Шоколад

      Ох… Какой же стыд.              Продолговатая колбочка легко скользит во влагалище, заставляя Маомао сдавленно вздохнуть.              В комнате душно, очень влажно из-за горячей воды в ванной. Волосы липнут к вспотевшему телу, левая рука крепко держится за бортик купели.              Как же постыдно, Маомао…              Пробирка — подарок от Джинши, — крепко сжатая в руке, снова и снова выскальзывает из промежности и входит обратно. Тешит первые чувствительные сантиметры внутри.              Как она вообще до этого дошла?              Предмет из прочного стекла заставляет её жмуриться, терять контроль над дыханием и ускорять темп.              Если бы сестрицы узнали, медяный дом рухнул бы.              Глаза закрыты, перед ними лишь темнота. Все мысли только об ощущениях между дрожащих ног. Раскалённый разум уже заменяет колбочку на член любимого. Кошечка соскучилась? Очень заметно.              Осознанного темпа не хватает. Приходится хаотично вдалбливать в себя пробирку, которая подходит для удовлетворения: лёгкая, абсолютно гладкая, не огромная и не слишком длинная. Но этого всё равно недостаточно.              Рука тянется к клитору, поглаживает, сильно надавливает, но не успевает она потревожить его грубее, как отлетает от этого места и хватается за край купели.              Нет. Всё ощущение только внутри.              В голове белый шум, а в руках — дрожь.              Быстрее, сильнее, хаотичнее, резче. Так, как бы в неё входил Джинши после долгой разлуки.              Впервые заниматься таким — стыдно. Но как же это приятно.              Вода в ванне слегка плескается, вытекает за пределы купели. Маомао всё равно; хочется ещё. Боги, поскорее бы он вернулся! Она больше не выдержит.              Колени побаливают, ноги затекают. Грудь покалывает от возбуждения. Неужели Маомао портится? Раньше любая пошлость, ласка себя — неприступная крепость, которую она не собиралась покорять. Сейчас же — блажная нега.              Капельки воды падают плашмя на пол, как и убеждение Маомао в том, что она в жизни не будет мастурбировать, думая о нём.              Доводит. Он её откровенно доводит! Почему этот человек везде?! Стоит ему уехать, и вот — тело Маомао готово изнывать и бунтовать против убеждений хозяйки.              Нет, это просто возмутительно! Джинши в отпуске. Он должен был находиться с ней, болтать и веселиться с ней, читать книги с ней. А не убегать в работу от неё. Почему вообще его выдёргивают и пинают за стол с документами?              Маомао завидует документам: те чувствуют его пальцы на себе.              Его длинные, столь приятные пальцы сейчас перебирают какие-то жалкие бумажки, нежат меж фаланг и расписываются лёгкими движениями. Документы ложатся под его ладони, наслаждаются вниманием господина Джинши.              В ванне становится ещё душнее. Пар так и норовит залезть под кожу.              И всё же это не то: пробирка не так сильно растягивает её, не так глубоко входит и не тешит место за ушком. Однако Маомао настолько раззадоривает своё воображение, что дрожь с протяжным писком сами вылетают из её тела.              Ноги сжимаются ещё сильнее, пытаются доставить себе удовольствие. Ей мало. Как только рука с колбочкой исчезает, Маомао вновь скучает по нему.              Движения снова начинаются. Приятные терзания опять ощущаются внутри. После оргазма всё становится чувствительнее, из-за чего двигать колбочку немного больнее. Но Маомао, обожающая боль от онемения, вызванного ядом, только рада.              Она старается замолчать, зажать себе рот. Безрезультатно. Её хриплый голос всё же слышен.              Если Шуйлянь случайно услышит, Маомао впервые в жизни умрёт от стыда.              На её ночи с господином и так смотрят сквозь пальцы, а на то, что эти ночи проходят в его личных покоях, еле закрывают глаза. Что будет, если кто-то узнает о том, как именно она использует его личную ванну?              Постыдись, Маомао. У тебя нет статуса для такого количества дозволенного.              И всё же стеклянный предмет окончательно разочаровывает Маомао. Второй раз кончить не получается. Какая досада. Пробирка выскальзывает, падая на дно купели. Лоб утыкается в лежащие на бортике руки.              