Запах Грустных Цветов

Лоренцо ушёл утром в кофейню, оставив Тати спать, уютно свернувшуюся в постели. Её белые волосы разметались по подушке, и он не хотел её будить — она выглядела слишком спокойной. Днём он увидел, как она пронеслась мимо окон кофейни — лёгкая, в футболке, с сумкой, бегая в магазин и обратно. — Ты готовишь, как рисуешь, — сказала он однажды, и она засмеялась, творя очередной кулинарный шедевр, вдохновлённая внезапной идеей. Он не знал, как терпит этот хаос, но, Тати, он бы не хотел иначе. Она не была итальянской женой, и слава богу — она была его бурей, и он любил этот хаос. Она никогда не заходила в кофейню, пробегая мимо, и он спрашивал почему. Её ответ — что у него должно быть хоть что-то без неё — заставил его задуматься. — Твой мир, твоя территория, и я там лишняя, — сказала она, и он покачал головой, потому что она не была лишней, но он уважал её границу. Помочь с уборкой, чтобы он освободился раньше? Это она запросто. Но вторгаться в его кофейню — нет. И он принимал это, потому что она была такой. Вечером он вернулся домой с папкой бумаг — счета, налоги, вся эта скучная бухгалтерия, от которой он морщился. Завтра они забирали «Бублик» из сервиса, и он знал, что Тати не хотела, чтобы он платил за ремонт. Она была права — судя по тому, как машина пострадала, счёт будет немаленький, но он всё равно хотел помочь. Она пережила слишком много, чтобы тащить это в одиночку. Лоренцо раскладывал бумаги на столе, когда Тати, вытряхнула на их диван — их «ценный предмет мебели» — кучу всего: карточки, пачки денег, какие-то счета. — Может, ты и с этим заодно разберёшься? — сказала она, и он посмотрел на неё, приподняв бровь, но взялся за её бумаги. Она сидела рядом, болтая ногами, пока он проверял. У него глаза полезли на лоб. Деньги. Много денег. Карточки, счета, суммы, которые он не мог сразу осознать. Она не просто могла купить новый «Бублик» — она могла купить машину побольше, квартиру, виллу, и, судя по всему, у неё ещё бы осталось. — Тати, ты… кто ты, чёрт возьми? — сказал он, но в голосе не было злости, только изумление и лёгкий смех. — Ты гнала двое суток через страны, а у тебя, оказывается, состояние? И ты всё равно живёшь в моей квартире и готовишь странные лепёшки? Он потянул её к себе, и она упала ему на грудь, смеясь. Его губы нашли её, и он поцеловал её, чувствуя её запах — грустные цветы, теперь с привкусом свободы. — Разберусь, Тати, — прошептал он, — но только если ты объяснишь, откуда это всё. Не сейчас, но… когда-нибудь? Он улыбнулся, но внутри крутилась мысль: она полна сюрпризов, и он, кажется, никогда не поймёт её до конца. Она начала говорить, и её слова были как поток, который он не мог остановить. Наследство родителей, её гонорары, гонорары отца за научные работы, деньги за проданные клинику отца, дом и квартиру, то, что не досталось её бывшему мужу. Всё законно, сказала она, и он кивнул, но внутри пытался уложить это в голове. Она обналичила часть, собираясь уезжать, и в тот день, когда её мир рухнул, была в банке, потом на работе — поболтать, забрать деньги, перекачать файлы с ноутбука. Паспорт был с ней, а всё остальное… осталось под обломками. Её дом, её собака — хаски, которая ждала её, — всё исчезло после прилёта. — Можно сказать, мне повезло… — сказала она, и он посмотрел на неё, маленькую, с белыми волосами и серо-голубыми глазами, которые видели слишком много. Повезло? Она потеряла всё — дом, собаку, ребёнка, о котором рассказала раньше, — и всё равно сидела здесь, с её силой, с её запахом грустных цветов. Он хотел обнять её, но она продолжала, отвечая на его невысказанные вопросы. Почему гнала два дня? Потому что возвращалась к нему. Почему здесь? Потому что… он. Почему лепёшки? Потому что не хотелось выходить. Почему «Бублик»? Потому что красненький. Лоренцо выдохнул, откинувшись на спинку дивана, и потянул её к себе. Она упала ему на грудь, и он поцеловал её волосы, вдыхая её. — Тати, ты… — начал он, но слов не хватило. — Ты пережила ад, а всё равно готовишь мне лепёшки и сидишь на моём диване. Повезло не тебе, а мне. Его руки обняли её крепче, и он почувствовал, как её тепло возвращает его к жизни. А потом она выдала, как всегда, неожиданно: — И… что ты думаешь… если взять тебе помощника в кофейню? Он моргнул, глядя на неё, и засмеялся. — Помощника, Тати? — переспросил он, приподнимая бровь. — Ты хочешь, чтобы я меньше времени проводил за