Он, только он

Андрею Штольцу едва ли была присуща бессонница. Он гордился своим чётким графиком и ровным разделением всех дел по часам и дням. Сложно было представить, что такой механизм, такие человеко-часы возможно выбить из равновесия, сбить с точного ритма. Он был почти совершенным автоматом, настолько легко ему давалось подчинение своих человеческих пороков и заминок сердца. Была лишь малейшая проблема в этом вычислении, арифметическая неточность и грубая погрешность. Имя этого недочёта было Илья Ильич Обломов, и мысли о нём сводили Андрея Штольца с ума уже который год подряд. Нет, эти эмоции совершенно не были новы, едва ли он провел день своего юношества или взрослой жизни без лёгкой мысли о Илье на самой далёкой подкорке сознания. В этом не было совершенно ничего необычного, ведь это было совершенно нормально для близких друзей, выросших вместе и привыкших к компании друг друга. Во всяком случае именно так Андрей объяснял себе тот глупый трепет сердца, враз сбивавший все разумные мысли. Они разошлись с ним окончательно четыре года назад. Разошлись навсегда, с концами. Нет, Илья ни сказал ни одного обидного слова, да и как он мог? Может быть Штольц смог бы на него держать хоть какую-то обиду, если это было так. Но нет, Илья был выше любых злопамятных выражений, он едва ли был способен на такую подлость, нет, это конечно был удел Андрея. Конечно после этого Штольц вышел совершенно уверенным в своей правоте. Конечно он пожалел обо всех сказанных в моменте словах. Конечно его самомнение не дало извиниться. Впрочем, оно никогда не давало извиняться, до этого это просто никогда не имело сильного значения. Раньше Штольцу и дела не было до последствий. Он видеть не хотел эту жену Ильи и их ребёнка. "Боже, ты как на зло мне его назвал" — думал Штольц в который раз, обращаясь к Илье, всегда к Илье. Он сам знал, что никакого хитрого умысла в этом имени не было, но всё же не мог сдержать отвращения. Да как Илья посмел даже подумать о том, чтобы назвать своего ребёнка, который вырастет в этой обломовщине, в честь него? В чем был смысл? Едва ли это имя спасёт его... Эта женщина его раздражала Штольца не меньше. Ему хотелось возмущаться, открыто негодовать из-за этой несправедливости. Сама по себе женщина может и не была плохим человеком, ему приходилось признавать это в редкие моменты прозрения, но его просто вымораживало её появление. "Почему Илья? Почему она? Откуда она взялась?" — ответом на все его отчаянные вопросы всегда была обломовщина. В обломовщине лежала причина того, почему Илья не уехал с ним в Париж, хотя обещал и был в шаге от этого. Штольц не хотел признавать этого, но он так и не отпустил былую обиду за это. Он ждал, признаться, ждал слишком рвенно и забвенно для своих лет. Ждал так, как ждут те, кого жизнь не научила быть спокойнее. Может и не научила. Он не умел жить спокойно. Андрей Штольц едва ли отделял злость от горечи. Ему бесконечно хотелось злиться на Илью, за то что тот его не послушал, на его жену и ребёнка, за то, что они забрали у него его Илью. Ему хотелось злиться на себя, потому что он пропустил какой-то важный, поворотный момент, разъезжая по заграницам, по делам и вечерам. "Не забудь моего Андрея!" Эти слова звенели у него в ушах до сих пор. Сама просьба звучала абсурдно. Штольц может быть был бы и рад забыть о Илье, занимавшем в его действиях, мыслях, сердце так много места. Может и рад похоронить все общие воспоминания, разъедающие изнутри, под общим надгробием ошибок наивной русской молодости, которые он допустил из-за слишком мягкого воспитания матери и веяний Обломовки в паре вёрст от родного Верхелёво. Но ничто из этого не отпускало самоуверенного человека, однажды помыслившего победить чувства. К этому Андрею он так