плоды этого лета

Земля забивается под ногти, царапает кожу ладоней, глаза начинает немного жечь — линзы очков покрываются постоянно слоем пыли и песка и видеть в них просто невозможно. В расцвете дня солнце припекало, заставляя прерываться от монотонной работы и обмахиваться самодельными веерами из листов, вырванных с журналов для заметок и наблюдений. Оказывается, лето в Тоскане всё-таки мучительное. Се Лянь просыпается рано, тут же выключает будильник, боясь потревожить хозяина дома, но долго ещё лежит и слушает звуки дома: всё те же колокольчики, реагирующие на ветер, тихие редкие капли воды из крана в ванной, дверь, которую забыли закрыть, колыхание занавесок в собственной комнате от открытого настежь балкона. Солнце встаёт на противоположной стороне, и утро выходит прохладным и приятным. Правда, в ленной неге приходится спохватиться и начать быстро собираться, словно проспавший занятия школьник. Он не успевает позавтракать, только налить кофе из турки в первую попавшуюся чашку, ещё горячий, хотя Сань Лана не видно и не слышно, и схватить спелую грушу, отогнав от плода залетевшую на кухню пчелу. Сладко и сочно. Рюкзак в этот раз полупустой, с собой только инструменты и вода, в своей неловкой спешке о нормальном перекусе Се Лянь не задумывается. И теперь, когда солнце нещадно палит, от чего не спасает даже повязанный на голову платок банданой, тошнота голода кажется мучением. Здесь, на окраине города П., далёкого от цивилизации и живущего морем и редкими туристами, желающими уединения, обнаружили остатки раннехристианской часовни, и не ухватиться за её изучение было грешно, особенно, когда в телеграмме говорится о следах язычества в месте, в котором оно не должно быть в своей сути. Неистовая вера в единого бога, разносимая его иерусалимским сыном, нещадно поглощала когда-то всю Европу, не давая многобожникам дышать полной грудью. Теперь же Се Лянь разбирает следы этой маленькой истории и неупокоенной битвы верований. Кончики пальцев гудят и теряют чувствительность. Се Лянь смотрит на коллег, которые после обеда разнеженно болтают о последних постановках в театрах Парижа и решают, где вечером найти что-то покрепче местного домашнего вина. Его коллеги здесь уже неделю и совершенно не торопятся, словно перенимая манер местной ленной неги. Се Ляню неловко замедляться, словно это неправильно — менять ритм. Желудок неприятно урчит, на корне языка ощущается эфемерный вкус утренней груши. Вода не перебивает голода, создавая только ватное ощущение в голове. Се Лянь переводит дыхание, представляя, как ему ещё возвращаться обратно, и эта мысль отдаётся новой болью. Сейчас он больше похож на чумазого мальчишку, что вернулся домой после долгих игрищ: весь запыленный, одежда в разводах земли и грязи, на коленях тёмные разводы, скулы помазаны тёмными линиями. Он опускается обратно в выкопанную низину, счищая кисточкой налёт природы, иногда морщась на насекомых, бороздящих почву, немного мерзких и слишком мокрых. Движения становятся механическими и машинальными, силы на исходе. Он чередует лопатку и кисть, наклоняясь так низко, что, кажется, вот-вот упрётся лбом в землю. По спине струится пот, промокая рубашку в пятнах между лопаток и под мышками. Иногда Се Лянь ловит себя на том, что считает движения в голове — раз, два, три, смахнуть, пройтись по линии, откинуть лишнее, снова раз. Глина плотная, сухая, чуть влажная только у самого основания ямы, пахнет чем-то между железом и старыми листьями. Се Лянь чешет переносицу запыленной тыльной стороной ладони, не разбирая, грязная ли она. Всё тут перемешалось: следы древнего мира и следы его пальцев, настоящего времени, оставленные на тканевых перчатках и линзах