Стоп. Снято.

В кухне пахнет ванилью, какао и убитыми нервами. На столешнице — плитки шоколада, масло, миска с венчиком. В воздухе пыльца муки и какао. Духовка с металлическим скрежетом похожа на пылающий портал в ад. Она — любимая у Марка уже много лет. Он морально не может заставить себя выбросить её на свалку. Марк стоит босиком на холодном кафеле, в чёрной футболке, в очках для чтения и с видом великого хирурга перед сложнейшей операцией. Перед ним ноутбук с YouTube — бодрая дама игриво вещает: «Идеальное шоколадное суфле за 30 минут — даже муж справится!» Марк выдыхает сквозь зубы: — Даже муж, мать твою… Коэн обожает готовить, но дессерты — не его сильная сторона. И это бесит. Из-за дверного косяка выглядывает Эмма — в пижаме, волосы мокрые после душа и без очков. Она моргает: — Ты… готовишь? Марк, не глядя, с хрустом переламывает плитку шоколада. — Риверс. Чего пялишься? Помогай. Взбивай сливки. Эмма опирается локтем о дверной косяк, как зритель перед безумным цирком: — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты температуру глянул? У тебя духовка на двести двадцать! При такой температуре суфле не пекут! Он медленно поворачивается к ней —как лев, что сейчас вцепится в глотку любому, кто усомнится в его гениальности. — В рецепте. Двести. Двадцать. — У тебя даже духовка с биполярным расстройством! Она сейчас тебе всё сожжёт к херам! Эмма отталкивается от стены и делает два шага ближе, заглядывая в духовку. — Слушай, она греется только сверху, а не снизу, ты на самом туда засунешь своё «идеальное суфле»?! Он медленно стискивает венчик так, что побелели костяшки: — Взбивай сливки, Риверс. — Где миксер?! Он выдыхает: — Где он может быть?! На месте. — Где место миксера?! — В шкафу! — В каком шкафу?! Марк резко оборачивается, распахивает дверцу верхнего шкафчика, вытаскивает миксер и буквально вжимает его ей в ладони. — Ты издеваешься?! Взбивай. Сливки. Эмма ухмыляется: — Ты и вправду серьёзен. Ты реально хочешь спалить шоколадное суфле? Это кризис среднего возраста или как? Марк закатывает глаза, бросает венчик в миску с таким видом, будто сейчас зарежет YouTube-кондитершу через экран. — Сегодня день рождения у Харрисон. Я забыл заказать торт заранее — доставка уже не успевает. Она заслужила нормальный торт, а не твоё ехидство. Так что или помогай — или проваливай обратно и не мешай. — Может лучше купишь ей подарочный сертификат? — Купил, как всегда. Одно другому не мешает. Эмма хохочет, облокачивается на столешницу и берёт миску для сливок. — Ты — псих, Коэн. Просто псих. Она тихонько черпает ложкой взбитые сливки — и шлёпает их ему прямо на нос. Марк замирает. Поднимает глаза на неё через очки — и медленно, как хищник, прижимает её к краю стола: — Ты хочешь, чтобы я испёк ещё один торт из тебя? Она визжит, отскакивает, но хохочет так, что почти падает на табуретку. А духовка за их спинами предательски издаёт «ПИП-ПИП» и хищно потрескивает.