и не смог собраться. Штольц прекрасно понимал: жить Илье оставалось не много и четыре года назад, особенно с его образом жизни. Тут ничего нельзя было поделать, такова жизнь. Но ему не хотелось жить с мыслью, что его Илья Обломов умер уже несколько месяцев назад, из-за чего Штольц ушёл в совсем необычное для себя избегание. Он намеренно не писал ничего ни Обломову, ни этой Пшеницыной. Так в его голове ещё теплилась лёгкая надежда — всё с Ильей хорошо. Он счастлив своим ужасным образом и будет жить ещё долго, воспитывая детей этой женщины. Он проживёт в своём удушающем тепле и уюте бесконечность и больше, не заметив в этом ни одного недостатка, и окажется прав. Эта мысль и на долю не успокаивала так, как бы Штольц этого хотел. Он уступил этой мысли слишком много места, отдал разрешение на нерациональность и пугающую мечтательность. И всё равно по ночам ему каждый раз снились кошмары. Кошмары о том, что ещё немного и вот — занавес упадёт: придёт письмо из Петербурга о том, что милого Ильи больше нет в живых. Андрею Штольцу нужно будет опять всех спасти, не забыть этого ребёнка и сделать вид, что его это совсем не коснулось. Ольга, хоть и заметила странную перемену в муже после той поездки на Выборгскую сторону, не смела поинтересоваться. После той встречи он ещё несколько дней не разговаривал ни с кем, запретил ей даже упоминать то, что они когда-то приезжали к Обломову. Она едва ли пыталась выяснить подробности: Штольц страшно не любил, когда к нему в душу кто-то лез. Время шло: Штольц будто бы отпустил ту встречу. Он снова был деятелен и весел, хоть изредка по вечерам и погружался в необычную для себя хандру. Он продолжать работать, читать и общаться, хотя и делал это как-то несколько неловко. Ольга привыкла к такому его новому состоянию, да и времени терять ей было сложно: у них росла совсем маленькая дочь Вера, вечно требующая внимания. Она хоть и грустила время от времени по их с Обломовым встречам в Петербурге, но в ностальгии её была лишь грусть по исчезнувшему другу, а никак не бывшему любовнику.

***

Тот день начинался совсем обычно: Штольц пошёл разбирать бумаги по управлению имением, абсолютно пропустив мимо ушей напоминание жены о том, что вечером будут гости. Ольга любила приглашать своих подруг из Петербурга, так что летом их дом редко пустовал. Штольцу в общем было всё равно: он лишь хотел, чтобы его никто не трогал до позднего вечера. Это было ещё одной проблемой этих навязчивых мыслей. Андрею Штольцу вдруг страшно надоели все званные вечера, они враз начали его невыносимо раздражать. Будто бы все люди стали в моменте глупее, поверхностней и невыносимей. Он прекрасно понимал, что всё это абсурдно, видел в этом даже идеи той самой обломовщины, но всё же ничего не делал. Он не хотел принимать, мириться с тем, что сам уходит в обломовщину. В обломовщину Верхелёвскую: холодную, забытую и бесполезную, наполненную работой без конца и края, работу без цели и назначения, ведь лишь работа позволяла убегать от реальности. Нет, это состояние не было разрушительно для организма, состояние это лишь изживало по ненадобности из тела душу. Ольга опять постучала в дверь, кажется уже десятый раз за вечер: — Поздоровайся с гостями хотя бы! — Да-да, дай только закончить, — он опять отмахнулся с явным раздражением в голосе. — Жду-жду! Не задерживайся слишком сильно! И снова тишина. Штольц тяжело выдохнул. Нет, это было просто ненормально. Цифры на бумаге абсолютно не складывались который раз... Считать что ли разучился? Это было совсем глупо, но он совсем не мог сосредоточиться на вычислениях. Штольц встал из-за стола, закинув странные бумаги в первый попавшийся ящик. Определённо нужен перерыв. Хотя бы в пару часов. А лучше сразу в пару дней. Он вышел из