очков, которые уже нет смысла снимать или протирать. Пару раз он выпрямляется, потирает затёкшую шею, оглядывается на соседнюю траншею, где коллега в панаме вяло ковыряется в слое, обсуждая с кем-то итальянскую оперу. Внизу жарче — земля аккумулирует тепло, и каждая минута здесь тянется в два раза дольше. Иногда кажется, что всё это бессмысленно, что он, сгорбленный, с растрёпанными волосами и грязью на запястьях, просто ворошит чью-то старую пыль, которую никто уже не помнит. И всё же он продолжает. Осторожно отгребает грунт кистью, пальцами — до первых очертаний круга. Маленький терракотовый диск. Почти весь покрыт наслоением, но при ближайшем рассмотрении — это не просто черепок, а, возможно, крышка лампы или медальон. По центру — стирающийся лик, возможно, мужской, грубо выцарапанный. Над ним — наискось, будто второпях, чьей-то рукой впоследствии нацарапан крест. — Интересно, — выдыхает он, чувствуя, как в нём поднимается тихое волнение. Не от религиозного символа — от самого жеста. Как кто-то, может быть, много веков назад не стёр лицо, а лишь добавил поверх него новую веру. Не уничтожил, а попытался спасти. Переписать. Се Лянь задерживает дыхание. В журнале наблюдений он оставляет пометку о находке, наспех набрасывая изображение диска с повреждённым рисунком. Подобие медальона придаёт немного сил, чтобы найти возможности дойти до дома. Он плетётся назад по пыльной дороге, будто по ней уже не раз прошёл, оставляя следы уставших ботинок среди крошек инжира и разбитой скорлупы кедровых орехов. Воздух горячий и вязкий, липнет к коже, словно просит остаться, раствориться в нём насовсем. Дома по пути становятся всё более знакомыми: рыжие крыши, выщербленные карнизы, виноградные лозы, лента теней от белья на балконах. Улицы почти пусты — пеникелла. Город спит. Даже цикады смолкают под тяжестью солнца. Плечи гудят, шаги становятся короткими, неритмичными. Однажды он запинается о порог какого-то подворотня и ругается про себя по-китайски, едва не уронив рюкзак. Он не видел Сань Лана со вчерашнего вечера, они разошлись после краткого разговора за стаканом холодного сока. Желудок саднит голодом. Хочется прикрыть глаза и прислониться к стене первого попавшегося дома, чтобы перевести дыхание. Только здесь он чужестранец-исследователь, и заботиться он должен сам о себе. — Сань Лан? — зовёт Се Лянь, отворяя незапертую дверь дома. Но ответом ему лишь иллюзорная тишина, словно хозяина сейчас нет на месте. Вновь только звон колокольчиков, колеблющихся от лёгкого дуновения. Он проходит внутрь, осматривается вокруг, за время его отсутствия на кухне исчезли фрукты, а утренние кофейные чашки покоились на сушилке. Значит, Сань Лан где-то здесь. На пробу Се Лянь проходит дом насквозь, выходя ко внутренней части виллы. И чувствует себя глупым неловким мальчишкой, заставляя словно интимную картину. Сань Лан лежит на спине в тени дикой терновой изгороди, перекинув одной рукой книгу через лицо, будто укрывшись от полуденного света. Кожа у него влажная, тёплая, блестящая — следы недавнего купания ещё не высохли до конца. Вода собирается в ямке ключицы и скатывается в ложбинку живота, где пояс полотенца распушился, оголяя бедро. Волосы в беспорядке, как после ветра или пальцев. Рядом — чашка с остатками мятного чая и перевёрнутый блокнот. Се Лянь не может понять: Сань Лан спит или просто притворяется. Он кажется настолько настоящим и одновременно недоступным, будто часть самого пейзажа: жаркого, пахнущего камнем, белыми цветами, телом и потом. Се Лянь стоит, не решаясь приблизиться, в своём пыльном виде — с грязью под ногтями, засохшими пятнами на локтях и рюкзаком, оттягивающим плечо. Они будто из разных миров, хотя