***

В комнате пахнет остатками выпечки и шампунем. Нежный утренний свет пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. На кровати — открытые чемоданы, вперемешку с домашней одеждой, купальниками и кроссовками, ноутбук с открытым сценарием. Воздух звенит этим смешанным шумом сборов и чем-то бОльшим — что не лезет в слова. Марк на корточках у чемодана, застёгивает молнию рывком, щёлкает замком. На нём всё ещё та чёрная футболка со следами какао на плече. Его ладонь всё ещё пахнет шоколадом и кофе. Эмма сидит на краю кровати. В руках — её дорожная косметичка, но она её даже не открывает. Смотрит на свои пальцы, потом — на его профиль. — Суфле, — выдыхает она наконец, чуть шепотом, — вышло классное. Чёртов ты гений. Он не оборачивается сразу. Ставит чемодан на пол с глухим «тук». — Я — да. А ты напортачила со сливками. Она усмехается — так тихо, что даже не слышит себя. Потом её взгляд становится серьёзным. Слишком серьёзным для этого уютного утреннего бардака. — Марк… — её голос ломается на полуслове. Она сглатывает и наконец выдыхает: — Я не хочу, чтобы они… чтобы они думали, что я — твоя очередная игрушка. Он медленно разворачивается к ней. Опирается рукой о край кровати, будто впивается пальцами, чтобы не соскользнуть в собственное прошлое. — Я никогда не любил этот «звёздный стиль жизни», — начинает говорить он тихо, но в этом спокойствии слышно, как скребётся волк под его кожей. — Все эти вечеринки. «Гений Голливуда». Фотосессии ради чужого хайпа. Мне это не нужно и никогда не было нужно. Он выдыхает сквозь нос — медленно, с трудом. — Я служу искусству. Только ему. И ещё… — Пальцы стискивают край чемодана так, что костяшки белеют. — Я делаю всё, чтобы «Эдэм» больше никогда не повторился. Ни для кого. Эмма смотрит на него снизу вверх — медленно, настороженно. Она шевелит губами: — Но я не часть твоего проекта. Я — это я. Он садится рядом с ней на кровать. Его ладонь ложится ей на затылок — он не тянет к себе, не сейчас. Только чувствует. — Знаю. Ты не проект, Риверс. Не реквизит. Ты не сценарий. Он чуть ближе. Его голос — низкий, почти глухой: — Ты идёшь со мной туда, куда ещё никто не шёл. Запомни это. Он почти хочет сказать ей — рассказать всё о том, над чем он сейчас работает. О новой роли. О фильме, который требует от него невозможного. Но он смотрит в её глаза — и закрывает это внутри себя. Пока. Он лишь прижимает её лоб к своей скуле. И шепчет: — Ты не кино, Эмма. Ты моя.

***

Стеклянный зал для совещаний дышит приглушённым светом и запахом бумаги — черновики сценариев, папки с распечатанными кадрами, кружки с кофе, сами дымящиеся от напряжения. Марк Коэн стоит во главе стола — в джинсах и в чёрной футболке, очки чуть съехали на переносицу, волосы взъерошены ровно настолько, чтобы каждый в этой комнате знал: если Маэстро не спал, значит, никто не спал. В руке — папки, исписанные его резким, режущим почерком. Знали бы они, что он впервые написал свое имя в восемь лет… Пальцы на секунду дрожат, когда он переворачивает страницу. — Я улетаю на пять дней, — говорит он спокойно, и в этом спокойствии есть что-то от ледяной кромки ножа. — Все технические тесты по сценам первой секции должны быть готовы к моему возвращению. Репетиции — в прежнем режиме. Никаких «почти готово». Или «готово» — или нахрен. Он поднимает глаза поверх очков. Взгляд сканирует каждого — от главного оператора до старших личных ассистентов — Луизы и Стивена, который мнёт ручку так, что та чуть не ломается. — Отчёт — каждое утро и в конце рабочего дня. Без соплей. Если что — я на связи через двенадцать часов. Максимум — перезвоню. Младший ассистент, едва не икнув, кивает: — Да, сэр. Марк щёлкает папкой, ударяет ею по ладони — короткий, глухой звук. — Удачи. На секунду он застывает — пальцы все ещё дрожат. В голове проступает её лицо — рыжие волосы, синие невозможные глаза… Он стучит папкой по столу — один раз, будто отсекая ненужное. — Вопросы есть? — Нет, сэр! — За работу. Маэстро разворачивается к выходу — и у каждого дрожит спина. Потому что они знают: расслабляться нельзя. Он улетает — но всё равно держит их за горло.

***

Перелёт позади — двенадцать часов в мягких креслах премиум-класса. Но усталость всё равно берёт своё. Марк ведёт взятую на прокат машину по извилистому просёлку, ветер гонит пыль, и Эмма, сидя рядом, ловит себя на мысли, что никогда ещё не была так близка к чужой земле и чужому сердцу одновременно.

