Ни живые, ни мёртвые

У Клайда ладони сухие и всегда холодные, со шрамами-полосами, и хватка у него крепкая. Когда он хлопает по плечу, жмёт руку, дёргает к себе за шиворот. Когда крепко держит Диамкея, полубезумного от страха, за запястье — и тащит вверх по лестнице, не оглядываясь. Диамкей собрал всю грязь у входа в Энд, свалился на землю, пытаясь отдышаться. Его била дрожь — от холода Той Стороны, от крупных капель дождя и ветра, свистящего в ушах. Ослабевшими руками, по локоть в крови и пыли, он перебирал талисманы в форме драконьих голов. Один, второй, третий… Где-то на двенадцатом Диамкей сбился, ругнулся сквозь зубы и начал считать заново. Потом ещё раз заново, когда головы кончились, а число не совпало. Одежда вся мокрая и грязная. Он сам тоже. Клайд затащил его под навес — Диамкей сам когда-то реставрировал это дорожное святилище, место, где располагается спуск в Энд. — Не хватает, — растерянно бормотал он, снова и снова перебирая головы. — Было… блять, было же, ты помнишь, что было!.. а сейчас… — Когда дождь утихнет, ты уйдёшь, — строго сказал Клайд. У него очень спокойное лицо и чёрные глаза, такие, что не разделить радужку и зрачок. Пустые глаза. Страшные. Диамкею мерещился в них фиолетовый отблеск. — Ты вернёшься домой и не будешь спускаться сам. Я принесу тебе головы. Сколько? — В следующий раз за тобой полезут? — огрызнулся Диамкей, царапая запястье и не чувствуя боли. Дыхание у него сбивалось. — Три. Трёх талисманов… Перед глазами — растерзанное эндерменами тело. В ушах — чужой крик. — Я найду. Рука Клайда, очень холодная, легла на плечо тяжестью. Он весь — стылый ветер, узоры изморози и фиолетовые искры, пляшущие на стенах придорожного святилища. Диамкей уткнулся ему в грудь и разрыдался. Ему никогда не было так страшно и больно. Энд всегда казался убежищем. Красная церковь уходила туда от гонений, он сам бежал вниз, когда на него снова объявляли охоту, его братья и сёстры по вере всегда считались лучшими проводниками там, внизу. Только Та Сторона оказалась не так и милостива к ним, как Диамкей всегда думал. Место, которое он звал домом искренне и открыто, в один миг вдруг возненавидело его. Быть может, так Господь наказывал его за нарушения обета — Диамкей снял с глаз повязку раньше срока. Может, Энд не простил ему украденных голов-талисманов. Или, может, вовсе и не было в этом всём никакой мистики и магии. Может, всё это время Энд действительно был всего лишь сетью пещер и гротов. Холодом, густым воздухом и сводом настолько высоким, что терялся в полумраке — и ничего больше. Клайд не дал ему спуститься обратно. Отвёл Диамкея к Ники — та испуганно пошатывалась, стоя в дверном проёме, и только бормотала растерянно: — Это на Той Стороне вы?.. Они, наверное, совсем плохо выглядели, все в пыли, грязи, Диамкей — ещё и в чужой крови. Мокрая насквозь одежда. Но было всё равно, как они там выглядят. Хотелось только упасть лицом вниз и уснуть. — Забирай своего пастора, — Клайд коротко усмехнулся. Диамкей смотрел на него, не понимая, что смотрит, и ему мерещилось, как черты лица расплываются, будто в дыму. А потом Ники утащила его в дом. Тогда он подумал, что это из-за слёз. Из памяти почему-то совсем выпал тот факт, что для человека, который не жил в Энд, Клайд слишком уж хорошо перенёс подъём. Диамкея рвало кровью в первый раз. Этот — сидел, прикрыв глаза, пока ему тыкались в грудь лицом и рыдали взахлёб. И, раз спустившись в Энд и увидев его самые страшные части, он не боится спуститься вновь — за талисманами, которые брать нельзя. За три драконьи головы Клайд попросил чашку саке. Слишком, слишком мало для того, кто вернулся в Энд и ушёл далеко-далеко, чтобы украсть у Той Стороны артефакты. Диамкей был готов дать много больше. — Сходил, забрал, вернулся, — у Клайда чуть смешливый