разделяет их только несколько метров и одна терновая тень. — Я нашёл кое-что, — тихо говорит он, но голос его тонет в щебете птиц и жужжании слепней. Сань Лан не отвечает. Только чуть сдвигает запястье с лица, приоткрывая единственный глаз — тёмный, лениво сфокусированный. Уголки губ едва трогаются — то ли от усталости, то ли от узнавания. Вчера он узнал, что у хозяина этого дома в целом одно око и в своём виде он похож на пирата, что скрывает искусственное уродство повязкой. — Ты забыл о завтраке, разделишь со мной обед? — отвечает этот Сань Лан, и становится словно легче. — Расскажешь о своей находке за едой. Словно знал, во сколько и когда Се Лянь вернётся. В тени летней веранды всё приготовлено. На деревянном подносе — панцанелла, цветастая и тёплая от солнца, крупные куски ржаного хлеба, пропитанные соком томатов, зелень, базилик, красный лук. Рядом — фарфоровая миска с фриттатой из кабачков, надломленная ложкой, пар от неё ещё не рассеялся. Ещё ближе — ломтики белого персика, рядом полоска прошутто, выложенная будто случайно, но с артистизмом. Се Лянь присаживается, вытирает лоб тыльной стороной ладони и только после этого замечает высокий бокал с мятной водой, где в прозрачности льда плавают тонкие кружки лимона. Он смотрит на Сань Лана, будто тот снова его спас. Чувствует, как холод напитка стекает по горлу и будто смывает весь глиняный день. — Ты как знал, — хрипло говорит он, откусывая хлеб, который хрустит лишь снаружи. Внутри он мягкий, солёный, сладкий, с томатной мякотью и пряной остротой. Се Лянь впервые за день чувствует, как возвращается к себе. — Конечно, знал. И откровенно любуется чужой трапезой, немного дикой и неаккуратной, но естественной. — Расскажи, что же ты нашёл сегодня, господин-археолог. Отпив наспех напиток, Се Лянь тянется к рюкзаку. Всё ещё чувствует себя дурацки несуразным и неуместным в этом месте, особенно на фоне красивого и выточенного Сань Лана, что неизменно похож на ожившую статую. Господь. возможно, однажды его господь. сердце колко ёкает в груди, резво ударяясь о лёгкие и рёбра. — Медальон, ты же знаешь про часовню, остатки которой здесь недавно нашли? Сань Лан чуть склоняет голову, как будто не просто слушает, а впитывает. Под пальцами Се Ляня шершавый край глиняного диска всё ещё с мелкими комками земли, засохшей в углублениях. Он выкладывает находку осторожно, будто это не кусок терракоты, а что-то живое, нуждающееся в заботе. — Я не сразу понял, что это. Сначала подумал — черепок. Но потом... Видишь, тут… — он показывает пальцем, — здесь было лицо. Мужское, скорее всего. Рельеф почти стёрт, но остались линии — нос, губы, взгляд. А потом, поверх, — крест. Наискосок, будто в спешке. Не церковный предмет. Неофициальная иконография. Это кто-то сделал сам, по-своему. Он замолкает, отхлёбывает мятную воду, вглядываясь в медальон. Голос стал мягким, медленным, будто он говорит не с Сань Ланом, а с тем, кто когда-то держал этот амулет в руке, царапал глину ногтем или камнем, прятал или терял его. — Такое чувство, что не уничтожили, а… попытались сохранить. Просто наложили одно на другое. Я думаю об этом человеке. Кто он был. Зачем это сделал. Знал ли, что однажды его найдут? Сань Лан не перебивает. Молчит так, будто тишина — это тоже способ слушать. Потом откидывается чуть назад, складывая руки за головой, и его губы медленно изгибаются в ленивой полуулыбке. — А ты умеешь видеть глубже. Даже в кусках глины, — говорит он, наконец. — Мне нравится, как ты говоришь об этом. Будто о живом. Се Лянь смотрит на него, не зная, что ответить. Солнце медленно сдвигается, вытягивая их тени по глиняной плитке. — Идём, — вдруг произносит Сань Лан, поднимаясь почти бесшумно. — Ты