Стереотипное мышление

Косте впервые в жизни было так плохо, честно говоря, он даже не предполагал, что в жизни бывает настолько больно и отвратительно. Все тело словно агонизировало, протестуя в ответ на отказ от блокаторов — течка началась вне привычного цикла. Раньше на два месяца. Аккурат в день, когда Косте идти в патруль. Будь это учебный день, он бы отлежался, он бы остался дома, завернувшись в теплое одеяло, пытаясь отогреться и попивая горячее какао с молоком. Вкуса он не чувствовал, но зато прекрасно знал, что какао и шоколад стимулируют выработку дофамина и облегчают боль. Костя, охнув, вылез из-под одеяла и тут же поморщился от холода. В комнате было тепло, почти жарко, а его трясло от холода, будто выскочил из ледяной воды прямо на сорокаградусный мороз. Холодно. Костя посмотрел на руки. Бледные, покрытые мурашками от озноба. Нет, вот если бы правда на пары сегодня идти, он бы отпросился, но Завулон его не для того принимал в оперативный отдел, чтоб Костя из-за какой-то течки отпрашивался. На кухню он не вышел, а скорее выполз по стеночке — поясницу ломило, как будто что-то пыталось вытащить ему позвоночник, знобило и вообще было определенно паршиво как никогда. К холодильнику даже прикасаться не хотелось, а уж тем более глотать холодную, из запотевшей стеклянной бутылочки, донорскую кровь. Подогреть бы, да только сил хватит только на то, чтоб сорвать металлическую крышечку и отхлебнуть прямо из горла. — Костенька, все хорошо? — Ну… такое, мам, — Костя нарочито плавным движением поставил кровь на разделочный столик и выдохнул. Боль не отпускала, наоборот будто разрасталась, захватывая уже не только живот и поясницу, а даже голову. — Течка. Нормально. Справлюсь. — Садись, сынок, — на плечи Косте легли мягкие ладони и заставили сесть за стол. Мягкие ладони, строгие и непреклонные, если дело касалось заботы о единственном сыне. — Какао будешь? Ой, да чего я спрашиваю. Сейчас, сейчас, Костенька. Перед Костей появился граненый стакан, настолько желанный, что почти сияющий. И с ним рядом — две круглых белоснежных капсулы обезболивающего. Костя не принимал его никогда — с болезненностью раньше прекрасно справлялись блокаторы, а большего Косте и не надо было. Теперь же блокаторы были под запретом, и боль накрыла с головой, отыгрываясь за почти пять лет попыток сбежать от себя. Костя поморщился, глотая таблетки и приложил холодный стакан ко лбу. Отвратительно. — Спасибо, мам… — Костя сдавленно охнул от особо сильной вспышки боли. — Мам… а в течку всегда так паршиво или мне повезло? — У всех, Костенька, это называется пубертат, — перед ним опустилась кружка какао с пенкой, а мама села напротив и подперла голову рукой. — Да какой пубертат в двадцать лет, мам… — пробормотал Костя, отхлебывая какао. Боль благодаря таблеткам потихоньку отпускала, не слишком, конечно, продолжая пульсировать в пояснице и висках. Но она уже не сводила с ума, так, муторно напоминала, что на ближайшие три-четыре дня Костя принадлежит ей, а не себе. — Самый обыкновенный, — мягко улыбнулась женщина. — Ты же как начал в шестнадцать блокаторы пить, так у тебя все не устаканилось. Считай второй раз подросток. Костя ухмыльнулся, но как-то невесело. Второй подростковый возраст только звучит весело, но Костя хорошо помнит свои перепады настроения, то, как хотелось едва ли не по потолку бегать от переизбытка эмоций. Новых, слишком больших для него, слишком сложных. Второй раз он все это бы не выдержал, а придется. Костя допил какао и встал из-за стола, убирая кружку в раковину и ополаскивая. А потом наклонился, целуя маму в щеку. — Я побежал, меня в Дозоре ждут. И обрадовался, что мама не стала его отговаривать, убеждать, что в таком состоянии лучше лежать дома. Нет, Костя это и сам прекрасно знал, хотя бы потому, что от обезболивающего немного кружилась голова и хотелось вздремнуть. Зато не было даже тупой ноющей боли. Костя все прекрасно знал, будучи достаточно умным, но однажды он уже поставил работу выше инстинктов и отступать не собирался. Будь это простуда, если бы, конечно, вампиры могли болеть простудой, он