взгляд. В нём снова мерещился фиолетовый отблеск, чуть флюоресцирующий в полумраке комнаты. — Это тебе повезло встретить и ханъё, и змей, Кеи, — Диамкей отвернулся. Руки дрожали, когда он пересчитывал драконьи головы. Клайд пил, сидя на тумбочке в коридоре, и смотрел так, словно пытался прожечь дыру ему между лопаток. — Так а… зачем тебе головы-то? — А ты не?.. — Ники попросила тебя найти. Когда ханъё вышли на поверхность. Сказала, что Та Сторона рушится, а вы с Инсуром как раз… — слушать про Инсура было больно. Диамкей поспешно спросил: — Ханье? Это ты про эндерменов, что ли? — Ханъё. — Я так и сказал. — Нет, не так, — Клайд громко вздохнул, но, когда Диамкей обернулся на звук, лицо его было абсолютно спокойно. И глаза — чёрные, пустые. Без какого-либо отблеска. Казалось, что они поглощают свет. Не взгляд, а стылая бездна, такая же холодная, как Энд. И Диамкей вдруг понял, что не может отвернуться. Только вот так вот откровенно разглядывать Клайда — глаза, прямой нос, тонкие губы, бледную настолько кожу, что при определённом освещении она, казалось, приобретала какой-то синеватый подтон. Руки, держащие пустую чашку — и яркие полосы шрамов на них. Свободную одежду на японский манер, Диамкей не знал, как такая рубаха называется. — Тебе кроме голов что-то нужно? — он замер, растерянно перебирая связку талисманов, как чётки. Клайд немного помолчал, поставил чашку рядом с собой и встал с тумбочки. Коротко склонил голову — потом он расскажет, что на его родине поклоны приняты вместо рукопожатий. — Доброй ночи, Кеи. Я пойду. — Оставайся, — выпалил Диамкей, не подумав. Клайд вскинул брови — впервые его выражение лица изменилось — и сверху вниз прошёлся обжигающим взглядом. — Сейчас ночь, а там… ты сам говорил, что эндермены бегут из Энда. Ханье твои. — Ханъё, — упрямо поправил Клайд, хотя Диамкей так и не понял разницы. — Мне казалось, достаточно не смотреть им в глаза. Этого не было достаточно. Только об этом Клайду неоткуда было знать — он не видел, что случилось в Энде. И тело… тело тоже не видел. — И всё же — останься, — и почему-то вдруг стало важно. Хотелось, чтобы он остался. Диамкею казалось, что если Клайд хоть шаг к двери сделает — он кинется следом, вцепится в плечи когтями, будет… Или требовать, или умолять — он не решил ещё. Но Клайд остался. — Так зачем тебе головы? — Наш дом начал рушиться. Там, внизу, — Диамкей подтянул к себе колени и вцепился руками в чашку с саке. Они пили, немного разговаривали — с длинными паузами, как будто забывали вовсе о существовании друг друга. — Ты видел руины? — У лестницы? — Диамкей кивнул. Клайд отпил немного и чуть поджал губы, едва заметно. — Моя церковь строила этот храм шесть лет назад. Чужое лицо не изменилось. Клайд взвешивал слова невыносимо долго, и Диамкей, кажется, даже задержал дыхание, пытаясь угадать реакцию. Ждал насмешки — ты отправился в глубины Энда, украл талисманы, чтобы восстановить руины? Красную церковь никогда особо не любили, и это не было бы удивительно. Только вот Клайду всё равно на вопросы веры. — Мне жаль, — у Диамкея болело в груди. — Он сказал, что вернёт всё, как было, если я принесу подношение. Головы драконов, — он вымученно, коротко засмеялся. Перед глазами — рвань, едва человека напоминающая, в ушах — урчание эндерменов. — Сначала я подумал, что Он о настоящих, но… — И где бы ты искал столько змей? — ровно спросил Клайд, снова отпивая из чашки. — Я не знаю, — Диамкей опустил голову. — Но если бы Он сказал, мне бы пришлось. И они снова молчали. Клайд на пристальное внимание к себе, на откровенное пожирание взглядом только брови вскинул, но ничего не сказал. Спокойный. Позволял его рассматривать, пытаться поймать отблески фиолетового в глазах или дым, остающийся при дыхании. Только этого не было. Клайд выглядел обычным, нормальным