плоды этого лета

Жарко. Капля пота скатывается по виску, неприятно падает на кожу плеча, обнажившегося от закатавшегося воротника рубашки из-за тянущих лямок рюкзака. В Тоскане оказывается слишком солнечно, словно сам Сол оцеловывает эти земли. Вокруг россыпь путаных улочек с выбеленными домами и рыжими крышами на манер Медичи. Незамеченные переспевшие плоды инжира лопаются под мощной подошвой ботинок, оставаясь на каменных тропинках словно тёплые капли вина. Впереди три месяца в забытом господом городке, землистая пыль древних раскопок, ночи вдали от дома и шум прибоя Лигурийского моря. Се Лянь переводит дыхание, замирает, потягиваясь. Мышцы словно вылеплены из камня, ноют так больно и ужасно, хочется окунуться в ледяную воду, смывая с себя раскалённую усталость и опожаренность. Волей случая и рукой Фортуны замыленная карта местности с обведённым в кружочек нужным адресом дома осталась в поезде, давно ушедшем по горячим рельсам в дальний путь на юг. Единственное, что помнит Се Лянь — вьющиеся лозы винограда по стене и расписные ставни на некой улице, звучащей созвучно то ли с Атлантидой, то ли с Атлантом из разговора с хозяином дома. Странный мужчина, который каждое лето позволяет приезжим людям творчества и науки занять уголок в его доме, кажется, некогда преподаватель одной из кафедр его альма-матер, но давно отошедший от дел, просто тяготеет к молодым умам. Осталось найти. Он приезжает последним. Раскопки ведутся как неделю, приглашение слишком долго идёт, Се Лянь слишком занят систематизацией старой коллекции в музее, сортируя найденные реликвии в соответствии с новыми данными, а почта в Цюрихе работает хуже некуда временами. И выходит по-глупому. Приходится быстро собирать вещи, в одной комнатке аспирантского общежития много не уместить, но оказывается, что набирается неплохой рюкзак и чемодан. Рукам становится больно через десять минут попытки транспортировать. Цепляться за мелочи в его духе. Он аспирант классической археологии, но неклассически ищет то, что редко попадает под взор классических авторов: кольца, спрятанные под плитой, надписи, выцарапанные на внутренней стороне амфоры, бронзовые булавки, оставленные в могиле. Поиск уязвимости, следов любви, привязанности, боли заменяет течение реальной жизни, в которой одиночество планомерно выедает сердце. — Это ненастоящая археология, — бросили ему однажды на конференции, глядя с пренебрежением на пережитки, не сулившие ни военных вех, ни императорской славы. — Зато настоящая память, — спокойно ответил Се Лянь. В ежедневнике витиеватым почерком Се Лянь пишет погибшей матери несколько нежных строк: “Знаешь, меня пригласили в Тоскану, я не выбирался давно из столицы, больше года уже среди машин и пыльных улиц. Я бы хотел привезти тебе ракушки, небольшой гербарий и местные сладости”. Матушка только погибла несколько лет назад, наложив на себя руки, не приняв идеалы революции, но умудрившись отправить сына на свободу через Тайвань. Так приходится узнать, что дышать полной грудью может быть очень дорого. Воздух кажется тяжелым и липким, оседает на лёгких неприятным комом слизи. Улочки путаные, перекрещиваются друг с другом в беспорядке, неровная местность с возвышенностями только усложняет возможность разобраться. В конце концов, Се Лянь просто пробует: звонит в дверь дома с теми самыми виноградными лозами, резными ставнями и издающим внутри себя мелодию пластинки. Музыка затихает после трели звонка, немного хрипящей и неприятной, словно гостей в этом месте совсем не ждут. Ему открывает дверь мужчина, на которого впору молиться. Словно ожившая статуя Антиноя или сам господь, сошедший с верхушек облаков. Только позже придётся узнать, что от божественного здесь ровным счётом ничего, кроме любви. Длинные волосы в иллюзорном беспорядке, прикрывают часть лица, оттеняя правый глаз. Тонкая загадочность, скрывающая самопровозглашённое уродство. Быть может, сын того профессора или не единственный гость этого дома. — Я немного задержался, простите, совсем запутался, — оправдывается Се Лянь, неловко улыбаясь. За улыбкой мятеж усталости, тело, покрытое испариной пота и пропитанное солёным запахом поезда, давящий на плечи рюкзак из места, где практически нет никаких вещей. Перед тем, как сесть на поезд, он позвонил хозяину дома, несколько раз уточнил адрес, вежливо попросил встретить, но получил суматошный отказ, потому что “господин, сейчас самый сезон сбора инжира и первых плодов виттории”. От мужчины, что встречает его, больше пахнет художественным маслом и чем-то отдалённо сладким цветочным. — Хотел позвонить, как приехал, но вы не отвечали, ничего страшного, — сыплются оправдания. Пандора