конечно остался бы дома, пил чай с малиновым вареньем и медом, кутался в шарф и свитер. Но тут это было дело принципа. Доказать, что достоин. Доказать, что в первую очередь не омега, а личность. Что Завулон не просто так ему доверяет. Офис Дозора встретил его утренней пересменкой, шумом разговоров офисных сотрудников и групп быстрого реагирования, скучающих над заполнением отчетов и ожидающих вызова. Сегодня Игорь ушел на выходной и с Костей должен был идти кто-то из старших, а дожидаться напарника Шагрон велел в офисе. Костя и дожидался спокойно, подпирая плечом стену, когда оборотень, недавно инициированный, если судить по ауре в Сумраке и запаху, решил обратить на него свое внимание. Через десять минут этот самый оборотень уже стоял в кабинете Завулона, зажимая нос окровавленным платком, что примечательно, явно не принадлежащим ему. Глаза парнишки заволокло бессильной злобой от уязвленного самолюбия и страхом. — Я требую отстранить этого вашего припадошного от работы, — оборотень дернул головой в сторону двери, словно в сломанном носе была виновата именно она, а не неизвестная пока Завулону личность, — на честных Иных уже кидается. Завулон окинул взглядом оборотня и хмыкнул, сложив ладони под подбородком задумчиво. Молодой, инициирован месяц назад, еще и альфа, интересная комбинация, а главное взрывоопасная. В желтых глазах вспыхнуло и погасло любопытство, не сулящее ничего хорошего то ли оборотню, то ли неизвестному нарушителю устава. Любопытство осталось незамеченным. Наверное, к счастью. — И что же произошло с вами, Сергей? — Завулон склонил голову на бок, прищурившись и изучая оборотня, как интересное насекомое, неизвестное науке. — Кто вас так? Если бы Сергей не был оглушен болью и яростью, он бы обязательно заметил, что сочувствие в глазах Претемного фальшивое, а улыбка даже не дошла до глаз, только тронула губы. Но оборотень злился на себя, на свою опрометчивость, на всю идиотскую сложившуюся ситуацию. Ему сломал нос омега. И как! Одним точным ударом. Это оказалось обидно и весьма досадно. — Саушкин. Я просто шел мимо… — оборотень замолк, когда Завулон поднял раскрытую ладонь, призывая помолчать. — А теперь отсюда правду и только правду, — голос Претемного оставался спокойным, но в нем зазвенела опасная сталь, которая на этот раз все же оказалась замечена. Оборотень весь сжался, опустив глаза. — Я знаю Саушкина. И так же знаю, что он не бьет просто так. Что вы сделали? В кабинете стало холоднее на несколько градусов. Или Сергею так только показалось, но находится под таким пристальным, почти изучающим взглядом было неуютно. Оборотень поежился и сделал вид, что весьма заинтересован коллекцией бокалов за стеклом, вызвав у Завулона этим хищную ухмылку. — Это не я. Он сам виноват. Пришел в офис, а от самого за километр так пахнет… Лицо Завулона закаменело, в глазах мелькнуло что-то неведомое, но невыразимо опасное, словно сама вечность на миг выглянула и снова исчезла. Словно холодная ярость затопила светло-карие, почти желтые радужки, сделав их холодными и ядовитыми. Глаза сузились, словно у зверя, предвкушающего добычу. Однако с места Завулон не сдвинулся, только наклонился к коммуникатору. — Алисонька, будь добра, Саушкина пригласи. Нет, пусть не слишком торопится, все замечательно, — по-змеиному ласково произнес Претемный и снова выпрямился, сложив руки под подбородком. — На чем мы остановились? Ах да… Как это «так», Сергей? — Да как может пахнуть омега в течке?! — оборотень даже забыл о собственном страхе, возмущенно рявкнул и тут же сжался снова под суровым взглядом. — Ах вот в чем дело, — притворно ласково протянул Завулон. — Давайте-ка проясним ситуацию, Сергей. Вы, явно без согласия Константина, попытались склонить его к какого либо рода близости, так? — дождавшись кивка от оборотня, Завулон продолжил. — Константин, конечно, вежливо попросил вас прекратить, так? — Оборотень снова кивнул, понимая, что сейчас он собственноручно вырыл себе могилу. — Отлично. Но вы, наверное, будучи уверенным, что это просто набивание себе цены, не прекратили. И Константин, наверное, предупредил