кабинета со совсем привычным рокотом в голове, не видя ничего перед собой. Слепота в эмоциях будто бы медленно начинала распространяться на все мироощущения. Лестница привычно проскрипела свои двенадцать ступеней... В плохо освещённой гостиной горели лишь одинокие свечи, в чистые окна били малиновые лучи солнца. По комнате бодро ходила Ольга от одного книжного шкафа к другому, за ней хвостом ходили Вера и какой-то странный мальчик лет восьми, показавшийся Штольцу странно знакомым. Эта картина бы выглядела вполне обычно для лета. Ильинскую тянуло перевоспитывать чужих детей: находить им приличное занятие до следующего лета под смех матерей было ей даже интересно. Нет, картина эта была невозможной. Штольц замер на месте у самой лестницы. Ему вдруг показалось, что он случайно заснул за рабочим столом и это ему только сниться. Сниться, как и все ночи пропитанные кошмарами до этого. Он даже не был уверен был ли это хороший сон или нет. Посередине комнаты, на неудобном гостевом диване сидел Илья с кружкой чая. Почему-то никто кроме Штольца не замечал этот абсурд. Илья? Что тут делает Илья? Ему хотелось закричать, чтобы проснуться и не обманывать себя ложными надеждами. Но он молчал, потому что хотел задержаться в этой наивной мечте. Может не просыпаться никогда и было настоящим выходом из этого кошмара... — У нас был Гёте на русском? — Ольга даже не заметила этой заминки. — Я всё найти не могу, но мне казалось что... Она остановилась на полуслове, заметив необычное замешательство мужа. Илья тоже смотрел на него. Штольц был почти уверен, что упадёт в обморок. Точно упадёт, если это не сон. Он даже не был уверен, что до сих пор стоял. Просто не могло быть такого. Не может Илья сидеть как ни в чём не бывало в его гостиной. Не может Илья быть таким нормальным, спокойным. Илья не может быть живым, ведь это противоречит любому разумному смыслу, каждой рациональной мысли, ведь это слишком для жестокой реальности. — Андрей, я- , — Обломов начал, но замялся, вспомнив вдруг о правилах приличия. Он отставил чай, встал с дивана, опираясь на трость, и неуверенно протянул руку для рукопожатия. Андрей почти на автомате пожал ему руку. Он не чувствовал своего тела. Он ничего не чувствовал. Лишь какой-то еле интеллектуальной своей частью он смог отметить слабость Ильи странно контрастирующую с его вновь чистыми серыми глазами. — Ты приехал, — Штольц сказал больше себе, чем кому-то ещё. — Да, — он неловко кивнул. — Приехал. Илья сел обратно на диван, не сумев простоять без дела слишком долго. Он выглядел нервно, будто всё ожидая от Андрея какой-то яркой реакции. По правде, сам Андрей ждал от себя какой-то реакции. — Честное слово, извини, что я так навязываюсь... Я уеду сегодня же, только слово скажи, просто- — Ты сам сюда доехал? — Штольц даже не заметил, что перебил его. — А? — Илья даже смутился от того насколько поверхностный это был вопрос. — Да, там знаешь с повозчиком так повезло, у Агафьи были знако- — Ты раньше не приезжал никогда, — его слова звучали более обвиняюще, чем он хотел. Илья отвёл взгляд. Андрей хотел сформулировать хотя бы одну мысль, которая зло шипела у него в голове последний месяц, но он едва ли мог что-то сказать. — Мне нужно сесть, — он пробормотал, опустившись на кресло. Комната шла кругом. Нет, это всё было настолько абсурдно... — На тебе лица нет... — Ольга смотрела на него с лёгким испугом. Штольц посмотрел на неё ледяным взглядом. Злость была самой простой из его эмоций, её было проще принять, а выражать её не было стыдно. — Предпочёл бы, чтобы меня уведомляли о таких приездах, — он процедил сквозь зубы. — Хоть немного заранее. — Извини, — она подошла ближе. — Подумала, что будет проще не говорить... — Проще? — На случай, если я не приеду, — вставил