человеком. Самым обыкновенным на свете. — Мне казалось, у вас… главный храм? Что он наверху. — Он наверху. Но в Энде мы прятались от гонений, — Диамкей прикрыл глаза. Ему казалось, что у Клайда черты лица расплываются. — И я строил его сам. — Тебе нужно будет спуститься? Отдать Ему драконов. Диамкей покачал головой. — Ники отдаст. Это нужно у алтаря делать, а мне к нему больше нельзя. — Из-за глаз, да? — Клайд коснулся двумя пальцами виска, указывая, мол, а раньше-то ты повязку носил. — Я думал, ты слепой. Диамкей фыркнул. В груди искрами рассыпалось ехидство, желание как-то подколоть, ответить. Это было, как бенгальские огни — ярко, но скоротечно. — Так ты всё-таки разглядел повязку? — У меня глаза узкие, а не закрытые, — Клайд ответно ухмыльнулся, хотя на самом деле было непонятно, как он относится. — Местные часто путают. — И как тебя только занесло… — Сюда или вниз? Диамкей попытался рассмеяться, но не сумел. В итоге всё было очень невесело, больно, оглушающе. И ему очень хотелось забыться хоть как-то. Он пил вместе с Клайдом, слушал Клайда, говорил сам. Спрашивал: — Ты больше ничего не хочешь в оплату? — Почему саке? — Ты раньше уже спускался в Энд? — Ты с кем-то кроме Ники хоть разговариваешь? — Откуда приехал к нам? — Ты хочешь меня? На последний вопрос Клайд, до этого как-никак, но отвечавший, вскинул брови и медленно-медленно поставил чашку на стол. Наклонил голову набок. — Кажется, я что-то неправильно перевёл. Повтори, пожалуйста. И Диамкей повторил — положив ладонь на чужую. Сказал: — Давай уйдём в спальню. Разве ты куда-то спешишь? Глаза у Клайда полыхнули, будто засветились, а потом опять стали чёрными и пустыми. Он вздохнул, чуть поджал губы — но руку убирать не стал. — Это не благодарность, Кеи, — Диамкей пытался его взгляд поймать. Никак не получалось. — Дурная награда. — Настолько тебе не нравлюсь? — и это, признаться, было обидно. — Мне не нравится то, чем ты это видишь. — О, и чем же, а? — Клайд поджал губы. — Ну давай-ка. Ты ведь так разбираешься в людях. — Если ты считаешь, что сделал в ответ мало, то можешь заплатить, — он говорил куда-то в сторону. — Но я сказал, что мне нужно, и большего брать не хочу. — Чашка водки рисовой, — Клайд открыл рот, чтобы поправить, но Диамкей ему этого не дал. Он знал, что саке это не совсем водка, и оно уж точно не такое крепкое… но было плевать на такие детали. — Ты что, не понимаешь, что сделал? — Я знаю, что такое Энд, Кеи, — Клайд говорил почти шёпотом, пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. Голос у него стал сухим и каким-то обрывистым. — Я туда не за награду пошёл. — И на кой? И, наверное, это звучало резко. Диамкей и сам себя не узнал — жёсткий, строгий тон. Как на допросе. Клайд же ему только улыбнулся. Одними глазами, мимика оставалась всё такой же невыразительной. — Не для того, чтобы тебя в постель тянуть. — Кто кого тут ещё тянет, — фыркнул Диамкей. Руку Клайд так и не убрал — позволял цепляться за его запястье. Безумно много позволял. — Если бы я за работу платить хотел, то и платил бы. Деньгами. А это — другое, — наверное, это было страхом. Каким-то отчаянием даже, ощущением, что если сейчас Клайд уйдёт, то не вернётся больше. А Диамкею почему-то очень хотелось, чтобы он остался. — Это глаза у тебя красивые. — Ты же пастор, — как-то совсем неловко попытался возразить Клайд. Говорил он тихо. — А ты разве из моих прихожан? Диамкея смешила немного чужая неловкость — то, как Клайд замирал, отводил взгляд. Он не краснел — в чужом теле, кажется, для этого недостаточно жизни. Но глаза вспыхнули и больше не погасли. Клайд казался окутанным дымкой, его лицо — чуть смазанным. Диамкею остались только флюоресцирующие глаза. И он без капли стыда их рассматривал. — Тебя лихорадит, Кеи. После всего… дурно, очень. — О, а