***

Старая ферма Сэма — не картинка из буклета. Доски на ветру, флюгер скрипит, огромные деревья шелестят так, будто шепчут о тех, кто здесь вырос и тех, кто сюда возвращается и о тех, кто никогда не вернётся. На крыльце стоит сам хозяин — Сэм. Полностью седой, но плечи прямые, подбородок гордый, глаза зелёные и такие же острые, как Марк помнит с детства. Руки крепкие, открытые — как и вся его осанка. — Добро пожаловать, мисс Риверс. — Его голос глубокий, чуть хриплый, но в нём столько тепла, что она сразу забывает про то, что хотела отрепетировать в голове. — Рад вас видеть. Она чуть краснеет, сжимает его ладонь обеими руками: — Спасибо, сэр. У ног Сэма крутятся две собаки — Никки и Рокки. Одна с седыми пятнами на морде, вторая молодая и взбалмошная. Они толкают Эмму носами, нюхают чемодан, и одна из них вдруг обнимает её лапами за колени — так, как будто признаёт. Марк бросает взгляд через плечо, успевает коснуться её плеча — и тут же отрывается на телефон, резко вскидывает руку: — Да ты глухой или прикидываешься?! Я сказал без меня не утверждать! Без моего визирования вы даже черта в ступе не сдвинете! Сэм легко, по-отцовски кладёт руку ему на локоть, но Марк не отрывается от разговора— уходит в дом, в коридор, и только слышно приглушённое рычание его голоса и эхо шагов. Тишина обрушивается. И в этот момент на крыльцо выходит она. Она будто ветер с моря — рваная короткая кожанка, волосы под ёжик с выбритыми висками, пирсинг в брови и в носу, в ушах тонкие серебряные кольца. Глаза щурятся, как у рыси. Ей может быть двадцать, может быть тридцать пять — по ней не понять, где возраст, а где пепел и морская соль. Она смотрит не в глаза, а будто рентгеном просвечивает. — Тааак… — Мэри вытягивает слово, опирается локтем о перила. — Марк не заводит шлюх. Шлюхи всегда платят Марку, а не наоборот — значит, ты не шлюха. Балерина? Нет. Бывшая стриптизёрша? Ну разве что плохая. Сэм откашливается, чуть прикрывает глаза ладонью: — Мэри… Эмма чувствует, как в ней поднимается этот холодок — знакомый, стальной. Она держит голову прямо. — Вообще-то я — математик. Мэри хмыкает. Достаёт из кармана измятый листок, ручку. Чиркает уравнение— цифры, иксы, знаки — быстрые, резкие, как порезы. — Решай. Раз математик. Эмма вырывает ручку у неё из пальцев, склонившись прямо на крыльце, прислоняется к столбу. Пальцы быстро пишут, и когда она выпрямляется, её глаза — ледяные, острые, но честные. Она кидает листок обратно. Мэри подхватывает его на лету, пробегает взглядом, хмыкает ещё раз — и впервые чуть дрожит уголок её рта. Она не смотрит Эмме в глаза. Она не любит смотреть. Но Эмма уже поняла. И поняла — почему. Она видит — перед ней волчица, выросшая из аутичной девочки. У неё и жесты, и эти короткие слова — не потому что колкая, а потому что мир слишком громкий и слишком близко. — А ты кто сама? — спрашивает Эмма почти шёпотом. Мэри смотрит в сторону поля, где гуляют собаки. — Я — дайвер. — Она дёргает плечом. — А вообще спроси у них. — Кивает на дом. — Я — чудовище. Эмма выдыхает сквозь узкую улыбку: — Ну да. Конечно. Сэм чуть хмыкает, легко хлопает Мэри по плечу, и эта его рука говорит больше, чем тысяча речей. Он смотрит на Эмму с едва заметной, почти отцовской нежностью: — Ещё раз добро пожаловать домой, мисс Риверс.

