моё безумие. Моя катастрофа. И только тогда он входит в неё. Медленно, но так глубоко, что она захлёбывается от острого счастья. Он берёт её не торопясь, но властно. Как будто вытягивает из неё каждый вздох, каждый стон — в обмен на собственное бешеное, рвущееся сердце. Её пальцы снова сплетаются с его — она больше не закрывается. Она принимает его целиком. А он учит её жить заново.