вас, так? Ну раз все так… Я полагаю, вы и тогда не прекратили, и Константин выполнил свою угрозу? — Да он же!.. — Помолчите, — улыбка Претемного стала почти ядовитой, — вы сейчас не улучшаете собственное положение. Как и не улучшило его то, что вы пришли жаловаться мне. В дверь поскреблись так робко, что почти неслышно. Костя проскользнул в дверь и замер на пороге, виновато глядя на Завулона снизу вверх, что с его ростом, очевидно превосходящим Завулона на полголовы, выглядело уморительно и очаровательно. — Шеф, я… — Константин, — перебил его Претемный, — если вы собирались оправдываться, то зря. А вы, Сергей, на переподготовку. Свободны. — А… Авиценна? — Авиценна, Сергей? — Завулон скрестил руки на груди, насмешливо приподняв бровь. — За какие такие заслуги? За то, что вы не умеете контролировать инстинкты и бросаетесь на оперативников? Вам повезло, что Константин поступил весьма гуманно, если бы вы полезли к Донниковой… Оторванные тестикулы, в лучшем случае, или голову, в самом вероятном, авиценной прирастить обратно нельзя. Идите, пусть вам это будет уроком. Дверь оглушительно хлопнула за спиной Кости, и он едва не подпрыгнул, оставшись наедине с откровенно взбешенным Завулоном. Страшно, конечно, не было. Лично Претемного Костя не боялся, скорее боялся вылететь из оперативного отдела, как пробка. А шанс был высок. Вот же идиот, как он мог так опрометчиво поступить! Надо было остановить иначе. Загипнотизировать, подчинить воле, как нормальный вампир, а не бить с локтя в переносицу. Костя снова опустил голову, чувствуя себя щенком, которого все же ткнули носом в лужу на полу. — Я… извините, шеф… — Извинить? — Завулон приподнял бровь. Ярость его очевидно утихла. — За что? По-твоему, следовало дать ему сделать то, что он собирался? — Я должен был решить это без рукоприкладства. — Может быть, ты не расслышал, но если бы на твоем месте оказалась Алиса, она бы ему попросту оторвала что-нибудь. И он был бы сам виноват. Понимаешь, к чему я? — Но вы же не одобряете бессмысленное насилие… Завулон вздохнул и поднялся с кресла. Что-то бесконечно усталое было в каждом его движении, в том, как он плавно и небрежно снял пиджак и положил на стол перед собой. Костя недоуменно замер и моргнул пару раз. В голове не промелькнуло ни единой догадки, зачем Завулон сейчас снял пиджак. Вряд ли он раздевался, собираясь воспользоваться положением Кости, когда только что отослал оборотня на переподготовку за то же самое. Жарко стало? Да нет, в кабинете даже прохладно. — Верно, не одобряю. Возьми, — взглядом Претемный указал на пиджак, садясь обратно в кресло. Костя даже не успел открыть рот с вопросом «Зачем?», Завулон уже продолжил: — Запах скроет немного. Я не переживу еще пару сломанных носов. И… Саушкин, сегодня ты освобожден от патруля, пойдешь в группу быстрого реагирования. — Но шеф! — Костя не заметил, как повысил голос, сжав кулаки и по-детски хмурясь от несправедливости. Он же не слабый! Не беспомощный! — Я ведь! .. — Нет нужды повышать голос. Ты не слабый, — кивнул Завулон, — но я не разбрасываюсь ценными кадрами. И мне будет чрезвычайно неприятно, если такой перспективный юный вампир в патруле будет делать вид, что все в порядке, а сам умирать от боли. Это понятно? — Понятно… — Костя кивнул, опустив голову и накидывая пиджак на плечи. Застегнуть его не удалось — в плечах Костя был чуть шире самого Завулона. — Могу идти? — Иди, — в глазах Завулона блеснуло что-то хищное от вида собственного пиджака на плечах Кости, но не убийственно опасное, а что-то бархатисто голодное. Когда Костя уже был у двери кабинета, Завулон снова его окликнул: — И, кстати, Саушкин. Если кто-то еще попытается хотя бы просто подумать о тебе так, как сегодня, бей сразу в пах. А лучше откусывай голову. «Потому что я свое не отдам, даже если оно чужое», — мелькнуло в желтых глазах ревностью и тягучим голодом, но осталось непонятым. Костя поежился под тяжелым взглядом Претемного, неловко улыбнулся, стараясь не смотреть в глаза, и взъерошил и без того растрепанные волосы на затылке. — Но шеф… — Считай это личным приказом, Саушкин.