за неё Илья. — Не хотел опять разочаровывать. Повисла тяжёлая тишина. Андрею Штольцу честно хотелось и дальше злиться. Злиться на то, что почему-то он не был в курсе, на то, что Ольга что-то от него прятала. На то, что Илья что-то прятал от него. Ему хотелось злиться на себя. Может в какой-то степени на этого непонятного ребёнка, в котором Штольц наконец узнал этого Андрюшу Обломова. Мальчик смотрел на него с лёгким опасением, но всё же стоял уверенно, почти с вызовом. Штольцу хотелось злиться на что угодно, но он правда не мог. Он не мог держать ни малейшей обиды на Илью, может это было его главной проблемой в жизни. Андрей тяжело вздохнул. — Так как ты так собрался? — он спросил с явной иронией в голосе. — Неужели Петербург всё же затопило достаточно, чтобы выгнать тебя с дивана? — Андрей! Ну нельзя так! — Илья сразу возмутился от такой прямой насмешки. Ольга с облегчением улыбнулась: обошлось. Она вернулась к своим литературным поискам, не смея нарушить этот хрупкий "мир". — Придумаешь всё же иногда... — Илья всё же улыбнулся против себя. — Нет, не угадал, всё нормально с Петербургом. — А что тогда? — Штольц переспросил. Ему хотелось спросить по-другому. Спросить, почему это был первый раз, когда Илья приехал к нему. Почему не объездил весь мир вместе с ним, хотя обещал сотню раз со слезами на глазах. Почему он не приехал в Париж. Почему не приезжал ни разу до этого, будто бы забыв о нём вовсе. Почему только сейчас. Почему почему почему... — Я академически был побеждён собственным сыном, — Илья рассмеялся, кивнул в его сторону. — Андрюша совсем с головой ушёл в учёбу, я совершенно за ним не поспеваю. Мальчик отвел взгляд, смутившись от такой похвалы. Ему жутко было интересно посмотреть на этого Штольца, которого он видел в самом "детстве" (под детством, как и любой умный ребёнок, Андрюша конечно же понимал всё, что было дальше прошлой недели). Штольц ему запомнился очень странно: он помнил лишь странно отчаянное выражение лица мужчины, испуг и тревогу отца, смущение матери... Ваня тогда сказал ему и Маше не высовываться, но когда Андрюшу можно было сдержать? Сейчас он видел странную картину. Штольц почти не изменился внешне, во всяком случае Андрюша легко его узнал. Но он был резче в движениях, словах, сам по себе выглядел как-то измученно. Был каким-то слабо живым... — Он ещё когда год назад начал таскать у Вани книги, я уже испугался, понимаешь? — Илья перевёл дыхание. — Так пару месяц назад ему опять скучно стало, я честно понятия не имел, что делать... Я написал Ольге Сергеевне, она всё же в этом лучше моего разбирается... Штольц даже на секунду улыбнулся. — А я ему сказала, чтоб лично приезжал, я не хочу несколько месяцев в пустую пытаться выяснять, какие книги у него есть, а каких нет, — добавила Ольга. — В любом случае, у него их нет... — Ольга Сергеевна, ну хотя бы минуту без позора, я проживу в вашем доме? — Илья рассмеялся. — Честное слово, начинаю подозревать, что вы только для этого и звали меня. Ольга лишь пожала плечами с хитрой улыбкой. — Так у нас есть Гёте на русском? — она обратилась к Штольцу. — Представляешь, его сын немецкого не знает, — она кивнула в сторону Обломова. — Не было, — Андрей мотнул головой. — Плохо... — Ольга нахмурилась на долю секунды. — Так, Андрюша, ты запоминай, в Петербурге будешь, пойди на Казанскую, там- — Ольга Сергеевна, ну какая Казанская улица? Это же сколько ехать с Выборгской стороны... — Обломов задумался. — А вот такая Казанская улица, — она не принимала никаких возмущений. — Андрюша, запомнил? Мальчик кивнул. Он в голове уже пытался прикинуть что будет проще: сбежать от матери на день или упросить Ваню привезти книгу из Петербурга. Почему-то первый вариант ему казался интереснее. Штольц