стойкой и больше с тобой, да? Он задумался. Кофейня — его мир, но с ней он начинал понимать, что может делить его. — Может, и правда. Но только если ты будешь приходить туда иногда, а не пробегать мимо. Договорились? Лоренцо сидел на их диване, всё ещё держа её карточки и пачки денег, когда она, с её любопытным, почти детективным блеском в серо-голубых глазах, посмотрела на него. — Лоренцо, а кто ты на самом деле? — спросила она, её голос был мягким. — Ты не похож на простого хозяина кофейни. Не те манеры, не те повадки, не та речь… Даже отпуская себя в наши минуты, ты ведёшь себя… ну, скажем так, «не как мальчишка, выросший на улице». Он замер, глядя на неё, и уголки его губ невольно поднялись в лёгкой улыбке. Она была права — она всегда замечала то, что другие пропускали. — Откровенность за откровенность, да? — сказал он, глядя в её глаза, и в его голосе появилась нотка игривости, но за ней — серьёзность. — Хорошо, Тати. Ты заслужила знать. Он взял её руку, переплетая их пальцы. — Я не всегда был хозяином кофейни. Родился в Милане, в семье, где деньги и статус значили больше, чем чувства. Отец — адвокат, мать — из тех, кто устраивает благотворительные вечера, чтобы покрасоваться. Я рос с репетиторами, частными школами, уроками фехтования и французского. Университет, юридический факультет, стажировка в Лондоне — всё по плану, чтобы стать «правильным» наследником. Он замолчал, глядя на неё, и увидел, как она слушает, не отрывая глаз. — Но я ненавидел это, Тати. Эти костюмы, сделки, людей, которые улыбаются, а в глазах — пустота. В двадцать пять я сбежал. Уехал в Рим, купил кофейню на последние деньги, чтобы делать что-то настоящее. Кофе, пироженки, разговоры с людьми — это мой протест против той жизни. Но, наверное, манеры остались. Как ни старайся, Милан из меня не вытравить. Он улыбнулся, но в груди тянуло — он не рассказывал этого никому, даже себе не признавался, как иногда скучает по тем дням, когда всё было проще. — А что до наших минут… я не мальчишка с улицы, но с тобой я другой. Ты заставляешь меня быть живым, Тати. Не адвокатом, не сыном своих родителей, а просто Лоренцо, который любит твои лепёшки и твой хаос. Он наклонился ближе, касаясь её щеки, как будто хотел запечатлеть этот момент. Она отстранилась, её глаза блестели, и она сказала: — Лоренцо, ты уже вырос из своей кофейни, и это заметно. Хочешь начать новое дело? Со статусом, к которому ты привык с детства. Он откинулся на спинку дивана, глядя на неё, и почувствовал, как её слова кружат в голове. Вырос из кофейни? Новое дело? Она не просто спрашивала — она бросала вызов. — Мне предложили поехать в Берлин на две недели, — продолжила она. — Там выставка. Мой заказ — оформление большого павильона, его поддержка, а потом сборка и отправка хозяину. Со мной будет работать команда. Я пока не дала принципиального согласия… Хотела поговорить с тобой… Ты поедешь со мной? Это очень хорошие деньги. Кофейня — его якорь, его протест против жизни в Милане, но она была права: иногда он чувствовал, что она стала тесной. Её предложение — Берлин, две недели, она и её команда, большие деньги. Но главное — она хотела, чтобы он был с ней. — Тати, — начал он, проводя рукой по волосам, и его улыбка была немного растерянной. — Ты не даёшь мне шанса заскучать, да? Новое дело… Чёрт, я не думал об этом. Кофейня — это моё, но, может, ты и права. Я не мальчик, который только варит эспрессо. А Берлин… Он замолчал, взял её лицо в ладони, чувствуя тепло её кожи. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой. И это не только про деньги, правда? Ты хочешь, чтобы мы были там вместе. — Я подумаю, Тати. Про Берлин — да, я поеду с тобой, если ты этого хочешь. Кофейню можно оставить на помощника, как ты предлагала. Но новое дело… это большой шаг. Дай мне время, ладно? Я не хочу начинать с чистого листа, если это значит потерять то, что у нас есть. Его пальцы скользнули по её шее, и он вдохнул её запах — грустные цветы, теперь с привкусом будущего. Она соскользнула с его колен с той шкодливой улыбкой, открыла ноутбук и нашла приглашение из Берлина. — Господин адвокат, составьте пожалуйста письмо, подтверждающее, что я принимаю эту работу, — сказала она, глядя на него с лукавым блеском в глазах. — И… можете добавить как условие от меня, что мне потребуется ещё один пропуск без имени. Сделаем для тебя служебный пропуск, чтобы потом не заморачиваться! Он