Стереотипное мышление

— О, привет, герой! Голос за спиной заставил Костю подпрыгнуть и судорожно оглянуться. Героем он, конечно, не был, но голос прозвучал как-то уж очень подозрительно близко. Сомнений не оставалось — обращаются к нему. И явно не за заслуги перед Дозором в оперативной работе. Очевидно, слух, что Костя сломал нос оборотню, расползся по офисам Дневного Дозора быстрее, чем сумеречный мох расползается по местам, полным негативных эмоций. Как и то, за что он сломал нос. — Да ну, прекрати, Олег, — поморщился Костя. — Какой я герой? Троицкий, подпиравший до этого собой стену у курилки, шагнул к Косте с вальяжной ленцой альфы, осознающего свое превосходство. Костя только скривился. Позер и выскочка. Правильно, что его из оперативников перевели в офис сидеть. — Как какой! — Олег улыбнулся во все зубы и поднял руку хлопнуть Костю по плечу, но заметив пиджак тут же опустил. — Молодец, что не стал терпеть. Так и надо, если руки распускают. — Ты… — Костя подозрительно нахмурился и поправил пиджак Завулона на своих плечах, — серьезно сейчас? — Да серьезнее некуда, — расплылся в улыбке Троицкий. — Ты не смотри, что я из оперов вылетел, как пробка. Туда и дорога, надо сначала было протокол составить, а не выворачивать руки без суда и следствия. А почему это я не должен гордиться, что ты этого придурка на место поставил? Где-то в сознании Кости треснул привычный шаблон, в котором альфы защищали друг друга и вообще были редкостными мудаками все поголовно, кроме Лешки. Олег, альфа, тот самый, у которого рожа кирпича просит, сейчас смотрел на него с теплотой и гордостью, словно Костя не его сородича ударил, а… ну к примеру шухрата голыми руками задержал. — Так ты же… альфа… — пролепетал растерянный Костя. И удивился еще сильнее, когда Олег расхохотался весело, словно услышал хорошую шутку. — Блин, Саушкин. Ну ты и скажешь тоже. Да даже будь я альфой, я б таким придуркам, как Серега, лично шеи бы сворачивал, нечего грабли тянуть, когда отказали. — А… — шаблон не просто дал трещину, а сыпался на глазах. Костя даже не сразу осознал весь смысл слов. — Погоди? Так ты не альфа? — Нет? — развел руками Олег с усмешкой. — У меня это… Редкая мутация какая-то. Я омега, но пахну, короче, как альфа. С детства так. Вот как-то. Течка, вот тут все, — Олег ткнул пальцем в живот, — все как в норме, а запах всех в заблуждение вводит. Эй, эй, ты нормально? Костя понял, что голова закружилась, только в тот момент, когда силуэт Троицкого размылся и поплыл, а после и вовсе качнулся. Голос Олега донесся словно сквозь толщу воды, и Костя попытался сфокусировать взгляд. Безуспешно. Перед глазами плясали круги черные, красные и белые, а в голове шумело. Плохо-плохо-плохо. Очень плохо, нужно глотнуть крови, станет легче. Но пальцы непослушно обмякли и отказывались сгибаться и вытаскивать фляжку с Коктейлем. Душный запах донорской крови ввинтился в уплывающее сознание, и Костя жадно потянулся к его источнику. Холодный металл фляжки прижался к его губам, хотя Костя мог поклясться, что его собственные руки висят плетьми. Он сделал жадный глоток, чувствуя, как густая кровь прокатывается по языку в горло, как в голове утихает шум, а зрение проясняется. Потом еще один, и еще, пока не ощутил, что тело снова принадлежит ему. Когда зрение прояснилось, Костя смог увидеть, как над ним склонились бледные как смерть Алиса и Олег. — Саушкин, чтоб тебя… — выдохнула Донникова, закручивая фляжку. — Ты совсем идиот? — Кто же в таком состоянии приходит работать? — подхватил Олег. — Ты что, блокаторы что ли до этого пил? Чего это тебя так размазало? Да разве ж Завулон бы не дал