Не везёт на кухне — повезёт в постели

      Придирчиво осмотрев странное месиво, которое весьма приятно пахло, Антон накрывает сковородку крышкой и выключает огонь. Что-то более съедобное на вид он вряд ли сможет изобразить, поэтому остаётся надеяться, что Арсений не выкинет это сразу в мусорку, а поверит запаху. Да и на вкус это очень даже съедобно, Антон проверял. Но вот на вид…       Хозяюшка из Антона такая же как и омега. Херовая. Он, конечно, умеет делать все эти омежьи дела вроде готовки, уборки, альфу выслушать, не доёбывать его уставшего, сшить что-нибудь сможет, но всё это недостаточно хорошо. Он сам весь какой-то недостаточный. Неправильный. С детства только и слышал в свой адрес «да кто тебя такого замуж возьмёт? Кому ты такой нужен будешь?». И верил всем этим людям. Всё пытался стать нормальным омегой, задушить в себе тягу к альфовским делам, не высовывался, не отсвечивал, старался делать лучше, больше, а засматривался на вещи для альф, всегда был готов перестановкой заняться, шкаф собрать, дрова нарубить, утащить пакеты, что весили больше него… И не справлялся. Ни со своими обязанностями, ни с чужими, постоянно слыша «да что ты за омега такой».       Смирился в конце концов. Довольствовался малым, цеплялся за любое внимание, ведь так хоть кому-то нужен, особо не совершенствовался, ибо зачем, если нормальным всё равно не стать… А потом случился Арсений. Самый настоящий альфа. Тот, на ком все костюмы сидят идеально. Тот, кому вслед оборачиваются все омеги. Тот, чьи манеры, воспитание и выправка вызывают зависть остальных альф и внеплановые течки у омег. Красивый. Сильный. Уверенный. Спокойный. Одним словом — мечта, рядом с которой Антон не должен стоять. И дело не только в том, что общество очень сильно против тесного общения омег с альфами. Нельзя омеге дружить с альфой. Никак. Совсем. Точнее, можно, но для общества омега моментально становится шлюхой. Антону на это честно плевать. Он со всех сторон неправильный. А вот по репутации Арсения это вполне может ударить. И всё же он предложил Антону пожить у него, пока решается вопрос с квартирой. Антону. Самому обыкновенному омеге, который не выделяется вообще ничем. Который не понимал, каким таким волшебным образом Арсений начал с ним общаться и до сих пор продолжает. Который даже ужин уставшему альфе приготовил некрасивый…       Антон вздрагивает, слыша, как поворачивается ключ в замочной скважине, и с ужасом осматривает кухню. Мало того, что приготовил что-то не съедобное на вид, так ещё и на стол не накрыл, разделочная доска лежала грязная, стол не протёр и в целом мог бы окна помыть в благодарность за крышу над головой на неделю или ещё чего сделать… И речь совсем не о сексе. Арсений слишком уважаемый альфа, чтобы размениваться на таких как Антон. Общество не поймёт и не примет связь высокопоставленного альфы и простого омеги, у которого за плечами вагон загонов, психологических проблем, ума как у хлебушка, а манеры отсутствуют в принципе. Не завезли их. А вот неуклюжесть, неумение пользоваться своим телом, непринятие его из-за вечных насмешек вроде «ну и каланча вымахала! Куда растёшь, окаянный! Где альфу себе по размерам найдёшь?». Будто бы Антон мог что-то сделать со своим довольно крупным телосложением…       — Антон? — Арсений прикрывает дверь и гремит ключами, вешая их на специальный крючок.       — Привет. — Антон неуверенно и смущённо высовывается из кухни, искренне жалея, что не может останавливать время. Он бы тогда всё исправил, переделал…       Арсений такой красивый, такой уставший, с таким интересом принюхивающийся, что Антону стыдно за то месиво, что он изобразил. Это вкусно, правда, но выглядит так, словно Антон искренне пытался насрать в прекрасную Арсеньевскую душу. Можно ведь было ещё постараться или приготовить что-то, что сто процентов на вид такое же приятное, как и на вкус, а не выпендриваться со всякими сырно-сливочно-грибными соусами. Хотел как лучше, а в итоге даже на стол не накрыл. Придурок. Учили же, что к приходу альфы должно быть всё идеально. И пусть Арсений не его альфа, Антону всё равно хотелось о нём заботиться, делать унылые рабочие будни поприятнее, чтобы хотя бы на короткое время Арсений возвращался в уют и не забивал себе голову домашними делами, а просто отдыхал и набирался сил…       — Я тут это… — Антон опускает взгляд в пол, словно не поесть приготовил, а спалил всю кухню, предварительно надругавшись над ней, всеми сковородками и едой на всякий случай. — Ужин изобразить пытался…       Внутри сковывает какая-то безысходность. Антон чувствует на себе пристальный взгляд Арсения, который медленно снимает обувь, и каждой клеточкой тела ощущает, что ему здесь не место. Арсений успешный. Арсений серьёзный. А Антон… Просто Антон. Нереализованная неприкаянная омега. Недостойный того тепла и внимания, что исходят от Арсения. Он ведь даже в ответ толком ничего дать не может, правильно ему говорили «сидишь целыми днями, ничего не делаешь, толку от тебя никакого!». Еду приготовил, придурок… Нет, Антон в любом случае сделал бы это, просто где его нелицеприятная стряпня и возможности Арсения питаться в ресторанах. Да и сам он неплохо готовит. Смотрит, наверное, сейчас и думает, что зря вообще такому непутёвому омеге предложил у себя остановиться…       — Оно не очень красиво выглядит, но вполне съедобно, и… — Антон тяжело выдыхает, замолкая. Попытка исправить, кажется, усугубила положение. — В общем, если решишь, что ты такое не будешь, то…       — Дурак совсем? — Арсений пододвигает ногой ботинки к краю коврика. — Сюда иди и не беси.       С опаской Антон поднимает взгляд. В голосе Арсения совсем нет угрожающих ноток. Лишь привычная теплота, логичная усталость и что-то ещё такое, что Антон затрудняется охарактеризовать, но ему совершенно точно нравится. Антон не ждал какого-то одобрения или восхищения. Давно привык к холодному «ага» от альф и других знакомых омег на любую его инициативу. И если бы Арсений выдал что-то подобное, Антон понял, честно. Загнался, конечно, но понял бы. Но Арсений не сказал «ага», не кивнул, молчаливо уходя переодеваться после тяжёлого рабочего дня и начисто игнорируя существование омеги в доме, он стоял всё на том же месте в своём идеальносидящем костюме и… Приглашал обняться?       Несмело Антон шагает вперёд. Мало ли, понял не так. Но Арсений развевает все сомнения, притягивая к себе, как только он подходит ближе. Обнимает крепко и как-то деликатно, культурно, и медленно, словно давая возможность отстраниться, запускает одну руку в волосы и мягко сжимает их, перебирая. У Антона воздух в лёгких резко заканчивается, а руки сами тянутся обнять в ответ. Это всё так неправильно, так непозволительно в их мире и так необходимо, что Антон душу готов продать, лишь бы Арсений не отстранялся, а так же был рядом.       Антон и за простое общение готов был душу отдать, если честно. И не какому-то там дьяволу, а самому Арсению. С упаковкой, правда, накосячил бы, ибо и здесь природа обделила талантом, но зато искренне готов был делиться с ним вообще всем, чем может. Радовать изо всех своих сил, заботиться, не потому, что так надо, а потому, что хочется по настоящему, совершенствоваться, тянуться… Антон понимал, что теоретически дотянуться до необходимого обществу уровня он может, однако на практике сил давно уже не было даже на что-то банальное. Исчерпал все свои запасы в попытках угодить миру и смириться со своей недоомежностью. А новое