Яркий румянец — подтверждение её греха.              Джинши разрешил ей пользоваться его ванной. Заявил, что это их совместные покои, и пусть она не переживает на этот счёт. Но во взгляде Шуйлянь всегда было написано, что даже если Маомао и спит с юным владыкой, после этого она обязана покинуть это место.              А сейчас она кончила в его личной ванной в личных покоях. Муж с женой не всегда спят в одной комнате. Об их отношениях даже не догадываются, что уж говорить о свадьбе.              Ей двадцать три года.              Возбуждение постепенно спадало, щёки приобретали обычный вид, а дыхание выровнялось.              Нет, она больше не будет таким заниматься: какие-то странные мысли забираются в голову.              Пока Маомао вставала из купели, умудрилась поскользнуться. Ноги до сих пор дрожали.              У неё есть около двух часов до прихода Джинши. Нужно перебрать травы и написать новую главу о специфике недавно обнаруженного яда.              Да, она начала вести свой дневник.              Навязчивые мысли не покидали. Всё вертелись, вертелись, вертелись. Кусочек шоколада сам попал в рот. Она уверена в этом.              Маомао села за стол. Она едва доставала грудью до письменной поверхности. Взяла кисть в руку и начала писать. Такой почерк разве что сама Маомао и разберёт. Шифр, а не обычные сведения о ядах и травах.              Так же ловко она скрывала своё влечение. Но шоколад никогда бесследно не проходит. Афродизиак — раз плюнуть, никого уже не удивить её устойчивостью к данному препарату. К «чистому» шоколаду у неё не было такого иммунитета. Во-первых, из-за его малого количества в её жизни (только с недавних пор он начал появляться перед кошачьими глазами).              Скука смертная: сидеть и писать. Засушенные травы — прекрасно. Но тело не даёт разуму соображать. Нет никакой мотивации продолжать письмо дальше.              В противном случае её взбудораженное тело само засунет гладкий конец кисти куда не следует.              Кисточка летит на своё законное место.              Пол громко скрипит под топотом девичьих ног. Она, не дойдя до небольшого комода, вертела головой, стараясь отогнать соблазн достать оттуда весьма занятную вещицу.              Всё же неведомое чувство побеждает, вынуждая щуплые руки открыть ящик и достать полупрозрачный халатик.              «Хочешь, я отдам тебе то бельё, в котором соблазняла мужа?», — выползает фраза Чуэ в голове.              Постыдно. Разум срамит хозяйку за такие мысли.              — И всё же оно у меня.              Халатик, однако, длинный. Стиль «чтобы-ничего-лишнего» играет в своих истинных красках. Скрывать ей почти нечего (так считает Маомао), но полупрозрачная ткань выдаёт с потрохами всё миниатюрное тело травницы.              Маленький клубочек скатывается внутри неё, по коже пробегают мурашки. Что это? Желание надеть это прозрачное нечто?              При каких обстоятельствах она вообще согласилась его забрать?              Ответа на риторический вопрос, конечно, не следует. Как и здравых действий травницы. Нет, возможно, для той, любящей Маомао, это в порядке вещей, но для привычной Маомао — черта, которую она не хотела бы переходить.              Наряжаться для него? Проверить, насколько всё гладко выбрито? Серьёзно? Даже цикл пересчитать на всякий случай: вдруг именно сегодня начнутся месячные.              Прозрачный шёлк приятен коже. Струится и делает весь её стан легче, воздушнее, тоньше.              «Не могу понять: я либо более женственная, либо более смешная».              Всё же на её страх и риск халатик остаётся на теле.              Возможно, она считает минуты — а, может, и секунды — до прихода Джинши домой.              И всё же просто ждать тоже скучно. Маомао прихорашивается: расчёсывает волосы, поправляет чёлку, смывает веснушки и кладёт в рот ещё один кусочек шоколада. Зачем? Сама не знает.              В итоге ей приходится отойти в ванную, а там, по счастливой случайности, уже расцвёл цветок, который она посадила в горшке и поставила в угол комнаты.              Маомао засиживается в ванной.              Разбросанные полотенца, висящие на стуле, кровати и столе, встречают Джинши. Яркие благовония бьют в нос навязчивой дымкой.              — Моя кошка, ты тут?              Его голос разлетается по комнате, но ответа не следует. Лишь треск фитиля нарушает тишину.              Радостное выражение на его лице сползает до разочарованного.              «Значит, её нет».              Джинши вяло плетётся до кровати. Перед тем, как сесть, снимает с себя тяжёлые одеяния и надевает лёгкий шёлковый халат, расшитый голубыми нитями.              На кровати он замечает боковым зрением книгу. Судя по рисункам, записи Маомао. Джинши берёт их, проводит подушечками пальцев по сохнущим чернилам.              Ему нравится её корявый почерк. Ему нравится, как раздражённо она переписывает свои каракули на более утончённые и аккуратные после замечаний от кого-то.              Только у неё были такие неразличимые иероглифы.              Рисунки — сборище хаотичных линий, которые лишь Маомао и разберёт. Но это правильно, учитывая какие сведения о ядах она туда записывает.              Цветок настолько увлёк кошку, что она напрочь забыла, как оделась и кто должен был вернуться домой. Вылетев из ванны с горшком, она быстро подошла к столу и поставила растение на деревянную поверхность.              Джинши, испуганный её внезапным вторжением, вздрогнул. Книга вылетела из его рук и упала на пол.              — С возвращением, господин Джинши.              Её улыбка до ушей, яркий румянец, слегка трясущиеся ресницы — сладость для него.              Его щёки загорелись.              — Куда ты уходила?              Он надеялся, что Маомао оставалась в покоях с момента его отъезда на работу.              — Никуда.              — Но на тебе…              Приглушённый свет позади травницы проходил сквозь полупрозрачную ткань халата, показывая гибкий силуэт поясницы, небольшие, но округлые ягодицы, худую спину и маленькие плечи. Рука, лежащая на ключицах, мешала ему рассмотреть грудь.              От вида столь откровенной картины его член напрягся.              Маомао заметила, что его кадык дёрнулся. Взглядом она зацепилась за это движение и коснулась пальцами халата. Защепила кончиками и слегка оттянула.              — Это… это… — пробормотала Маомао, не понимая, как это вообще объяснить.              Она не успела договорить: руки Джинши обхватили её тело.              — И что это?              Даже его голос стал на тон выше.              — То, на что ты, видимо, меня провоцируешь.              Руки сами скользнули на его плечи, притягивая к себе. Язык сам начал бойню с его, а затем приласкал, словно зашивая раны. Его ладони, по которым она так скучала в ванной, ласкали от спины к пояснице снова и снова.              Джинши довелось попробовать сладкий вкус шоколада с её языка.              Когда они отстранились друг от друга, ниточка слюны протянулась на несколько сантиметров, прежде чем порваться и упасть в ложбинку груди Маомао.              — Вы плохо контролируете себя, господин Джинши, если срываетесь, лишь увидев меня в таком.              Маленькая рука юркнула под его халат, но не коснулась твёрдого члена — только прошлась рядом, заставив Джинши понервничать.              — А ты плохо умеешь удерживаться от того, что тебе интересно.              Его правая рука двигалась всё ближе к завязкам белья.              — Господин Джинши, вы давно танцевали?              Вопрос? Нет. Ей далеко всё равно, когда он на самом деле в последний раз танцевал. В прошлый раз на мероприятии, где он мог бы, её чуть не задушили.              — Допустим, что да.              Его улыбка поистине лисья. Хочет ввязаться в эту игру и быть лидером? Игривый голос, сладкий, шоколадный манящий вкус на любимом ею языке — признаки кокетства Лунного принца.              — Тогда… Вы не против танца со мной?              — Как я могу отказать? Ведь моя кошечка так скучала по мне.              Неужели в его тоне проскочил… намёк? Словно лёгкие пузыри шампанского, лопающиеся на поверхности выпивки.              Проследив за его взглядом, Маомао напоролась на кинутую под стул колбочку.              Румянцем окрасились не только её щёки, но и грудь.              — Так сильно скучала, что даже прибегла к любым способам скрасить часы ожидания.              