благоволит. Се Лянь облизывает губы, проводит кончиком языка от одного уголка до другого, сдирает сухие бугры омертвевшей кожицы, не замечает, как медленный взгляд цепляет каждое его движение. Запоминает. Порой видишь человека и понимаешь, что что-то странно замирает в груди. Лопается, как переспевший плод персика, обнажая сочащуюся мякоть подобно тому, как обнажалась нежная сердечная мышца, резво дёргаясь под руками, что враз разодрали грудную клетку. — В П. не теряются только рождённые здесь, — мягкое замечание срывается с уст незнакомца. Се Лянь понимает, что не слышит акцента, но распознает чётко перед собой выходца из Азии, такого же, как и он, затерявшегося в Европе и сбежавшего от гнёта революции. Может быть, телефонная линия не передавала молодости голоса и красоты произношения, но становится почему-то легче. Воздух перестаёт казаться липким. — Как раз время пеникеллы. К нему протягивают руку, легко взваливая потёртый кожаный чемодан, когда-то вмещавший в себя всего пару книг и рубашку — убегать из Китая под гнётом революции оказывается легко в мере вещей, но тяжело в размерности потери людей, прошлого и осколочных воспоминаний. Се Лянь переступает порог дома, окунаясь в прохладу. Воздух внутри пахнет старым деревом, масляной краской и чем-то терпким, как сухие травы под подушкой. Вилла встречает не обыденной загруженностью научного жилья, а будто затянувшейся паузой. Пространством, где никто ничего не готовил к приезду. На полу разбросаны листы бумаги, кое-где придавленные подсвечниками и стаканами, с которых давно выцвели кольца влаги. На стенах не географические карты, не планы раскопок, а большие холсты, то закрашенные сплошным тёплым цветом, то испещрённые почти детскими, искренними линиями. Сквозь приоткрытые ставни льётся свет, отбрасывая тени лоз на пол, как рваные швы. Роскошь с лёгким оттенком беспорядка. Тут никто не готовился к гостям. Не сварен кофе, не поставлено дополнительных стульев, не сложено полотенец. Но Се Лянь слишком устал, чтобы считать это странным — он воспринимает всё как особенность местной непринуждённости. В глубине дома едва слышно играет старый проигрыватель. Музыка то появляется, то тонет — как дыхание старого моря. Он обязательно сходит на побережье, окунётся с головой в солёную воду, ощущая, как песок запутается в волосах, а косяки крохотных рыб юрко оближут кожу своими скользкими боками, сбегая от гостя. После Цюриха здесь оказывается слишком живо, слишком ярко, непривычно и странно. Без тяжести сумок становится легче, плечи покалывает от поступающего притока крови. Се Лянь замедляется около одной из картин, долго вглядываясь в детали. Не то, чтобы он разбирался в живописи, хоть и знал искусство, затрагивающее античность. Масляные мазки складывают образ Антиноя в объятиях Адриана под раскидистыми ветвями оливы, образ отчего-то вводит в смущение, слишком интимная картина встречает его с первых шагов по этой незнакомой вилле. — Моя маленькая вольность, — слышится голос мужчины со второго этажа. Он всё так же легко держит вещи Се Ляня одной рукой, лениво облокачивается на мощные деревянные перила, разглядывая гостя. Даже любуясь. Так художник смотрит на свою музу, впитывая каждый вдох своего вдохновения и черпая чужую силу только из факта одного существования этого объекта. — Картина студенческих годов, ничего личного. Ничего личного, но профессора были в замешательстве от выраженной и обнажённой гомосексуальности, представленной студентом, отличавшимся от всех взглядами и происхождением. Се Лянь неловко улыбается, протягивает ладонь, касаясь невесомо рамы картины, знает, что заходить дальше нельзя. Маленькая вежливость во имя интимности творения. Его учат простому: “Касайся истории так аккуратно, словно она превратится в прах от одного твоего неровного дыхания”, искусство относилось к этому в таком же праве. Се Лянь спешно поднимается вслед за мужчиной, деревянные ступеньки упруго пружинят и поскрипывают под ногами, передавая дыхание дома как ответ на каждое его действие. — Как я могу обращаться к Вам? — всё-таки спрашивает Се Лянь, чуть не врезаясь в спину замершего хозяина дома. Вблизи запах красок становится острее, перебивается чем-то цитрусовым и, кажется, напоминает лимончеллу. Широкий размах плечей вызывает внезапно волнение, пускай и тело прикрыто широкой свободной красной рубашкой. В этой паузе слышится несколько нот с музыкального проигрывателя, звон уличных колокольчиков, колеблющихся от порывов ветра. И он произносит: — Сань Лан, — выходит на родной манер с ласковым переходом на родной китайский со знакомым Шанхайским диалектом, что сердце сжимается. Так давно он не слышал этого говора. — И