ты секс и попытки лезть в душу разделить не можешь? — и тогда Диамкей отстранился сам. Едва удержал порыв и руки на груди скрестить. Ему казалось… ведь просто так себя не ведут так, как вёл Клайд. Не рискуют жизнью. Это делают или ради близких, или за хорошую плату. Но первым они не были, а от второго Клайд отказался. — Не нравлюсь — скажи прямо, не надо рассказывать тут про веру и!.. — Этого я не говорил, — Клайд закрыл глаза и замер как-то, весь как будто сжался и сделался ещё меньше. — Что ты мне не нравишься. Диамкею вдруг отчаянно нужно стало выпить хоть что-то — и он отхлебнул саке из чужой чашки. В горле пересохло. А в груди у него горело, билось что-то, жаром отдаваясь вниз. Прав, конечно же прав. Они не друзья, чтобы друг за другом спускаться в Энд. А из платы Клайд взял чашку алкоголя. И третий вариант… должен был быть таким. Его и правда лихорадило, Диамкей это отчётливо понимал — только это было не дело Клайда. Это вообще никого другого не касалось и касаться не могло. — И за чем тогда дело встало? — спросил он, поднимаясь с места. Не удавалось сидеть спокойно. Хотелось двигаться. Обнять со спины, что-то шептать на ухо. Уйти в спальню и обо всём забыть. — Нравлюсь ведь, так? — Кеи. — Ты приходишь. Спасаешь меня. Спускаешь в Энд просто потому что тебя попросили, — Клайд в его сторону голову не поворачивал, но глазами следил. Диамкей был уверен, что следил: ровно до момента, когда он рывком встал у Клайда за спиной. Сказал почти в макушку: — Это очень романтично, знаешь. — Если ты рос на куртуазных романах. — Тебе чем-то не нравятся куртуазные романы? — У нас другие сказки, Кеи, — Клайд чуть откинул голову назад. — Только ты меня попросил остаться не чтобы я тебе сказку на ночь рассказал, не так ли? — Ого, — Диамкей тихо засмеялся. — А ты всегда такой догадливый? — он наклонился чуть ниже, прошептал куда-то в висок: — Но постель у меня в планах присутствовала. Клайд вздохнул. — Слушай, у тебя… — осёкся и весь как-то вздрогнул. Диамкей предупредительно сжал ладонью чужое плечо. Не хотелось про такое слышать. Не про… не про то, что было в Энде. Ему забыть хотелось, не думать больше ни секунды о красных и чёрных картинках-вспышках перед глазами. — Ну ты же… вроде как религиозный. У Клайда умилительно-неловко дрогнул голос. Это было… даже забавно. На Той Стороне он был намного увереннее и ничего не боялся — то ли герой, то ли дурак. А пошептать на ухо пару комплиментов — и что от этой смелости останется? Что останется от контроля? В Энде у него глаза всегда были чёрными. — А чем это мне мешает? Красная церковь не авраамическая, где священникам нельзя, — Диамкей улыбнулся и коротко поцеловал Клайда в висок. — Впрочем, можно и без спальни, — шепнул он, наклонившись к чужому уху и почти касаясь кожи губами. — Только там будет удобнее, чем на полу, не думаешь? — Блять?.. — Клайд заметно вздрогнул, а потом забормотал что-то на японском. Дыхание у него сбилось, стало каким-то поверхностным, неровным. В воздухе пахло озоном. — Говори ещё, — продолжил шептать Диамкей. Ему нравилось смотреть на эту дрожь, на неловкость, на то, как Клайд всеми силами старается нейтральное выражение лица сохранить — зачем? — Красиво звучит. Даже если ничего не понятно. До теи?.. — И не надо, — Клайд фыркнул. Диамкей наклонился ещё, чуть оттянул ворот, прижимаясь губами, но не прикусывая. Хотелось снять все эти тряпки, укусить под ключицей, оседлать чужие бёдра. Хотелось безумно много. — Так пойдём? — Хорошо. И на этот раз это он хватался за чужое запястье и вёл за собой, не оборачиваясь. Мир казался немного нереальным, дрожал, рассыпался фиолетовыми искрами. Вспышками: коридор, вспыхивающая спичка, зажжённая лампа в комнате, Клайд, сидящий на застеленной кровати. И казалось, что у него не шевелятся при дыхании