черпать… Не хотелось. Не было чего-то такого, ради которого стоило раздуть еле тлеющий огонёк внутри. С Арсением смысл был. И силы потихоньку восстанавливались. Но грёбанное осознание, что такому прекрасному альфе и даром не нужен такой омега…       Антон жадно вдыхает что-то свежее с нотками долгого дня, стараясь сделать так, чтобы это выглядело естественно, только вот одного вдоха совсем не хватает и отчаянно хочется захлебнуться с головой в этом запахе. Его никогда особо не накрывало рядом с альфами, как многих других омег, да и с Арсением рядом Антон не чувствовал какого-то особенного разжижения мозга, но уверенная рука на спине и ласковая в волосах как-то успокаивали, несмотря на то, что внутри честно хотелось разорваться от переполняющих эмоций.       Антон слышал от друзей-омег про какие-то невероятные ощущения рядом с альфами. Словно мозг отключался, уступая место одним лишь чувствам, перед глазами был исключительно альфа и всего остального мира просто не существовало, кислород заменялся на запах партнёра, а тело отчаянно просило ощутить в себе чего-то побольше да покрепче. И прикосновения… Любые касания альф омеги воспринимали как мини-оргазмы. Антон, честно говоря, в принципе не представлял, что такое оргазм с альфой. Не потому, что девственником был, он и здесь успел уже испортиться, а просто… Физиология, что ли… Антон не знал, почему он ни разу так и не испытал того самого волшебного оргазма вместе с альфой, хотя в целом проблем с этим не испытывал, но факт оставался фактом. Всё это волшебное волшебство обошло его стороной. И тут неправильным оказался. Ему когда-то так и сказали, точнее, спросили после очередного раза, когда у Антона не вышло окончить во время секса, «да что с тобой не так, а?».       Розовые очки всегда разбиваются стёклами внутрь. Антон любил. И совершенно не видел, что день за днём его методично уничтожают колкими комментариями о неуклюжести, росте, неправильно выражаемых эмоциях. Скрытых, разумеется, за «благими» намерениями. Когда Антон просил внимания, его игнорировали. В лучшем случае. В худшем, он слышал в ответ «да о чём с тобой можно разговаривать?». С ним могли не общаться по полгода, а затем, когда Антону надоедало такое и он собирался уходить, свято клялись, что ну вот теперь-то всё точно будет хорошо. Извинялись, а потом угрожали. «Влюбил в себя? Теперь мучайся. Хер я куда уйду!». Антон и это проглатывал.       Но уже не любил. Держался за привычку и «да кому ты такой нужен». Антон знал, что никому. Он усвоил, что характер у него дрянь полная, что он криворукий, что «я тебя поддержу, конечно, но у тебя же всё равно ничего не получится!», что лицом не вышел и в целом омега он так себе. Видел весь тот уничтожающий словесный мусор и начинал испытывать отвращение ко всему живому и, в первую очередь, к себе. Это же он допустил такое…       А рядом с Арсением Антон ощущал спокойствие. Приятное такое, расползающееся мурашками по телу, выравнивающее дыхание и вызывающее желание стоять вот так вот рядом примерно вечность. Антон прекрасно всё осознавал, понимал, не хотел срочно заткнуть дыры в своём теле и душе чем-то крепким сильнее, чем обычно, руки Арсения определённо причиняли приятность, но какую-то максимально культурную, если сравнивать с рассказами знакомых, у которых всего лишь взгляд альфы превращал сухое нижнее бельё в мокрое за считанные секунды. И в любой другой момент Антон в очередной раз провалился бы в панику и самобичевание из-за своей отличности от остальных, а сейчас… Сейчас он просто прикрывает глаза, в очередной раз глубоко вдыхая, и чуть подаётся головой навстречу руке Арсения.       — Я хочу натворить глупостей. — Арсений чуть крепче сжимает Антоновы волосы.       — Твори… — Антон слегка вздрагивает из-за пробежавшего табуна мурашек.       Хочется, чтобы Арсений не нежничал, не осторожничал, а взялся за волосы со всей своей душой, оттянул их, заставив обнажить шею, поцеловал нетерпеливо, молчаливо показывая «ты мой»… Это кажется таким правильным, необходимым, и Арсений, словно слыша его мысли, действительно аккуратно тянет за волосы, вынуждая слегка запрокинуть голову, и медленно ведёт носом по обнажённой коже, вдыхая.       Антон аж дыхание задерживает и замирает. Каждое движение рассыпается мурашками по коже, и Антон сильнее откидывает голову, открывая Арсению больше пространства. Это не похоже на сон или бред, но Антон совершенно точно спятил, потому что такое если и возможно, то исключительно в параллельной вселенной. Такой волшебной, где возможно абсолютно всё. По-хорошему, Антону надо сейчас отстраниться, замять это во имя Арсеньевской репутации и в угоду тупому мироустройству, что порицает любые сексуальные контакты вне отношений, однако, кто узнает о том, что было, когда дверь надёжно закрыта? Этим нюансом пользовались многие. Антон же искренне убеждал себя в том, что ну вот хотя бы здесь он будет правильным омегой и никогда не допустит подобного.       И не допускал. С самоконтролем у Антона был полный порядок, да и альфы не то чтобы прям цепляли, как и он их. Антон и сейчас вполне мог отказаться от Арсения в пользу нормам. Не накрывало его тупой пеленой и инстинктами, о которых все так много трещат. «Он подошёл ко мне, а дальше всё как в тумане», «ты не понимаешь, Антон, такому нельзя противостоять», «да тебе даже в голову не придёт сопротивляться или отказываться», «это наша природа, тут нет ничего такого» — вообще не про Антона.       — Ты должен меня остановить. — Арсений слегка прихватывает чувствительную кожу губами. А потом ещё раз и ещё, то ли дразня, то ли целенаправленно не оставляя шансов собраться обратно в загоняющуюся кучу.       — Не хочу. — Антон облизывает губы, шумно вдыхая через нос, и вновь замирает, потому что Арсений тоже как-то замер.       Испугавшись, что ляпнул что-то не то, Антон боязливо приоткрывает глаза и медленно опускает голову, сглатывая. Арсений обнимать не перестаёт, но руку из волос убирает и слегка отстраняется, слишком пристально вглядываясь в Антоновы глаза. От такого внимания хочется спрятаться, на всякий случай извиниться и больше никогда в жизни даже близко не появляться рядом с Арсением, но что-то меняется в его взгляде, складки между бровей разглаживаются, глаза теплеют, в них мелькает лёгкое удивление, пальцы вновь запутываются в волосах, а затем…       Антон даже воздух не успевает схватить, когда Арсений мягко обхватывает его нижнюю губу своими. Отпускает, не отстраняясь, целует верхнюю, проводит по обеим языком и жадно вторгается им в личное пространство, стирая окончательно все границы и здравый смысл. Антона ведёт так, что если бы не Арсеньевские руки, встречи с полом не избежать. Не от каких-то там волшебных ощущений, хотя для Антона это что-то около того, а больше от неожиданного исполнения тех самых сокровенных фантазий, о которых он даже наедине с собой думал с неким стыдом и «больше не допущу подобных мыслей!». Допускал, конечно. Арсений въелся под кожу уже давно и слишком основательно. Не вытравить ничем. Антон пытался, честно. И не смог.       Пальцы в волосах сжимаются сильнее, и Антон непроизвольно стонет прямо в поцелуй, вздрагивая от сильной волны возбуждения, прокатившейся по телу. Он не хрупкий омега, как многие. И здесь не удавшийся, сейчас Антон искренне радовался своей особенности и тому, что Арсений понимал его не сахарность, сильнее оттягивая волосы назад и нагло разрывая поцелуй, переходя губами на шею. Спокойствие, так умело распространяемое Арсением, больше не выглядело как штиль в океане. Его заменил ураганный ветер, срывающий с деревьев листья, а Антон был в самом эпицентре, спрятанный за надёжными стенами домика, но прекрасно ощущающий всю ту неуёмную энергию, что бушевала совсем-совсем рядом.       — Сладкий. — Арсений с нажимом проводит носом по шее от ключицы и выше. — Как и думал.       Антон шумно вдыхает, не находясь с ответом. Арсений думал о нём? Прям в том самом смысле? Прям о нём? Не успев окончательно провалиться в шок от осознания, Антон чувствует, как рука из волос пропадает и присоединяется ко второй, обнимающей его, а затем делает шаг назад, подталкиваемый Арсением, и едва сдерживает очередной стон. Из-за движения собственная эрекция, до этого не особо беспокоящая из-за переполняющих чувств, начала ощущаться слишком остро, а с учётом того, что Арсений и не думал отлипать от шеи, продолжая осторожное движение, Антон сильно засомневался в своих способностях сдерживаться и очень надеялся, что не кончит от этой сладкой пытки. Впрочем, он даже на такое не особо рассчитывал…       Дойдя до кровати, Арсений останавливается и снимает с Антона футболку. Хочется спрятаться от очередного пристального взгляда, как-то прикрыться, но руки не слушаются, макаронами свисая вдоль тела. Только язык проходится по губам на которых ещё оставалась Арсеньевская свежесть, да грудь от дыхания вздымается так, что становится даже немного стыдно за то, что настолько сильно кроет. Член беспардонно оттягивает ткань тонких шорт, и Антон очень сильно надеется, что Арсений не опустит взгляд ниже. И сам не смотрит, хотя отчаянно хочется рухнуть прямо перед ним на колени, расстегнуть брюки, стянуть их ниже, достать член и…       — Что ты приготовил?       Антон глупо моргает, не ожидая подобного вопроса, и вновь захлёбывается собственным вздохом из-за Арсеньевских пальцев, которые уверенно легли на соски и мягко провели по ним. Очередная волна возбуждения прошибает тело, и Антон, даже не шевелясь, понимает, что помимо слишком заметной эрекции, бельё безнадёжно промокло.       — Макароны… — Антон прикрывает глаза и сглатывает, не зная, куда себя деть и как не сойти с ума рядом с таким альфой. — В сырно-грибном соусе с курицей.       — Мне нравится, что ты в адеквате. — Арсений ухмыляется, толкает Антона на кровать и делает шаг назад, начиная медленно расстёгивать пуговицы.       Антон вновь сглатывает, пытаясь то ли во всех подробностях рассмотреть, как медленно и изящно Арсений расстёгивает пуговицы, то ли глаза куда-то отвести, чтобы не смущаться. Последнее оказывается крайне плохой идеей, ибо взгляд то и дело останавливается на слишком натянутой ткани брюк, сквозь которую слишком хорошо просматриваются очертания достаточно крупного члена. У Антона нигде не зудело невыносимо, как ему это описывали, но он определённо хотел бы ощутить тяжесть Арсеньевского члена на своём языке. А ещё лучше в себе.       Поёрзав на кровати, Антон закусывает губу. Всё тело отчаянно требует прикосновений к себе, но под внимательным взглядом одни лишь мысли о том, что он сам к себе прикоснётся, вызывают приступ стыда, хотя объективно в этом ничего такого нет. Антон и так падший омега, а мысли о демонстрации своего желания вызывают ещё и очередную волну возбуждения, но не может. Руки не слушаются, тело охватывает какой-то ступор и остаётся только смотреть, как тонкая ткань медленно скользит по Арсеньевским плечам, обнажая великолепную кожу, усыпанную родинками.       