можно на “ты”. — Не ожидал встретить здесь кого-то с родины, — признаётся Се Лянь, забываясь, что нужно тоже представиться, и всё ещё находясь в уверенности, что он в нужном месте, ничего не перепутал и не нужно паниковать. Но Италия не особо известна серийными убийцами, только вечными праздниками и “Римскими каникулами”. — Родина весьма растяжимое понятие, гэгэ, — внезапное обращение сбивает с толку, Се Лянь чуть не запинается, путая ноги на ровном полу. Его сосед по дому странный и немного очаровательный. Се Лянь улыбается в ответ чуть кривовато, будто во рту всё ещё горчит с дороги. Пыль свербит горло, сухость во рту сравнима с бесконечной пустыней, пески которой раздирают нежную кожу. — Да, конечно. Спасибо, что помогли донести вещи, — только и говорит он, чувствуя, как в голосе проскальзывает что-то слишком мягкое, слишком явная доверчивость к незнакомцам играет злую шутку. Сань Лан отступает в сторону, указывая рукой на одну из дверей в конце коридора. Порыв сквозняка обдаёт по ногам лёгкой щекоткой. — Там ванная. Можешь умыться, переодеться. Я приготовлю что-нибудь прохладное — ты выглядишь так, будто чуть не растаял на ходу. — Было жарко, — признаёт Се Лянь, скидывая горячие кеды, что словно пристыли к ногам. Пыль Тосканы осыпается с подошвы, как следы другой эпохи. Пенникелла. Полдень в этих местах — не время, а остановка дыхания. Ни шагов, ни голосов — будто весь город прикрыл глаза. Он приехал в эту мёртвую тишину, где даже звук собственного дыхания кажется слишком громким. Он вытирает пот со лба, скинутый рюкзак на кресло падает с хлопком и тихим стоном ткани. Время застывшее и медленное, плавится, словно оставленный сыр на тепле, постепенно становясь жирным и маслянистым. В комнате один на один с собой оказывается странно. Он скидывает вещи, движения неровные и неаккуратные, на воротнике рубашки тёмный след от пыли и пота. Ванная кажется маленьким блаженством, смывая усталость путешествия, полдня на поезде ранним рейсом выматывают и забирают все силы, особенно, когда следующим утром его ждёт обещанное исследование — останки часовни раннехристианского периода, построенной, кажется, поверх языческого алтаря, как момент уничтожения чужого поклонения и умерщвления идолов. Он долго стоит под прохладной водой, позволяя струям стекать по телу, будто смывая не только жару, но и всю дорогу, всю пыль, всю тоску. Вода в Тоскане пахнет известью и чем-то железистым, но сейчас — это аромат покоя. Он умывает лицо, моет руки, втирает в волосы немного мыла, не думая ни о чём, кроме ощущения собственного тела. Мягкие следы ног на плитке, пар на зеркале. Всё вокруг — чужое, но не враждебное. Когда он выходит, обёрнутый полотенцем, в коридоре уже пахнет цитрусовым льдом и, кажется, розмарином. Сань Лан сидит за низким деревянным столом, где на блюде ломтики инжира, кусочки сыра и потеющий графин с лимонадом. Свет от приоткрытого окна режет его профиль, рисуя чёткую линию скулы, как на древнегреческих барельефах. Художник из другого века, только с винтажным проигрывателем и пятнами краски на пальцах. Стоит одеться. Се Лянь возвращается в комнату, всё ещё облачённым влажным воздухом ванны. Он находит в чемодане свежую рубашку — тонкую, почти просвечивающуюся на свету, и лёгкие брюки из серой хлопковой ткани, надевает их на голое тело, кожа ещё остужена водой. На запястье всё ещё отпечатана тень ремешка от часов. Отголосок маршрута, который завершился здесь. Он выходит, волосы ещё не до конца просохли и касаются щёк влажными прядями. Сань Лан поднимает взгляд. Его рука замирает на половине движения — он как будто хотел отломить кусочек инжира, но запнулся. — Ты выглядишь… лучше, — произносит он немного насмешливо, но голос слишком тёплый, чтобы это была ирония. Се Лянь садится напротив. Пальцы скользят по стеклу стакана, собирая капли влаги. — Я в себя прихожу. Сначала в тело, потом в голову. — Хорошая последовательность. Некоторые начинают с головы и забывают, что у них вообще есть тело. Се Лянь ласково смеётся, но всё-таки неловко закусывает нижнюю губу. Отпивает предложенный сок, наслаждаясь свежестью домашних плодов. Всё слишком настоящее, яркое, режущее привычное восприятие мира. Он откидывается на спинку стула, чувствуя, как впервые за день в груди расправляются лёгкие. Всё впереди — и раскопки, и работа, и долгие, тёплые ночи. Он ещё не знает, что Тоскана запомнится не древними фресками, а тем, как один человек однажды посмотрел на него так, будто видел его целиком. До боли. Вечером в дневниках к матери Се Лянь напишет: “Знаешь, кажется, я сегодня совершил самую важную и главную ошибку в своей жизни, всего лишь перепутав адрес”. Понимает без слов.