смотрел на него так, будто бы уже знал все планы. Андрюша предпочёл не подавать виду, но попытался вдруг спрятать эти мысли подальше, подумав вдруг о чём-то другом. Вдруг этот мысли читать умеет... Штольц конечно же не умел читать мысли. Он смотрел на мальчика в попытке объяснить почему этот он был ему так отвратителен всего четыре года назад. Совершенно обычный рёбенок, ни отнять ни прибавить. Может и правда умный, может и выглядит как копия Илюши Обломова из деревни Обломовки в паре вёрст от Верхелёво. Но ведь это не повод. Это ведь совсем глупо. Повисла неловкая тишина. Штольц всё ещё не мог найти, что сказать, да и Илья не начинал диалог. Это было настолько странно: не мочь найти предмет для разговора с человеком, которого знал почти всю жизнь. Они не виделись лишь четыре года, но четыре года эти ощущались как вечность для Андрея. Потому что в его голове это и была вечность. — Илья Ильич, вы будете сегодня гулять или нет? — Ольга прервала тишину с лёгкой улыбкой. — А то вы так хвастались... У нас темнеет рано и белых ночей нет, не сравнивайте с Петербургом. Илья смутился, но всё же кивнул. — Илья Ильич вот моционом начал заниматься, — она добавила для Штольца. — Представляете? — Да-да, я думал как раз сейчас пойти, — Обломов попытался оправдаться. — Спасибо, что напомнили... Он с трудом встал с дивана, всё опираясь на свою трость. — Я не надолго, честно! Нет, нет, Андрюша, я тебя не дёргаю, — он заметил на себе взгляд сына. — ты оставайся и сам ходить могу, не немощный. Андрюша был более чем доволен таким раскладом. К тому же ему всё же хотелось ещё уточнить как конкретно добраться до этой таинственной Казанской улицы, а делать это всё же правильно было бы без отца... — Можно к тебе присоединиться? — Штольц спросил через силу. — Или только один ходишь? Это было неловко. Было просто ужасно. И от чего он так резко разучился разговаривать как нормальный человек? — Придумаешь ещё, — Илья закатил глаза с лёгкой улыбкой. — Конечно можно, не придумывай глупостей, Андрей. На секунду мир для Штольца стал снова таким простым и лёгким...

***

Они медленно шли по каменной дороге, ведущей к реке. Никто так и не смог завести хоть какой-то разговор. Над ними было тёмно-синее небо, погода была почти штормовая: дул сильный ветер, изредка где-то в дали слышались раскаты грома. Гроза должна была начаться ещё несколько часов назад, но всё не могла собраться. Они остановились только у берега реки: тут была полуразрушенная деревянная беседка с откалывающейся от стен белой краской. Илья облегчённо наконец сел: ему было ужасно неловко перед Андреем от своей слабости во время ходьбы. Штольц не нашёл в себе сил присесть, даже секунда покоя казалась ему пыткой. Его выжигали мысли, яростно гудящие в голове. Он смог лишь вытянуть из себя один вопрос, мучавший его всю своеобразную прогулку: — Как твоё здоровье? — Потихоньку. Пожинаю плоды своих трудов, — он грустно улыбнулся. — Ходить тяжело, Андрей, врать не буду, вот даже трость пришлось не по требованию моды носить с собой... Он замолчал на этом. Штольцу хотелось надавить, хотелось выпытать больше. Сколько ещё времени? Был ещё удар? Правда ли он гуляет или это лишь злые шутки Ольги? Он пытался заглянуть в душу к Илье, но за серыми глазами не было ничего, кроме такого чистого тепла. Он отвернулся. Нет, смотреть в глаза Илье он больше не мог. — Ты был прав, — добавил Илья. — Когда? — Всегда... Пауза длилась на секунду дольше положенного. — Когда говорил, что мне нужно двигаться и жить. Когда говорил, что я совсем утону в своей обломовщине... Когда говорил, что я- — Не продолжай, — Андрей перебил его. — Я идиот, не надо было меня слушать. Ему вдруг стало так стыдно от себя и своих слов. К чему была эта грубость и надменность? Чего