плечи. Диамкею сейчас было всё равно — он поцеловал снова, мокро и напористо, и опустился на колени между чужих ног. Руками провёл по бёдрам и чуть наклонил голову, опираясь щекой на чужое колено. Было жарко. Клайд, кажется, действительно не дышал. Диамкею мерещился сизый дым, как сигаретный — только Клайд не курил. Клайд смотрел сверху вниз глазами-провалами, голодным, нуждающимся взглядом. Зарылся в волосы ледяными пальцами. Второй рукой потянулся к лицу, провёл самыми подушечками — от виска к подбородку. Диамкей перехватил чужое запястье, губами мазнул по линиям шрамов, поцеловал раскрытую ладонь. Прикусил фалангу большого пальца — Клайд ахнул сверху, весь вздрогнул, но смотрел, и глаза его были не чёрные, а пронзительно-фиолетовые, как у эндерменов-ханье. Словно светились в полумраке. Мазались, плыли черты лица — Диамкей улавливал их только потому что запомнил, как Клайд выглядит. В нём что-то нечеловеческое было, что-то от Той Стороны. И это что-то, наверное, и дало Клайду покинуть Энд, не испытав последствий. Быть может, он часто там бывал — Диамкей, по сути, ничего о нём и не знал почти. Ну, работает на стройке. Живёт где-то на отшибе. Общается с Ники — и по её просьбе отправился в Энд, ничего не попросив. За головы драконов — лишь чашку саке принял из чужих рук. Это… интриговало. Это что-то из сказок про рыцарей и драконов, что-то о подвиге — не ради принцессы даже, а для самого подвига. Хотя Диамкею, признаться, роль принцессы нравилась. Или, может, эта история несколько старше?.. Из тех времён, когда статуи были цветными. Клайд медленно вёл подушечкой большого пальца по ряду зубов. Нащупал клыки, но не отстранился. — Кусайся поменьше. И это — разрешение. Это значило — делай всё, что захочешь. Поэтому Диамкей делал: поцеловал чужую ладонь, забрался к Клайду на колени, губами коснулся шеи, расстёгивая рубашку. Пальцами обводил контуры шрамов — каких-то совсем старых, белёсых, и ещё свежих красных. Они длинные и рваные, как от когтей. Руки дрожали. Диамкей подумал о талисманах на тумбочке, потом не думал вовсе — полез целоваться. У Клайда холодное всё, даже дыхание, и когда его целуешь, кажется, что на языке пыль собирается. И в нём точно было что-то нечеловеческое. Только вот в Диамкее — не меньше. Это вспышка, разгорающееся пламя, дикая пляска суетливых теней. Это наваждение — Клайд, его дым, его глаза, то пустые, то собирающие весь свет в комнате и преломляющие его в фиолетовый. Желание целовать так, чтобы губам потом больно было. Это холодные касания. Чужие руки, уложенные себе на бёдра — Диамкей держит Клайда за ледяное запястье, показывает, как надо. Несколько дней назад за запястье держали его. Тянули вверх по лестнице, не оглядываясь — как завещали греческие сказки. Ведь если оглянуться, Эвридика вернётся в мир теней. Это дым и запах озона. Это жар в груди, капающий вниз, как воск. Это слёзы, что пекут глаза. И обеспокоенный вопрос Клайда: — Ты… чего? — Займи рот чем-нибудь другим, — огрызнулся Диамкей и рвано дёрнул Клайду рубашку в сторону, оголяя плечо. Прикусил кожу. Медь и полынь. Слёзы жгли ему глаза. В этом всём, наверное, отчаяния было минимум столько же, сколько и желания, но Диамкею об этом не хотелось больше думать. А Клайд — он слушался. Оставлял поцелуи на шее, рукой осторожно провёл по спине вдоль позвоночника, мучительно-долго разбирался с вязками на вещах Диамкея. — Я не хрустальный, — засмеялся он Клайду на ухо. Тот вздрогнул и убрал руки от застёжек. — И вещи мне не жалко. Не можешь развязать нормально — оторви. — Анта ахо ка? — пробормотал Клайд, чуть повысив тон к концу предложения. Диамкею показалось, что это вопрос. — Чего?.. — он растерялся немного, отстранился. — И что это значить должно? — Разве ты куда-то спешишь? — в чужих глазах искры веселья, фиолетовый