На то, как Арсений избавляется от штанов, Антон уже не смотрит. Он полностью ложится на кровать, прикрывает глаза и просто пытается отдышаться и не думать о предстоящем. Или наоборот думать. Антон слишком запутался в своих загонах и боязни как-то опозориться. Возможно, стоило тогда опуститься на колени и самому снять с Арсения брюки. А возможно, он правильно сделал, что не стал проявлять чрезмерную инициативу. Впрочем, он слишком много думает.       Когда Арсеньевские пальцы подцепляют резинку шорт и белья, Антон чувствует, как к щекам приливает жар, а ноги сами по себе сводятся сильнее. Усилием воли он заставляет себя не зажиматься и не мешать Арсению. Раз уж сам не додумался раздеться, то нужно хотя бы не препятствовать, что с трудом, но всё же получается. И Антон позволяет-таки себе взглянуть на Арсения без одежды. Всего на мгновение, практически не открывая глаз из-за переживаний, выцепляя взглядом что-то прекрасное и вновь закрывая глаза, потому что кто-то когда-то сказал, что пялиться на голого человека неприлично. Глупости. Какие же глупости у него в голове…       Загнаться окончательно Арсений не даёт. Вряд ли целенаправленно, ибо за несколько секунд, за которые Антон успевает перевернуть весь мир в своей голове, невозможно со стороны понять, что именно происходит. И в любой другой ситуации Антон обязательно бы поблагодарил его за это, но в данный момент ему вообще не до благодарностей с душевными разговорами. Антон вздрагивает от долгожданного контакта кожи с кожей. Плавится под тяжестью тела Арсения. И тихо стонет, когда тот вновь касается губами его шеи, тщательно выцеловывая каждый сантиметр.       Ноги касается тяжёлый член, и Антон рефлекторно раздвигает ноги шире, чтобы им обоим было удобнее. И ближе. Антон выгибается навстречу горячему телу, тихонько постанывая от каждого влажного поцелуя на своей коже. Арсений уже спустился губами к ключицам и останавливаться, судя по всему, не собирался, умудряясь жадно ласкать руками тело. Он сжимал, гладил, снова сжимал, целовал, прижимался, выдыхал на влажную кожу, заставляя мурашек разбегаться, а Антона вздрагивать от каждого движения и забываться в приятном бреду. Бёдрами он подавался навстречу, напрочь забыв о своём стыде. И пока в голове набатом стучало «ещё, ещё, ещё», с губ срывались лишь полувздохи-полустоны. А затем Арсений опускает руку ниже, касается двумя пальцами между ягодиц, и полувздох превращается в самый настоящий стон, а ноги, до этого широко расставленные, сжимаются на его теле, пока пальцы вцепляются в простынь.       — Какой же ты мокрый…       Антону хочется скулить. А ещё закрыться и сжаться, но последним он делает только хуже, ибо Арсений осторожно надавливает пальцами на вход, слегка проникая внутрь, и Антон слишком хорошо их чувствует, бессознательно подаваясь навстречу, чтобы ощутить их глубже. Но у Арсения, кажется, были совершенно другие планы. Он вытаскивает пальцы под слегка разочарованный Антонов выдох и касается ими соска, размазывая по нему естественную смазку, а затем и по второму. Всё Антоново нутро кричит о том, что это слишком неправильно. Настолько, что щёки совершенно точно краснеют, а в голове возникает отвратительно пошлая и оттого отчаянно манящая картинка, как Арсений этими же пальцами ведёт ему по губам, слегка надавливая на нижнюю и заставляет приоткрыть рот. Антон вряд ли в таком когда-либо признается, но с искреннем удовольствием облизал бы эти пальцы, обхватил бы губами и слегка втянул…       Додумать не получается. Арсений опускается совсем низко и касается губами члена, вновь погружая пальцы внутрь, на этот раз глубже. Антона кроет. Теперь по настоящему. Ему было приятно с альфами, даже очень. Но то, что он ощущал сейчас, даже близко не стояло с той пародией на удовольствие. Арсений медленно, практически деликатно вбирает в себя его член, умело двигая пальцами внутри, а Антон чувствует, как внутри всё сжимается в крохотный комочек, который