***

Уже стемнело. На старой ферме Сэма ночи приходят быстро — ветер с полей несёт запах сухой травы и чуть солоноватый привкус моря, которого отсюда даже не видно. Эмма сидит на широком деревянном крыльце. Локти на коленях, взгляд — в темноту двора. Собаки Никки и Рокки лениво виляют хвостами. Дверь скрипит. Выходит Сэм — в старой тёплой фланелевой рубашке, в руках кружка с паром. Вторую он ставит рядом с Эммой. — С ромашкой. — Голос низкий, спокоен, как степь. — Марк может орать на кого угодно, но он тебя не укусит. Если только ты сама не попросишь. Эмма чуть усмехается краешком губ: — Я уже начинаю понимать. Сэм опускается на ступеньку рядом. Его ладонь вдруг ложится на её руку — большая, тёплая, с загрубевшей кожей, пахнет табаком и старой древесиной. — Ты знаешь… — говорит он почти шёпотом. — Марк был самым младшим, но проказы всегда придумывал он. Изобретал сценарии уже тогда. Эмма смотрит на его руки. Они тяжёлые, но в них — всё. Защита. Принятие. Дом. Сэм кидает взгляд вглубь дома — где слышно, как Марк в кабинете всё ещё коротко рычит на кого-то в трубку. Сэм криво усмехается. — Этот мальчишка делает для всех больше, чем кто-то для него. Даже если и не признается. Так что не бойся. Ты тут своя. И у тебя уже не получится уйти. Тишину рвёт скрип двери. Из темноты выходит Мэри. Свет фонаря выхватывает её волосы — ёжик с чуть выбритыми висками, серьгу в брови. Она несёт в руках старый термос и ещё одну кружку. Садится прямо на ступеньку, сбоку от Сэма, но не пока что не прижимается — ей важно пространство. Она не смотрит прямо на Эмму. Она вообще почти ни на кого не смотрит. Но её коленка слегка касается Сэмова бедра. Он привычно кладёт ладонь на её затылок и чуть треплет по коротким волосам — быстро, как будто стыдится этой нежности. Но это жест, который уходит ещё в те, дикие годы Эдэма, когда она была девчонкой, которая помнила море. Мэри молча протягивает Эмме кружку. Взгляд всё ещё где-то в стороне, но пальцы дрожат едва заметно. — Здесь по-крепче. — Она говорит тихо, хрипловато, как если бы курила весь день. — Травы от желудка и от головы. Пей или выливай, мне плевать. Эмма берёт кружку. Кивком благодарит. Между ними что-то проходит, как ток. Она видит эту девочку под кожанкой и пирсингом — ту самую, что до сих пор слышит шум морской глубины, но всегда плывёт за своими. Сэм тяжело вздыхает и шутит чуть хрипло: — Смотри, какая у меня семья. Старый псих и двое ещё хуже. Хоть Джулия и Джен-джен выросли нормальными. Мэри криво усмехается и отзывается сквозь зубы: — Не льсти себе, Командир. Мы тут без тебя давно сдохли бы от скуки. Она склоняет голову к его плечу — прижимается на секунду — одну, короткую. Сэм едва заметно сжимает её затылок, а потом отпускает. Эмма смотрит на них и чувствует под рёбрами: вот оно. Вот это — то, ради чего все их шрамы и все их бури. Ни одна "нормальная" семья с открытками на холодильнике не сравнится с этим. Это — стая. Она опускает взгляд на свою кружку — и греет пальцы о керамику. Сэм кидает на неё быстрый, цепкий взгляд: — Ты не сбежишь, девочка. Тут тебя уже не отпустят. Эмма усмехается и откидывается головой на деревянный столб крыльца: — Я и не собираюсь.

***

А в глубине дома Марк наконец-то роняет трубку на стол и впервые за день думает не о работе. Он сбрасывает кроссовки, проходит через гостиную и на секунду замирает у окна. Смотрит сквозь полупрозрачную занавеску на крыльцо. И видит их. Сэм сидит, лениво попивая чай, его седина кажется почти серебряной в лунном свете. Мэри рядом с ним, сгорбленная, острыми коленками подпирая подбородок — и иногда дергается, будто в ней просыпается прежняя дикая девчонка. И Эмма — его Эмма — сидит среди них, обнимает кружку, что-то говорит, улыбается так, как он видел всего пару раз за всё это время. По-настоящему, с глубины. В груди у Марка щемит что-то страшное, что-то прекрасное и недозволенное. Он облокачивается лбом о косяк окна, сжимает руками подоконник — так сильно, что побелели костяшки. «Моя семья. Моя головная боль. Моя любовь. Моё всё.» И он знает: если кто-то в этом мире посмеет дотронуться до них — он спалит этот мир дотла. Он тихо выдыхает. Смотрит ещё пару секунд — и наконец выходит к ним. Ни слова. Просто прислоняется к перилам крыльца. Его рука ложится на плечо Эммы, тёплая, тяжёлая. Мэри рычит сквозь зубы: — Ну и на хрена ты стоишь, гений? Садись, бесишь. Сэм хмыкает: — Слушай женщину, Марк. Он опускается рядом с ними. Чуть касается локтя Мэри — будто фиксирует их всех. И в эту секунду, пусть ненадолго — всё в его мире наконец-то не требует войны.