он добивался всё продолжая высокомерно поучать Илью? Откуда взялись те язвительности и насмешки? И за что? За то, что Обломов принимал его безоговорочно и терпел любые его выходки? Это был ответ Штольца за все добрые слова и вечно открытые двери? Это было отвратительно. Откуда была злость? — Бога ради, Илья, — его голос дрогнул. — извини меня. Я так жестоко- — Андрей, ты чего? — Илья переспросил с удивлением. — Честное слово, я без малейшего упрёка... — Нет, не говори, слышать не хочу! Штольц и сам не знал, что его вдруг так разожгло. Нет, он отказывался от шага назад! Ведь это было бесчестно и слабо, так странно себя вести. Вести себя так, без малейшей причины и повода. Острить за счёт лучшего друга? Ну и кем это его самого делало? "Гордость разыгралась?" Нет, точно не это. Может быть Штольц и замечал себя за мимолётными мыслями о "правильности" своего пути, но разве он убеждал в этом Илью? Едва ли он когда-либо говорил об этом серьёзно: с годами ему стоило вполне смириться с невозможностью таких речей. — Почему? — переспросил Илья тихим голосом. — Сядь со мной, ты сам не свой. Едва ли это могло остановить ураган мыслей Штольца. Ему хотелось ходить, хотелось двигаться, делать что угодно, только чтобы остановить леденящий звон в голове. Илью он лишь спасал, ведь как можно было оставить его одного? Ведь это нормально, не оставлять близкого друга в беде, ведь это, уже решенный вопрос, что противоположные крайности если не служат поводом к симпатии, то никак не препятствуют ей. Ведь Илья ему никогда не был в тягость, ведь к Илье он каждый раз возвращался не из долга. Потому что Андрей Штольц каждый раз стремился обратно не в Петербург, а лишь к милому Илье. Он едва ли жил без Обломова на затворках сознания: юношеская болезнь по Илье так и не прошла со временем. Нет, он не был человеком религиозным, православная вера досталась от матери с французскими пьесами и бедной дворянской самодостаточностью. Но и без церковного хора и коптящих свечей Андрей видел непростительную свободность своих мыслей. — Пожалуйста, Андрей, — Илья смотрел на него с вечным трепетом. — Сядь рядом. Едва ли Штольц мог отказать ему, не смог и шаг сделать в сторону. Он опустился на дрожащих ногах на деревянную скамейку, ни говоря не слова. Гул в голове не мог успокоиться. Андрей посмотрел на Илью. Глупо, так глупо. Илья был почти тем же: его глаза смотрели всё также с немым интересом, а золотистые волосы еле заметно вились на конца. Он не улыбался, но и без улыбки он будто бы светился в совсем тёмном пейзаже с грозовыми тучами на небе. Илья всегда был красивым. Слишком красивым. Отец Штольца насмешливо называл мальчика рождественским ангелочком, но Андрей едва ли мог когда-то оторвать от него взгляд. Глупости. — Андрей, что с тобой? — Илья тихо сказал. — Мне очень плохо, — он ответил еле слышно. — Я больше не могу. Какая слабость, какая брешь... Андрей Штольц, такой проект, такой человек... Ахилл, не иначе... — Ты болен? — Обломов подвинулся ближе, приложив руку ко лбу Штольца. — Душевно. Безнадёжно. Он перевёл дыхание с резким вздохом. В глазах его стояли слёзы, хоть и пытался их незаметно стереть. Нет, это было бесполезно. Чтобы он ни делал, как далеко не уезжал, как бы не ругался с Обломовым. Илья всё равно возвращался в его жизнь. Раз за разом. Они встретились взглядами на секунду. Андрей надеялся, что сможет отвести взгляд. Он замер, будто тело вдруг онемело. Скрежет в голове вдруг остановился. Этот момент был настолько же пустым, насколько жизненно необходимым ему. Андрей наклонился ближе и поцеловал его. "Идиот." Это была первая мысль после мгновения блаженного беспамятства. Он резко отдёрнул себя, отпрянув на приличное расстояние. Нет, точно душевно больной, гадкий