вот вот разорвётся. Влажные соски холодит, возбуждая ещё сильнее, под пальцами Арсения неприлично хлюпает, его язык слишком горячо скользит по максимально чувствительной плоти, и Антону кажется, что вот сейчас ещё одно мгновение и…       Антону не кажется. Тело прошибает практически болезненно приятным спазмом, перед глазами тёмная пелена взрывается миллионом звёзд и волнами накатывает что-то невероятно прекрасное. Антон дрожит, сам себе не веря, чувствует на щеках запредельно нежные и влажные касания, и боится открывать глаза. Вдруг это всё мираж и он растает, стоит лишь немного шевельнуться? Антон не шевелится, стараясь унять дыхание, а вот Арсений — да. Поцелуи прерываются, Антон чувствует касания рук на своих ногах, что-то упругое и горячее, упирающееся прямо во вход, и практически вскрикивает, когда Арсений мягким толчком входит сразу на всю длину во сверхчувствительную плоть.       — Тише… — Горячее дыхание опаляет губы, Арсений ёрзает, осторожно целуя, устраивает руки так, чтобы можно было касаться волос и перебирать их, и замирает. — Я подружусь с твоей чувствительностью.       И вновь целует. Медленно, мягко, нежно и так осторожно, словно Антон всё же сахарный кубик, который кинули в горячий чай и он вот-вот развалится. Антон не развалится. А вот раствориться вполне способен, судя по всему. Арсений еле двигается, успокаивающе перебирая волосы и не прекращая целовать, а Антону, кажется, этого мало. Он никогда не считал себя особо чувствительным и в целом в какой-то момент уверовал в свою поломанность и здесь. Но то ли всё у него в порядке было, то ли Арсений оказался слишком хорошим мастером, который починил нечинимое.       Отойдя от оргазма, Антон выгибается, подаваясь навстречу члену Арсения, и тихонько стонет, когда тот входит в него до конца. Хочется попросить словами через рот хорошенько оттрахать, но язык не слушается, да и Арсений приятно не отлипает, поэтому Антон начинает активнее двигать бёдрами, надеясь, что Арсений поймёт и без просьб, чего именно от него хотят. Впрочем, член и так предельно приятно скользит внутри, растягивая мягкие податливые стенки. Собственный член, вроде собравшийся опадать, вновь твердеет, зажатый между двумя телами, и Антон открыто стонет прямо в поцелуй, чувствуя, как Арсений двинулся резче.       От всего происходящего кружилась голова и затапливало невообразимым счастьем. А ещё немного не верилось, что именно Арсений сейчас приподнялся на локтях, поправил непослушные Антоновы волосы, залезшие на лицо, выпрямился, пересел поудобнее, обхватил его ноги под коленями, поднимая их выше, и вновь двинул бёдрами, попадая по чувствительному месту и заставляя Антона вновь растворяться в ощущениях.       Арсений двигался быстрее, резче, жёстче, словно пробуя границы Антоновой выдержки, которые если и трещали по швам, то только из-за вновь накатывающего удовольствия. Каждый толчок что-то приятно переворачивал внутри. Каждое движение отзывалось в теле тихим «ещё» и стонами, которые смешались во что-то единое и бесконечно прекрасное. Антон внутренне умирал от восторга и сразу же возрождался, чтобы умереть снова.       Антон вздрагивает, когда Арсений входит максимально глубоко, и чувствует пульсацию у себя внутри, от которой по телу прокатывается приятная дрожь. Арсений, запрокинув голову, тяжело вдыхает и выдыхает, и Антон откровенно залипает на его влажное тело, желая прикоснуться, но не рискует протягивать руки, наученный горьким опытом. Отдышавшись, Арсений медленно выходит из Антона, заставляя того вновь приятно вздрагивать, стягивает с члена презерватив, момент надевания которого Антон пропустил, и ложится рядом, обнимая и лениво целуя куда-то в висок.       — Ты невероятный, Антон…