Alba

Another Love - Tom Odell

***

Перед глазами размывается неустанно переливающаяся мягкими волнами, кажется кристаллически чистая вода, вдалеке виднеются размытые силуэты леса, создающего линию горизонта, отделяющую небо от зеркальной глади. Солнце, как никогда яркое, согревает всю округу, побуждая даже самых яростных зевак, круглый год не покидающих свою весьма даже комфортную среду обитания - офис, провести долгожданный выходной открывая сезон купания. Даже в укромной тени, создаваемой старым дубом, ветер кажется слишком горячим, будто ласково, но со всем напором, зазывает в воду, хотя бы немного остыть. Юнги этот пейзаж вовсе не кажется таким прекрасным и комфортным, как его друзьям. В его ушах наушники, переливающиеся ноты из которых несут вовсе не самый радостный настрой, скорее даже насылают пелену на глаза и рой мыслей в, и без того, несколько дней беспокойную голову. Давящий ком в горле стал весьма привычным, но в данный момент, когда он сидит один на берегу, следя за вещами, наблюдая за тем, как все смеются, общаются, бросают друг друга в воду, чувство удушья кажется особенно, даже чересчур, болезненным. Не покидая, не ослабевая ни на секунду. С каждой последующей минутой пребывания в своем тянущемся черной смолой абсолютном одиночестве, сдерживать желание броситься бежать куда только глаза глядят, зарыться где-то в кустах под большим, не менее печальным на вид, деревом, омывающим свою листву в морской прохладе, становится все более соблазнительным, а слезы на глазах все более ощущаемыми, будто ему для того, чтобы разрыдаться не хватает всего капли, чего-то одного, незначительного в масштабах вселенной, но разрушающего для него. Он всегда думал, что невозможно любить и ненавидеть одновременно, но, как показали последние несколько лет, еще как возможно. Моментами любить себя, замечать свою красоту, свои таланты, думать, что ему под силу и горы свернуть, спустя секунду смотреть в зеркало и видеть картину, ничем не лучше огромного мерзкого насекомого, не стоящего и секунды жизни. В моменте любить, обожать, своих друзей, думать, что нашел себе родных людей, что никого ближе быть не может, идти на любые подвиги, любую помощь, любые уступки, лишь бы сохранить это счастье. Спустя мгновение видеть лишь иллюзию любви и понимания среди них. Желать лишь одного, не видеть их больше никогда. Любить свою семью - видеть все худшие ее стороны и мечтать лишь о том, как разорвал бы с этими людьми все связи. Любить свое дело - съедать себя мыслями, это ли то чего ты хотел? Это ли то ради чего так много прошел? Подобные перепады чувств теплят в его душе зерна отчаяния, вытягивают из самых темных углов широкой и чувственной самые жестокие желания и ощущения. Дискомфорт уже не ходит по пятам, он живет в нем. Откусывает острыми зубами живую, еще теплую плоть, запивая черной горькой кровью. - Ты ведь Мин Юнги, верно? - слышится голос где-то сверху над головой. Даже не видя его обладателя парень чувствует улыбку на его лице, ведь как могут такие простые с виду слова звучать настолько мягко, вызывать легкий трепет в груди, будь они произнесены с черствым лицом? - Могу сесть рядом? Юнги поднимает голову, дабы осмотреть внезапно внедрившегося в его страдания человека. Приложив ладонь ко лбу, в попытке защитить глаза от навязчиво палящего через листья на могущественных ветвях солнца, которое, будто в каком-то детском мультике, абсолютно удачно расположилось за спиной незнакомца, выделяя его силуэт. Парень обозначил для себя лишь то, что видел его когда-то, но знаком с ним точно не был. Не самое подходящее время для новых знакомств, но Мин все же кивает головой, разрешая сесть рядом, спустя лишь мгновение переводя взгляд обратно к морю, где все еще развлекались его друзья. - Я Чон Хосок с 11, мы пересекались на уроках истории искусств. - рассматривая чересчур серьезный для этих обстоятельств профиль младшего, спокойно проговаривает Чон, стараясь показать все свое дружелюбие и интерес к диалогу. Юнги пытается вырвать из своей памяти хотя бы клочок воспоминаний, в которых мог бы промелькнуть этот Хосок, но не может найти и соринки, никакого упоминания о нем в его системе данных. Видя явное смятение в слегка изменившемся выражении лица рядом сидящего, молодой человек поспешил объясниться. - Это ничего, что ты не помнишь. Я часто спал на уроках. - звонкий смех вызывает мурашки по всему телу, будто кутая в мягкую сладкую вату. Даже нотка той неловкости в его словах ничего не меняет. Юнги отвлекается от глади воды, уже более заинтересованно вслушиваясь в рассказ старшего. - Я.. - Хосок запинается на секунду, раздумывая стоит ли упоминать то, о чем рвался сказать. - Я видел тебя на школьном концерте.