человек, нет-нет, лучше это было бы кошмаром, не мог он просто- Илья просто смотрел на него в лёгком потрясении. Это было хуже всего. Он не продолжал поток оскорблений рвущий все мысли Штольца. Это было неправильно. Как он посмел? Нет, с унижений теперь до такого опустился? Ничего не сказать, почётно, достойно. Отличный друг. Лучший друг. Последнего человека, не требующего от тебя ничего, смог потерять. По его щекам катились слёзы. Конечно, ведь позориться он был обязан до последнего ощущения собственной гордости. Гордости он не заслужил. — Андрей- Андрей, пожалуйста, всё в порядке, не- Илья взял его руку. Штольц пытался в моменте выдернуть её обратно, но ему просто не хватило сил. — Это всего лишь ошибка, — Обломов говорил спокойно, но чётко. — Ты едва ли по-настоящему ошибался до этого, из-за этого это так страшно для тебя. — Это не ошибка, это болезнь, — Штольц фыркнул. — Не надо меня жалеть. Илья замер, будто боясь говорить хоть что-то против, но всё же натянуто улыбнулся. — Пусть даже так. Пусть болезнь, — он перевёл дыхание после секундного размышления. — Я видел болезни и пострашнее. — Лучше было бы если я бы чем-то нормальным болел, — Андрей бросил быстрей, чем смог подумать о своих словах. Тишина длилась две секунды. — Андрей что ты такое говоришь! — Илья почти зло прошипел. — Не дай Бог болеть чем-то серьёзным! Уж лучше так, чем... Он замялся, не сумев произнести это вслух. — Мёртвым, — закончил за него Штольц. — Да. Пауза. — Андрей, уж точно лучше будет, если ты жить будешь, — Илья сказал наконец. — Тебе же лучше будет- — Я не хочу так жить, — он выдохнул, его голос предательски сломался посередине предложения. — Это ужасно, Илья, это изъедает меня изнутри, я отвратителен себе и тебе- — Ты мне не отвратителен, — Илья перебил его. — Андрей, ну за кого ты меня принимаешь? — За нормального и здравого человека. С какой-то долей самоуважения. — Ну и плевать мне тогда на нормальность. Я так всю жизнь живу, — Илья глупо улыбнулся. — Ты всё равно мой милый друг, Андрей. Всегда был и всегда будешь. — Не надо это говорить... Штольцу было противно быть настолько ничтожным. Противно от того, что Илья был выше и сжалился над ним как над немощным, блаженным. От барчёнка подачки Андрей никогда не брал, гордость не позволяла. — Почему? Ты не хочешь моей дружбы? — переспросил Илья с долей опаски. — Я не хочу твоей лжи, Илья, — он покачал головой. — Ты добрый человек, но любишь врать по делу и нет. — Но... Он не пытался оправдаться. Его правда звучала менее успокаивающе, совсем неуверенно, по-детски. Илья едва ли был готов ответить хоть что-то честное, слова застревали в горле от неуверенности. Слова были острее, чем должны были. Илья лишь приобнял Андрея, положив свою голову на его плечо. — Я не знаю, Андрей, — он прошептал. — Я не могу ничего сказать. Извини меня. Штольц не знал, что сказать. Ему было страшно обидно, и ему было неловко он детскости этой эмоции. Ему было стыдно ото всех своих эмоций, от них ему хотелось расцарапать себе руки, лишь бы остановить это. Лишь бы не чувствовать слишком много, не чувствовать совсем. Они сидели в тишине так ещё какое-то время, перед тем как Штольц наконец отстранился. Он не смотрел в глаза Илье, настоящий стыд догнал его только тогда. Илья же немного рассеяно смотрел куда-то в даль, в сторону тихой реки. Со стороны и предположить нельзя было, что между двумя мужчины что-то произошло. — Пойдём домой уже, — Обломов прервал тишину. — Холодно становиться. Штольц на секунду опешил от будничности предложения. И это всё, что он получит за такое поведение? Просто предложение вернуться домой? Но ведь это был его Илья. Едва ли Штольц мог ожидать от него решение сложнее вечного забвения. Едва ли Штольц мог просить о большем. — Пойдём.