отгул? Ты вообще понимаешь… Алиса жестом прервала его и сложила руки на груди, глядя на Костю, сидящего в кресле и, что примечательно, абсолютно не помнящего, как он здесь оказался. — Я иду к Завулону. И он узнает о том, что ты едва не грохнулся в обморок. И поверь, Саушкин, после этого ты отправляешься домой. Потому что в ГБР полуобморочный упыреныш никому не сдался. Нет и хватило же ума… Идиот… — Не надо к шефу… Я… — Надо, Костенька, — опасно ласково пропела Алиса, ткнув ему в грудь наманикюренным ноготком. — Потому что ты уже едва не упал в обморок. И Он должен знать, раз уж дал тебе собственный пиджак. Олег. Я ушла, следи, чтоб этот никуда не сбежал. Алиса процокала каблучками и скрылась в коридоре, оставляя Костю наедине с Олегом и осознанием, что день пошел совсем не так, как планировалось и хотелось. Костя вздохнул и потупил взгляд, делая вид, что переплетение ниток на брюках заботит его куда больше, чем что бы то ни было. — Ну так и зачем? — Олег со вздохом опустился на подлокотник кресла. — Что зачем? — устало буркнул Костя, не поднимая глаз. — Блокаторы зачем? — Да ладно блокаторы, — отмахнулся маг. — На работу пришел зачем? Я ж знаю, как иногда бывает паршиво. — Я оперативник, Олег. Я мечтал им стать с пятнадцати лет. И профукать шанс из-за какой-то дурацкой течки не могу. Завулон берет только тех, кто может контролировать инстинкты и не ведет себя, как животное безмозглое. Короче, взяли меня в опера не чтоб я дома отлеживался, а чтоб… — А чтоб в патруле вместо оперативника у меня была полуобморочная тряпка. Я правильно понял ваши рассуждения? Костя вскинул голову, услышав этот холодный усталый голос, и наткнулся на суровый взгляд Завулона, замершего перед креслом. Стало мучительно стыдно, но сдаваться Костя не собирался. — Ну работа ведь превыше… — Превыше здравого смысла? — холодно поинтересовался Завулон, — Оно и видно. Не знаю, что вы хотели доказать, Константин. Но доказали только то, что для оперативника вы чрезмерно самоотверженны. Вставайте. Алиса, передай Шаану, что я уезжаю. Донникова загадочно фыркнула и кивнула торопливо, прежде чем убежать, цокая каблучками. Олег бросил последний взгляд на Костю, кивнул Завулону и тоже скрылся в коридоре, спрятав руки в карманы. Костя остался наедине с очевидно раздраженным Претемным и сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как холодок паники закручивается в животе. Ну вот. Теперь его точно отстранят от работы. — Шеф, я… — Константин, — Завулон нахмурился строго, а после и вовсе приподнял верхнюю губу в неосознанно хищническом жесте, — вы идете домой. В голосе Претемного прорезался командный рык альфы, доминирующие властные нотки, от которых где-то подсознательно хотелось заскулить и подчиниться. Но именно это Костя и ненавидел больше всего. И даже не задумываясь Костя вскочил на ноги, словно зеркало, повторив жест Завулона, приподняв губу в тихом рычании. Он знал, что обычно омеги так не делают, что зарычать в ответ на альфу не всегда безопасно, но Костя ненавидел, когда им пытались манипулировать через вторичный пол. В школе он так поставил фингал старшекласснику. Завулона бить нельзя было, но рычание вырвалось из горла само. Низкое и опасное. Костя осекся, осознав резко, кто перед ним и что значит этот его низкий рык. Может, обычный альфа и стерпел бы подобную вольность, но Завулон не стал бы. Как же так, Претемному всея Москвы смеет перечить омега, поправ авторитет альфы и начальника. Теперь Костя сам подписал себе приговор и точно бы вылетел из оперативного отдела быстрее, чем Троицкий. Но подняв взгляд на Завулона, он не заметил гнева в светло-карих