всполох, которого быть не должно — не при таком освещении. Клайд вернул ему фразу, наверняка смеясь про себя. Диамкей толкнул его на постель, заставляя лечь, и стал раздеваться сам. — Знаешь хоть, что делать? Клайд весьма красноречиво отвёл взгляд. Диамкей рассмеялся, скинул с себя верх и потянулся целоваться, хотя глаза всё ещё пекло. Клайд податливый на самом деле, подающийся навстречу касаниям. Неловкий — до очарования. Ему как будто страсть незнакома вовсе. Была. У Клайда светящиеся глаза, расплывающееся лицо и дым, стекающий из уголка губ. Когда с ним целуешься, на языке остаётся пыль, такая же, как в Энде висит в воздухе. Диамкей не удерживается — кусается, царапается, и чужая кровь горькая, как полынь. И ему безумно хорошо — чувствовать касания, движения, пальцами вести по шрамам, смотреть на излом бровей, ловить на своём теле голодный взгляд, сцеловывать с губ слова на незнакомом языке и ни о чём не думать. Не плакать больше. Внутри всё неожиданно тонкое, почти ласковое и нежное. И ночь удивительно добрая, даже если глаза пекло, а во рту был вкус меди и полыни. Даже если к такому Диамкей не привык. Всегда было горячее, быстрее, злее — но если сегодня с ним были бы жёстче, он, наверное, рассыпался бы. Диамкей чувствовал себя неожиданно ломким и хрупким — как фарфоровая статуэтка. Слишком сентиментальным — он остался без храма, похоронил по своей глупости друга, нарушил обет и не мог теперь вернуться в Красную церковь. И ему без опоры стоять тяжело. Если бы раньше он, затащив кого-то в постель, потом бы выгнал, то этой ночью жался к груди Клайда. Слушал мерный стук — не там, где тот должен быть. В комнате пахло озоном, холодом и немного медью. Диамкей языком вёл по чужому плечу, поверх царапин, и тёмная кровь на вкус была горькая, как полынь. Клайд вывел его наверх. Взял за руку и потянул за собой, не оглядываясь. Не допустил ошибки Орфея — не попробовал взглянуть на тень. И они должны были переиграть этот миф, найти хорошую концовку. Вот только её не было. Орфей не вернулся из Аида прежним — потерял на Той Стороне частицу своей жизни. Эвридика сошла с ума. Она не осталась в мире теней — сама стала тенью. Не живые и не мёртвые, ночью они обручились заново. А утром Клайд совсем-совсем как человек. Глаза чернющие, густые, тяжёлые — но почти живые. Бледный, но без синевы под кожей, и лицо его не плывёт, держит форму. Саке в чашке. Он готовил завтрак — не для себя. Потому что ему-то, видимо, есть было не нужно. У Диамкея под влиянием Энда растут клыки и когти, глаза боятся света, ползут по коже чёрные пятна. Клайд же — ханъё иного рода. — Как давно ты умер? Тот покачал головой и взглянул строго — не на Диамкея. Сквозь. — Не понимаю, о чём ты. У Клайда поднимались и опускались плечи при дыхании. Что-то билось в груди. Только это не сердце — сердце у людей слева. Справа при декстрокардии. А у Клайда стучало там, где слышно быть не должно. — Ханье — полукровки, мёртвые или искажённые? — Ханъё. — Зануда, — Диамкей закатил глаза. — Не надо тут от вопросов бегать. На меня, — он постучал когтями по столу и оскалился, показывая клыки. — Повлиял Энд. А что случилось с тобой? — Ничего. — А дымом ты дышишь потому что фокус показывал? — Клайд прикрыл светящиеся глаза. Открыл — они были чёрные. — И кровь у тебя горькая. — А на хрена ты меня до крови кусал? — А на хрена ты горячий такой? И Клайд вдруг рассмеялся. — У меня температура выше тридцати четырёх не поднимается, Кеи. — А говоришь, что ничего не случилось, — Диамкей фыркнул, состроил нарочито-обиженное лицо. — Я тебе вот всё рассказал. И про храм, и про себя. А в ответ? — Я тоже рассказал, — Клайд снял сковороду с огня. — Не моя вина, что ты не знаешь японского. — Если ты в церковь придёшь, я тебя не пущу. — Не приду. — А ко мне? — В церковь? Нет.