Повисло молчание. Поза вальса была принята, но никто из них не двигался, а смущённая травница вообще опустила голову в пол, показывая любимому свою макушку.              — Так соскучилась по мне… Что даже будоражит меня. И не только меня. — Глазами он не смотрел туда, в отличие от неё. — Отнюдь, я не жестокий. И если таково твоё желание, я удовлетворю тебя лучше, чем это сделал один из элементов моего подарка.              Его лёгкий, смазанный поцелуй обжёг чувствительное место за её ушком.              Вдруг она подняла на него голову. Томный взгляд и лисья улыбка парализовали её на мгновенье.              — М-м… Даже если так, что вы мне сделаете? Казните? Ну же, Джинши. — Тонкие кисти скользнули по его напряжённой шее. — Ты не умеешь играть с огнём: либо сгораешь, либо убегаешь от пламени. — Губы растянулись в игривой улыбке, будто она делала ставку, которая обязательно выиграет. — И если я хочу соблазнить тебя, то не тебе решать, будешь ли ты соблазнённым или нет.              Её схватили за подбородок, жёстко обхватили пальцами щёки и притянули к губам. Язык быстро нашёл вход в чужой рот и начал истерить против другого. Правая рука — та, что была свободна, — пронеслась по её спине и крепко прижала бедняжку к телу.              «Он упирается мне в живот».              Джинши подхватил её на руки, быстро подошёл к столу и, бережно посадив Маомао на поверхность, прижал её к качественному дереву.              — Решили раздавить меня, Джинши?              В перерывах между поцелуями ей всё-таки удалось кинуть пару фраз.              — Твою дразнящую натуру.              Его глаза стремительно темнели, и от яркого танзанита не осталось и оттенка. Ладони стали требовать, брать, но только не отдавать.              — М-м… — она, играючи, скривила лицо, — а вы уверены, что справитесь?              — Уж к своей кошке подход найду.              Его клыки вонзились в мягкую кожу на шее. Где же вся трепетность?              Маомао вскрикнула.              Нет комнаты без тёмного угла, как нет Джинши без тёмной стороны, если его возбудить. Говорить с ним сейчас подобно тупости — он слишком заведён.              Разум кошки кричит об опасности, будто её сожрут заживо. Зверь не будет терпелив. Однако маленькая представительница кошачьих не против позаигрывать с другим хищником.              — Ты бываешь отнюдь коварна.              У него гортанный шёпот, схожий с недовольным рыком.              Приглушённый свет играет Маомао на руку. Если бы она была свечой, то каким бы ароматом благоухала? Ответ на этот вопрос она не получит.              Лекарства в маленьких дозах полезны, но если увеличить количество, станут ядом. Они отравляют свои тела друг другом снова и снова, теряя сознание, приходя в себя, но не вырабатывают иммунитет: нет антидота от влечения, любви, привязанности.              Привязанности.              Кошки своенравны, свободолюбивы, с характером и явным видом «это-ты-у-меня-дома-а-не-я-у-тебя». Все, кто принадлежит семейству кошачьих, не привязываются. Не отдают душу человеку и не страдают, если тот умрёт. Им всё равно.              Люди связывают кошек узами с собой, дарят им всё, что только можно, воспринимают их за собственных детей и лелеют, как самое дорогое сокровище.              Маомао связана. Она больше никогда не сможет развязать узлы на прочных верёвках и уйти отсюда.              Никогда.              Язык за ушком быстро приводит её в себя, выхватывая протяжный выдох.              — Мой любимый звук, — шепчет Джинши, прикусывая её мочку.              У неё нет сил ответить ему: тело горит, халат задирается. Хотя зачем его поднимать, если и так всё видно?              В комнате прохладно, несмотря на то, что покои принца всегда отапливаются для поддержания комфортной температуры.              Маомао не терпит: устала ждать, пока её съедят. Она сама лезет в пасть хищника.              — Не медли, я не смогу долго выжидать…              — Не сможешь? — мурчит он.              Неужели перенимает её привычки?              Вулкан внутри? Нет. Зарождается новая звезда — из взрыва ощущений.              — Откуда у тебя этот халат?              И что он ждёт от неё, когда её промежность ласкают два больших для Маомао пальцев, натирая клитор? И за ушком вылизывают.              — Маомао.              Он её мучает. За окном громко стрекочут сверчки. От напора с его стороны со стола падают кисточки и качественная бумага. Ему всё равно: всё, о чём он думает — лёгкий халатик на её теле.              — Какая разница? — всё же выдавливает из себя Маомао.              А правда… Зачем ему знать? Любовь, как Вселенная, зарождается из взрыва эмоций. Влечение к Маомао, как действие яда, расползается онемением по телу.              Половые губы ноют, внизу живота уже трижды сжался клубок. А Джинши всё тянет маленькую ниточку, вынуждая Маомао проклинать себя за то, что она вообще решилась на такую авантюру.              Им неинтересно просто ходить по льду. Нужно бежать и слышать за собой громкий и раскалывающий сердце хруст. Даже самые маловодные реки иногда выходят из берегов.              Она старается оттолкнуть его от себя, сильно бьёт ногами по его коленям, старается вытащить из себя его пальцы, но всё безуспешно.              — Отпусти! Джинши, отпусти!              Милому принцу хоть бы что. Пальцы сильнее вбиваются внутрь. Мягко, горячо, влажно и приятно внутри. Их сжимают, разжимают, отчего на головке члена появляются капли предэякулята.              Он старается услышать каждое малейшее изменение в её тоне и вздохах. Если двигать пальцами быстрее, то она приоткрывает губы, и когда воздух проходит по её нёбу, вылетает короткий хрип. Если медленнее — закусывает уголок губы и дышит носом. Но лучше всего, когда он входит не слишком быстро, не слишком медленно, играет с клитором.              Правая ладонь Джинши накрывает живот Маомао. Нежно надавливает.              — М-м!..              И всё же она хватается за его предплечье, впивается ногтями в светлую кожу, под которой текут бурлящие реки с быстрым течением и высокими порогами.              — Отпусти! Отпусти! Ну отпусти же!              Её голос дрожит, мелит быстро-быстро. Все ощущения сконцентрированы только в одной точке. Она жмурит глаза, а её ресницы заметно дрожат.              — Восхитительно.              Его ладонь чуть сильнее надавливает на плоский живот и, продолжая это действие, ведёт вниз.              — Что ты делаешь?              — Заставляю тебя кончить. Не видно?              — Видно, но зачем давить?              — Узнаешь.              Маомао расслабляется, опускается головой на стол. Её ноги дрожат, пытаются свестись и закрыть Джинши доступ к промежности, но всё безуспешно. Он раздвигает и удерживает её ноги локтями и предплечьями.              Загадочность — интересно, маняще, столь опьяняюще. Она всегда была падкой на яды, но то, что с ней сейчас делает Джинши — новая грань.              Пальцы на ногах тянуться вверх, руки сильнее царапают предплечье Джинши до красных отметин — клейма Маомао.              — Не волнуйся, после этого ты больше никогда не удовлетворишься одной лишь колбой, — раздался хитрый шёпот над её ухом.              — Джинши, отпусти! — пищит она.              Ей уже всё равно на смущение, только бы выпустил и прекратил эту муку!              — Помяукаешь мне?              Маомао не отвечает ему. Волна блаженства накрывает её резко и бесцеремонно. Глаза закрываются, и в груди взрывается яркий фейерверк. Этот оргазм стал самым запоминающимся, не похожим на остальные, и оттого необычным. Маомао не терпелось узнать, почему её так трясёт, и хочется расшить всё тело Джинши кровавыми нитями — царапинами.              Её бёдра дрожат. Она старается успокоиться, но ничего не выходит.              Тело обмякает, будучи обессиленным. Руки не держат, глаза не хотят открываться.              — Что… что это было?              Он ухмыльнулся. Его ухмылка вынудила её поднять голову и взглянуть на Джинши.              Абсолютно прозрачные капли играли со светом внизу его торса, пальцы блестели. Фитиль неподалёку всё ещё трещал.              Джинши что, только что довёл её до иного оргазма? Кажется, даже сестрицы не удостоились честью ощутить его на себе.              — Я сейчас протру, — говорит она с придыханием.              — Не тараторь, Маомао.              Он подхватывает её на руки. Маомао еле успевает схватиться за его шею, ведь руки всё ещё гудят после фейерверков.              — Успокойся, всё в порядке, — шепчет ей Джинши.              — Тебе легко сказать.              Её колени коснулись мягкой поверхности: он сел на кровать и посадил Маомао сверху. Его твёрдый член коснулся влажных половых губ. Она прикусила уголок рта.              — М-м-м…              Он поддался, когда одним лишь указательным пальцем она повалила его на спину, оказываясь между его ног.              — Не беспокоиться? А как же ваше удовольствие?              С кошачьей грацией она придвинулась к нему. Пластично подняв руку, Маомао коснулась члена через ткань халата.              Её глаза заинтересованно заблестели после гортанного стона Джинши, пальцы сами сомкнулись на эрекции, двигаясь.              Неподдельный интерес растекался по Маомао.              Её щёки залил яркий румянец. Широкая улыбка возникла на лице.              — Издеваешься?              Голос Джинши сорвался, а рука Маомао — та, что держится за член ближе к головке, — внезапно начала нежить мягкую плоть.              — Угу.              В ней не было и капли сомнения. И всё же Джинши был красивым: его волосы, собранные в хвост, худое лицо с багрянцем на светлых щеках, острый подбородок и дрожащие длинные ресницы…              Кошки весьма любопытны. Из-за своего своенравия любят исследовать места и других сородичей. Но также они защищают свою территорию. Шипят и дерутся, если нужно вышвырнуть незваного гостя. Или гостью.              Они бывают ревнивыми собственниками, не позволяющими своей паре даже уйти с их определённого местечка, а если столь наглое животное попробует сдвинуться — укусят.              — В следующий раз откажись от выхода на работу в наш совместный выходной.              У неё необычный для него тон — не слышанный им ранее; острый, словно с перечной ноткой. Синие глаза весьма отчётливо светятся в приглушённом освещении, отражая жёлтое мерцание.              — Моя кошка ревнует? — улыбается он от факта, но уже через мгновение хрипит.              — Я оторву твой член.              — Понял, понял.              Маомао раздвинула полы халата, обхватив его своими холодными руками. От контраста пресс Джинши напрягся, и травница провела взглядом по упругим кубикам. Выступающие на предплечьях вены набухли из-за его желания начать дёргаться.              «Как он вообще в меня помещается?..»              Кошки любят мучать. Они гоняются за мышью до тех пор, пока та не перестанет пищать. Коварные животные.              Маомао проводит руками от основания члена до самой верхушки головки, крутит там пальцами, слегка массирует, размазывая капли предэякулята.              Как и у всех людей, должно же быть у Джинши слабое место, так?              Травница, не прекращая своих ласк, целует самый нижний кубик пресса, двигается вверх. Сосок, твёрдая грудь, набухшая венка на шее.              — До чего же коварная кошка…              Она не даёт кончить ему. Затыкает одним острым взглядом.              — Ты хочешь, чтобы я умолял? — усмехается Джинши, несколько недовольный.              — Возможно.              И вправду, почему бы и нет? Она уже сказала: она решает, ощутит он экстаз или же нет.              Заставить Лунного принца просить? Никому в Империи не дозволено так с ним обращаться. Только сам Император имеет право называть его по имени, что уж говорить о мольбе о чём-либо.              И всё-таки Джинши плевать на все его полномочия и статус. Он готов падать в ноги любимой женщине.              — Прошу, позволь до тебя прикоснуться.              Маомао крепче сжимает ствол, ползёт языком по шее, целует угол его челюсти, подбородок, губы. Затем повторяет эти действия снова и находит заветную зону ближе к затылку. Прикусывает зубами и тешит мягким языком, зализывает.              Джинши теряется в пространстве. Ему слишком хорошо и приятно. Он не может о чём-либо думать.              — М-м-м… Ну не знаю.              Травница внезапно и больно кусает его за чувствительное место. Джинши вскрикивает, краснея сильнее. Злость и непонимание накатывают, захлёстывают его с головой.              — Возможно…              Холодные пальцы той руки, что незадолго до этого держала головку члена, тягуче плетутся по каждой упругой мышце и венке. Касаются едва ощутимо, заставляя красивого мужчину вертеть головой от желания прикоснуться жёстче, резче, сразу.              — …я подумаю, — тянет Маомао, жестоко и бессовестно.              — Умоляю, разреши! — всё-таки срывается с его губ.              Маомао не успевает ответить. Джинши хватает её железной хваткой, притягивает к себе, оставляет пару красных укусов и несёт прочь из спальни.              — На улице дождь, мы заболеем.              — Плевать.              Ему, кажется, уже на всё плевать. Его держали в кандалах и выпустили на свободу. Джинши горит, пышет жаром, которым обжигает Маомао. Хочет, чтобы кошечка сгорала от желания вместе с ним.              Пятерня заползает в её волосы, другая ладонь несдержанным натиском сжимает девичье бедро.              На улице идёт ливень. Помнится, они таким уже занимались по инициативе Джинши.              Он крутит её, старается дезориентировать и падает с ней на мокрую траву. Её халат, полученный от Чуэ, промокает, становится прозрачным, не способным скрыть её тело.              Заметив, как на неё смотрит Джинши, Маомао отводит взгляд и еле слышно бубнит:              — Простите за столь смешной вид.              Скорее всего, она не кидает камень в сторону своей самооценки. Маомао лишь думает о том, насколько этот халат подходил Чуэ.              — Не говори так. — Его голос был недовольным хрипом, переходящим в короткий рык в конце. Ему не нравилось слышать оскорбления в её сторону, особенно от самой Маомао. — Я люблю тебя. И в халате ты… горячее, женственнее. Такая манящая.              Каждое своё слово он сопровождал поцелуем, поставив руки по обе стороны от её головы.              — Моя прекрасная кошка. Коварная, — поцелуй, — прелестная, — ещё один, — неотразимая, — глаза в глаза, — и до невозможности умная.              Та Маомао, которая навсегда связана и больше никогда не обретёт свободу в этой жизни. Да и она ей не нужна, даже как-то чужда. Этот человек, клеймящий её поцелуями дарит ей лучшую жизнь.              Конечно, у монеты две стороны: местами он — хищник, поедающий бедняжку, но другая его личность — лучшее.              Осознание доходило долго и прилетело выстрелом в сердце. Это он начал продвигать женщин в медицине; это он дал ей возможность заходить к шарлатану и пользоваться его ингредиентами; это он спасал её не один раз; это Джинши отправлял её есть и пить, когда она не замечала за собой изнурение; это он уважал и защищал её. Он лелеет, он помогает, он любит. Ценит её, как единственную женщину в мире, любимую супругу в жизни до самого гроба.              Это. Всё. Он.              Тяжёлые капли ударяются о его спину, потом падают на землю. Джинши выполняет роль навеса для неё, скрывает от потока.              Маомао притягивает его к себе и целует, дерётся и зализывает его язык. В голове — белый шум. Жар внизу живота. Она хочет его и получит.              Она трётся о член, провоцирует на неизбежное.              — Согласись, я неплохо держу самообладание, — усмехается Джинши сверху. Видимо, его горячую голову охладили ледяные капли.              — Я не хочу этого.              — Ты недовольна?              — Не знала, что у вас проблемы со зрением, господин Джинши.              — Убери уже эту приставку к имени.              Маомао не слушает. Хватает рукой его член. Трёт и трёт. Ловит из его рта сладкие звуки и глотает вместе со слюной после поцелуя.              Долго на земле они не задерживаются. Большие ладони подхватывают её и ставят перед крыльцом, заставляя опереться на него руками.              — Останься в халате, мне нравится.              Джинши задирает ткань до поясницы. Кажется, этого будет недостаточно для открытия себе прохода в блаженную негу.              Ладони Маомао дрожат, ноги еле держат. Ей приходится сильно напрягаться, чтобы не упасть.              Дождь усиливается, смывает с кожи все эмоции, кроме похоти — чистой и откровенной похоти.              Возможно, лёд под ними давно треснул, а вода давит на тело сильнее, сильнее, сильнее… Рот открывается, она захлёбывается то ли от недостатка воздуха, то ли от ощущения наполненности внутри.              Она скучала по нему.              