глазах. Нет, наоборот, весь вид Претемного выражал удовольствие кота, почуявшего мышь. Удовольствие хищное и ленивое. — Вы идете домой, — повторил Завулон, медленно окинув Костю взглядом с ног до головы. — Более того, вы сейчас идете со мной. Иначе я действительно отстраню вас от оперативной работы. — С вами? Зачем? — приподнял брови Костя, поудобнее поправив чужой пиджак на плечах и не замечая, как в этот момент потемнели желтоватые глаза напротив. — Я сам доберусь. — Не доберетесь, — улыбнулся Завулон, и Косте расхотелось спорить. Что-то такое было в этой улыбке, что отбивало охоту возражать. Рука Завулона легла на поясницу в покровительственном и поддерживающем жесте, и Костя ощутил, как электрический разряд от этого прикосновения запустил цепочку необратимых реакций в теле. Боль и слабость не пропали, но внезапно смешались с невыразимым в своей остроте желанием. Плохо, очень плохо. Последний раз так Костю накрывало в шестнадцать, в тот раз, после которого он и стал пить эти мерзкие таблетки. Завулон, конечно, ничего не имел в виду, совершенно ничего, но Костя плавился и держал себя в руках только потому, что он вампир приличный и набрасываться на мужчину, сколь бы симпатичным ему он ни казался, было в высшей степени безнравственно. С Лешкой, например, они были вместе два года, прежде чем… а с Завулоном даже не в отношениях. И вряд ли Завулону самому это все нужно. — Прошу, — Завулон распахнул перед Костей дверь на удивление скромного черного Фольксвагена. Костя как-то ожидал чего-то более пафосного, достойного Завулона. Ну вроде Мерседеса или, к примеру, БМВ. И потому замешкался, забираясь на пассажирское сиденье. В салоне пахло новой кожей и тяжелыми нотками пачули, мешающимися с древесной мягкостью. Так пах пиджак Завулона до недавнего времени, когда Костя еще не надел его, и ткань не пропиталась течной сладостью мяты и лимона. — Шеф, это лишнее… — начал было Костя. — Молчать, щенок, — глухо рыкнул Завулон, резко дергая ремень и проворачивая ключ зажигания. — Я никогда не делаю того, что считаю лишним. Костя задохнулся от возмущения. Мало того, что Завулон снова рычал на него, а ему, дураку, и нравилось, так теперь он Костю еще и щенком назвал. Неслыханно! В груди завозилось глухое ворчание, но под брошенным искоса взглядом желтых глаз затихло. — Я… Шеф, простите меня, — Костя откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. — Я просто хотел… — Да знаю я, чего ты хотел, — усталый вздох сопровождался звуком опускающегося стекла и щелчком зажигалки. Претемный курил, зажав в побелевших пальцах сигарету. — Доказываешь мне, что омеги могут в операх бегать, — выдох дымом в окно. — Хотя я и не спорил. Можете вы все, просто не все хотят. Инстинкты, говоришь, подавлять… Это ведь не про то, что тебе плохо, как сейчас. Это про то, что не надо устраивать акт совокупления на рабочем месте, даже если очень хочется. Оборотень этот вот, к примеру, так и не научился все полагающееся в штанах держать. Пальцы Завулона на секунду сжались на руле, словно тот представил вместо кожаной обивки шею Сергея. Но с новой затяжкой пальцы снова расслабились. Косте, честно говоря, не следовало так пристально рассматривать начальство, но Завулон был откровенно красивым какой-то хищной птичьей красотой. Худощавый, с острыми скулами и носом с легкой горбинкой, он напоминал ястреба, готовящегося пикировать с небесных высот за примеченной им глупой мышкой. А ленивая грация, с которой он затягивался и выпускал изо рта сизые облачка дыма, скорее была бы присуща змеям или котам. И все эти черты и манеры сливались в невыразимо пленительную картину, от которой