Por Una Cabeza - Carlos Garden

Глаза младшего в миг теряют только загоревшийся интересом огонек в глазах, отворачиваясь от собеседника, делая вид, что и слушать больше не намерен. В глубине души он теплит надежду, что речь пойдет о его талантливой игре, о ценности скрипки, о прекрасном звучании каждой льющейся из нее ноты, о том, как невыносимо устоять перед минорным звучанием, которое разрывает душу на кровавые куски, как оно оставляет по себе одну лишь пустоту, навлекает за собой зависимость, жажду от испытываемых при прослушивании эмоций. Никак не о том моменте, когда он несколько минут стоял перед всей школой в полнейшем ступоре, переминаясь с ноги на ногу, в попытке перебороть свою застенчивость и все же сыграть те жалкие несколько минут, заставить зрителя до конца дней возвращаться в момент, когда ранее никем и не замечаемый парень с мятными волосами, стоящий в темноте актового зала в деловом костюме, своими невозможно изящными пальцами, плавно перебирающими струны, дотянулся смычком до их сердца. - Ты восхитительно играл… Прозвучало не совсем уверенно, почти шепотом от обезоруженного такой реакцей на свои слова Хосока. Он и не думал, что простым упоминанием конкурса талантов заставит Мина сморщиться, отвернуться, позабыв о существовании кого либо рядом. На мгновение Чон пожалел о том, что решил завести разговор именно с этой ноты. Юнги, в этот момент, кажется, будто бы, комментарий о его игре ему и вовсе послышался. Он ожидал уже услышать утешения, каковыми его усыпали все после выступления, мол не все было так плохо, все быстро забудут и не будут смеяться с того, как он «посетил астрал» прямо перед сотнями пар любопытных и жестоких глаз подростков. - Я слушал и боялся, что настанет момент, когда мелодия закончится, знаешь? - уже не обращая внимания на странности в откликах на эту тему от тела младшего, продолжает старшеклассник, желая все же излить душу единственному человеку, который мог бы понять эти неожиданные для новичка в мире чувств, вызванных от простого, казалось бы, музыкального инструмента, ощущения. - Та мелодия.. Я нашел ее, слушал все возможные версии, но.. - голос Хосока становится тише, придавая моменту еще больше интимности, тревоги. Помутневший взгляд, насторожившего слух Юнги пусть и придает уверенности, все же не ставит окончательную точку рядом с решением Чона поделиться сокровенной мыслью. - Продолжай. - еле слышно, одними лишь губами, чтобы не услышал никто кроме рядом сидящего. Чтобы самому Господу Богу пришлось насторожиться дабы узнать о чем идет речь. - Но не нашел ничего, что могло бы сравниться с тем, что услышал тогда на концерте. Ты внес в эту песню столько нежности и трагедии, что я забыл как дышать на мгновение. Это было… - подбирать слова все сложнее, дыхание прерывается, отбирая возможность говорить. - Очень круто. Я кажется несу полнейшую чушь, но надеюсь ты понимаешь о чем я и не сильно переживаешь о вещах, которые совсем не важны в сравнении с тем, как ты прожил тот сюжет на сцене. На глазах Юнги начинают собираться слезы, то-ли гордости, то-ли благодарности, то-ли в знак о всех ранее пережитых эмоциях и переживаниях, когда где-то со стороны, будто за пеленой соленой морской воды, нещадно залившей уши, слышатся возгласы некоторых из его друзей, радостно зовущих к себе Хосока. Последний раз взглянув на, не реагирующего ни на что далее, на вид уменьшившегося парнишки гордо носящего фамилию Мин, старший поднимается с небольшого серого пледа, с легким сомнением уходя к воде, здороваться со всеми, настраиваться на нужный лад. Он уходит и не заметив, как треснула оболочка, выпуская яркий, будто первые лучи утреннего солнца, свет из беспокойной души. Не услышал отчаянного трепета, только забившегося заново сердца. Не увидев той кроткой улыбки на фарфоровом лице, которой добился всего несколькими незамысловатыми фразами. Для вселенной они не имели ценности, но крошечная ее часть, в виде молодого таланта Мин Юнги, нашла в них свое спасение.