Голова падает на его плечо, взгляд направлен на место их единения. Так стыдно смотреть на то, как он в неё входит, но вместе с этим столь завораживающе.              Джинши проходится рукой по миниатюрной спине, губами целует каждый позвонок и плечи любимой.              Она хватается за возможность выбраться из ледяной воды… или же за тыльную сторону его ладони?              Джинши не терпит. Пропускает все умеренные толчки и сразу теряет свой хвалёный контроль. Темп становится хаотичным, бесконтрольным.              Халат сильно тянет к земле, импульсы от Джинши только усугубляют ситуацию, ладони еле-еле упираются в деревянную поверхность. Оказывается, в такой позе ещё приятнее.              Маомао приятно до потери сознания. Хрипы и вздохи, похоже на кошачье мяуканье, долетают до ушей принца снова и снова, вызывая чуждые раньше эмоции.              Он получает от этого больше удовольствия, чем когда удовлетворяется сам.              Никто из них не говорит. Слишком много эмоций в один момент времени. Маомао не терпит и трясётся, царапает господина до кровавых отметин. Завтра ему придётся очень тщательно скрывать их от любопытных глаз.              Ей всё равно на все эти светские обязанности, этикет. Нет предела совершенству, как нет предела удовольствию после долгой разлуки, даже если он жёстко обхватывает её тело и заставляет всё внутри дрожать и изнывать. Ей даже нравится это.              Когда секс перестал казаться опасностью, во избежание которой она рисовала веснушки и старалась не выходить на улицы квартала ночью, а стал приятным и желанным занятием? Когда она начала скучать по его члену и губам?              Всё, что вокруг, — бред. Нет ничего лучше, чем момент здесь и сейчас.              Кошка дорвалась до свежего мяса, молока и тёплого пледа. Она ни за что не отпустит блаженный экстаз.              Его руки везде, а поцелуи и бордовые отметины в виде полумесяцев окутывают лучше любого одеяла.              — Назови меня по имени.              Он вообще мыслит? Кажется, нет. У неё нет на это полномочий, и если кто-то услышит, — Император отрежет ей голову. Но Джинши слишком увлечён мягкостью и жаром внутри Маомао, чтобы соображать.              — Я не могу… — еле выдохнула Маомао.              — Можешь.              Его рука тянется к клитору. Из-за быстрого темпа и сильного давления на чувствительную точку Маомао не выдерживает и шипит, прикусывая его шею.              — Зуйгецу…              Слишком мало для его насыщения. Но она правда не хочет говорить громче, иначе Шуйлянь может услышать.              Джинши не нравится. Он сильнее давит на клитор, но не позволяет кончить.              — Громче.              Нет больнее и досаднее муки, чем запрет на желаемую разрядку. Кошка ноет, вертится и кривится от ярости.              — Зуйгецу! Зуйгецу!              Джинши не выдерживает. Последний раз кусает её до кровавого следа на худеньком плече.              Экстаз накрывает с лёгким и довольным хрипом. Пока он кусал её плечо, она оставила ему красные полосы на затылке. Когда он будет мыть голову, они, вероятно, будут щипать.       

***

      

      — Почему ты напомнил мне о… кхм, об этом?              Уставшие и довольные, они сидели и пили чай. Да, ночью, а что?              — Сказать честно?              — Да.              Джинши ухмыльнулся и отпил чай, закинув ногу на ногу.              — В наборе не было этой колбочки. Я купил её отдельно и положил в коробку к остальным.              — То есть?              — Я специально отдал её тебе, зная, что ты захочешь сделать с ней это.              Конечно же, Джинши выбрал такую, которая не навредила бы Маомао.              — Выглядишь таким невинным! — прошипела она, больше от смущения, чем злости.              — Разве?              Ткань между его ног была заметно натянута.              — Как ты там говорил? «Если таково твоё желание, я удовлетворю тебя», так? — Маомао поднялась, ставя чашку на стол. — Тогда, Джинши, я готова исполнить твоё желание.             

***

      

      Как они провели оставшийся отрезок ночи, мы не узнаем.              Единственное, утром Шуйлянь смотрела на Маомао и на юного владыку со стыдливым прищуром. А вечером вообще заявила, что идёт ночевать в другое крыло.              Оба прекрасно понимали, почему.