Костя при всем желании не отвел бы глаз. Но желания не было. — Но если бы я сказал, что не приду из-за течки… — начал было Костя. — Я бы официально выписал тебе три дня отгула. Потому что пользы в патруле от тебя не было бы, а рисковать сотрудниками не в моих правилах, — Завулон выпустил руль только чтоб прожать кнопку, опускающую стекло со стороны Кости. Пальцы его дрожали. — Душно. Костя готов был согласиться с чем угодно, лишь бы глотнуть воздуха без примеси этого тяжелого запаха пачули и дерева, от которого в голове становилось восхитительно пусто и туманно, а по жилам растекался огонь. Как же не вовремя его мозг решил, что Завулон — идеальный объект влечения. Костя знал, что это не течка так сносит голову, в конце концов, когда в первый раз Городецкий вел его домой, он не испытал ничего кроме теплой благодарности. Зато, когда Лешка просто позвонил, даже не оказался рядом, Костю скрутило острой волной желания. Будь это просто желанием удовлетворить тело с первым попавшимся мужчиной, ситуация не была бы такой сложной. Но проблема была в том, что Костя хотел Завулона. И, очевидно, не только из-за течки. Как так вышло, что восторг и желание сравняться по силе, заслужить одобрение и признание превратились в это извращенное и неприличное? — Почти приехали, шеф. Да, почти приехали. Значит можно сбежать с позором от собственного влечения, можно запереться в комнате и запретить себе даже думать в эту сторону. Завулон мягко притормозил у подъезда и заглушил мотор, откинувшись на сиденье и барабаня ухоженными пальцами по рулю. Костя понимал, что пора бы и честь знать, что он и так злоупотребил хорошим отношением шефа, но с собой он поделать ничего не мог. Сидел и ждал, когда его прямо попросят на выход или так же прямо предложат остаться. — Костя, — голос Претемного прозвучал неожиданно тихо без привычной властной ноты. — Возьми это. Будет совсем плохо — выпей. В ладонь Саушкина опустился пузырек из толстого стекла, в котором плескалась бордовая жидкость, подозрительно похожая на кровь. Немного, не больше несколько капель. И голод не утолить, и жажду распалить. Но Завулон никогда ничего не делал просто так, и Костя сомкнул пальцы, сжимая в руке странный дар. — Спасибо? — неуверенно выдохнул Костя, убирая пузырек в карман. — Шеф, пиджак… Рука Завулона мягко накрыла пальцы Кости, вцепившиеся в ткань и порывающиеся сдернуть ее с плеч одним движением. Костя с трудом подавил дрожащий выдох. — Оставь пока. Потом вернешь. Кивок вышел нелепым и неловким, как и каждое последующее движение Кости, впрочем. Он непослушными пальцами расстегнул ремень безопасности и толкнул плечом дверь машины, дергая за ручку. Из салона Костя почти вывалился, придерживая пиджак дрожащей рукой. Пиджак Завулона, который он так и не вернул. Пиджак, который пахнет так, что хочется зарыться носом в ткань и дышать этим ароматом пачули и древесины. Помешательство, не иначе. — Спасибо, шеф… Я… пойду. До завтра? — пролепетал Костя, крадущимися шагами удаляясь от машины, словно боясь, что рука Завулона вдруг удлинится и схватит его. Или желая этого. — Завтра отлежись, — Завулон прикурил еще одну сигарету и выпустил дым в окно. — Закончится — придешь. Ясно? А если увижу завтра на работе, — еще одно облачко дыма сорвалось с тонких губ, искривившихся в хищной улыбке, — за шкирку домой приволоку. Понял? — Понял, — кивнул Костя и рванул к подъезду настолько быстро, насколько позволяла слабость. Торопливым шагом. Когда подъездная дверь захлопнулась за его спиной, до слуха Кости донесся истеричный вой автомобильного сигнала, словно кто-то со всего размаха ударил по кнопке гудка.