весь в пыли, как маленький домовой. Тебе нужно помыться. — Что? — Вода, — поясняет он, кивком указывая в сторону моря. — Идём, пока не стемнело. Там ветер и волны, и ни одной глины в радиусе километра. Он тянет руку открыто, легко, как будто это не жест, а обещание. Се Лянь чуть колеблется, глядя на свои грязные запястья, уставшие ботинки, слипшиеся от пота волосы. Потом медленно тянется в ответ. — Только ты первый идёшь в воду. Я за тобой, господин проводник. Сань Лан смеётся, и этот смех прозрачный, как солнечные круги на поверхности моря. После еды немного тяжело и сонно, но Се Лянь всё равно соглашается, становится тем, кого ведут за собой. Оставляет рюкзак с инструментами у стола и резво вскакивает, соглашаясь направиться к воде. Сань Лан его избыточно пленяет одним своим существованием, даже толком не рассказывая о себе что-либо. Божественное изваяние, очаровывающее своей сутью. Он даже не уверен в истинности названного имени. Ведь подпись автора на картине была совершенно иной. Хуа Чен. Они стремительно спускаются к морю, шаг скорый, практически переходящий на бег. Оба взмокшие и горячие под солнцем. Се Лянь ощущает себя слишком живым, слишком-слишком существующим, объёмным и занимающим пространство. Каменистая дорога, переходящая в сухую песочную землю, пружинит под ногами, отдавая гулкой вибрацией в стопы. жизнь-живо-жить. вот, что бьётся в сердце. Море окатывает свежестью, заставляя замереть. Се Лянь видел его издалека, но на берегу замирает, оторопевая и словно пугаясь. Волны медленно накатываются на берег, пенятся, отступают, оставляя блестящие полосы влаги, как дыхание на коже. — Хочешь — вперёд, хочешь — подожду, — говорит Сань Лан позади, и в голосе его слышится мягкий смех. Но Се Лянь уже делает шаг. Первый, неуверенный — как будто входит в святилище. Потом ещё. Тепло гальки под босыми ступнями быстро сменяется прохладой прибрежного песка. Он скидывает рубашку, бросает её на горячий камень, чувствуя, как к коже прилипает сухой пот. Воздух пахнет солью, водорослями, мокрыми камнями и чем-то почти электрическим. Входит в воду с лёгкостью, с порывом, как будто он родился из пены, а не из плоти. Брызги летят вверх, солнце дробится в каждой капле. Се Лянь позволяет иллюзорно следовать за ним — медленно, сдержанно. Вода резко холодная, но терпимая. Волна накрывает грудь, плечи, сбивает пыль и остатки чужого дня. Кажется, что и мысли отступают. Только дыхание, влажный свет, гул глубины. Они плывут рядом, не касаясь друг друга, но будто соединённые — тем, как солнце ложится на кожу, как тянет вниз солоноватая тяжесть. Се Лянь на мгновение задерживает дыхание, ныряя с головой. Под водой всё другое: замедленное, прозрачное, настоящее. В этом беззвучии он нащупывает тишину внутри себя. Когда выныривает — волосы мокрыми прядями прилипают ко лбу, вода капает с подбородка, ресницы слипаются. Сань Лан останавливается чуть поодаль, по линию висячих ребёр в воде, и смотрит на него с лёгкой улыбкой. Его глаза под прищуром тёмные, неразличимые. Он проводит рукой по волосам, откидывая их назад, вода сбегает по его шее, и этот жест Се Лянь не может не запомнить. — Гораздо лучше, — говорит Сань Лан, — не правда ли? Се Лянь не отвечает. Просто дышит. Сердце шумит где-то рядом с прибойной волной. Ему хочется остаться здесь — в этой точке, между жаром земли и прохладой воды, между вопросом и возможным ответом, между тем, кто он был утром, и тем, кем может стать. Сань Лан сейчас словно божественный лик, такой далёкий и недостижимый, но вместе с тем безумно обворожительный. От жара этой мысли Се Лянь окунается с головой в воду, распугивая косяк мелких рыбёшек. Но легче не становится. Сердце всё ещё горит.