засмеялся, качая головой. — "Господин адвокат", да? Тати, ты неисправима. Но её слова были как искра. Она возвращала его к тому, от чего он сбежал, но теперь это чувствовалось иначе. Он взял ноутбук, сел за стол, и его пальцы замерли над клавиатурой. Деловая переписка, официальный стиль — он не делал этого годы, но, чёрт возьми, это было как вернуться к старому другу. Не к той жизни в Милане, где он был марионеткой отца, а к чему-то новому, осознанному, его. Он начал писать, и с каждым словом чувствовал, как в нем оживает та часть, которую он похоронил. Не адвокат в костюме, а Лоренцо, который может быть больше, чем кофейня. Он добавил её условие про пропуск, представляя, как они будут в Берлине, среди её команды, среди её хаоса, который он так любил. Когда он закончил, откинулся на стуле, глядя на экран, и понял, что соскучился поэтому — по ясности, по структуре, по чувству, что он может создавать что-то важное. Лоренцо повернулся к Тати, сидящей на диване с её карточками и деньгами, и улыбнулся. — Готово, синьорина детектив. Пропуск для меня заказан. Письмо для твоего Берлина, с пропуском для меня это все или будут еще поручения? Теперь скажи, это всё часть твоего плана захватить мою кофейню и мою жизнь? Знаешь, ты разбудила во мне что-то, чего я не трогал годы. Она засмеялась, её серо-голубые глаза искрились, и он понял, что с ней — с её хаосом, её прошлым, её будущим — он готов на всё. Лоренцо сидел за столом, только что закончив письмо для выставки Тати в Берлине, и чувствовал, как адреналин от деловой переписки всё ещё пульсировал в венах. Тати сидела на их диване — их «ценном предмете мебели», окружённая карточками, деньгами и своим вихрем. Её фраза — «Господин адвокат» — всё ещё звенела в воздухе. Он повернулся к ней, ухмыляясь: Он встал, подошёл к ней и притянул её к себе, чувствуя, как её тепло возвращает его к жизни. Его губы коснулись её шеи, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом новых возможностей. Она засмеялась, отстраняясь чуть-чуть, и её серо-голубые глаза искрились. — Тати, ты не просто нанимаешь меня в свою команду, ты заставляешь меня вспомнить, кем я могу быть, — прошептал он, целуя уголок её губ. — Берлин, выставка, твой павильон… Я в деле. Но только если ты обещаешь не гнать туда на «Бублике» два дня. Лоренцо сидел рядом с ней, его руки всё ещё на её талии, когда она заговорила, и её слова заставили его рассмеяться. — Это неправильно, когда мужчина идёт за женщиной. Должно быть наоборот, — сказала она, и её серо-голубые глаза блестели, но в них была твёрдость, которая ему так нравилась. — Пока у нас с тобой всё так непонятно, пусть будет так, как получается. Он кивнул, чувствуя, как её честность делает их ближе, даже если они оба не знали, куда это их приведёт. — А насчёт гнать… — продолжила она, и её улыбка стала шкодливой. — Зачем? «Бублик», или хочешь, возьмём другую машину, поведёшь ты. — Особых дел в Берлине у тебя нет, поэтому захвати с собой книги. В коллегию адвокатов тебе нужно будет сдавать экзамены. Ты многое позабыл, пока работал в кофейне! Он моргнул, глядя на неё, и засмеялся, качая головой. — Тати, ты серьёзно? Уже записываешь меня на экзамены? Но внутри что-то щёлкнуло. Она видела его не просто как хозяина кофейни, а как того, кем он мог бы стать, и это пугало и волновало одновременно. Он не думал о возвращении к юриспруденции, но её слова были как вызов, и он не хотел его пропустить. Он притянул её к себе, целуя её губы, чувствуя её вкус и её запах — грустные цветы, теперь с привкусом приключений. — «Бублик» или что-то посерьёзнее — мне всё равно, Тати. Я поведу, но только если ты не будешь указывать мне дорогу — сказал он, подмигивая, и его пальцы скользнули по её спине, дразня её кожу. Они смеялись, и он чувствовал, как напряжение последних дней — осколки, её правда, его ревность — отступало. — Хорошо, Тати, — он продолжил, отстраняясь, но всё ещё держа её руку. — Берлин, книги, может, даже экзамены. Но ты знаешь, я еду не ради работы. Я еду ради тебя. Он посмотрел в её глаза, и в них был весь её хаос, который он любил. Лоренцо сидел рядом с ней на их диване, его руки всё ещё на её талии, когда она заговорила снова: — Не надо так растворяться во мне! Я это уже проходила, и знаю, к чему это приводит… Её слова звучали как предупреждение, но с такой заботой, что он не мог не улыбнуться. Её серо-голубые глаза смотрели прямо в него, и он видел в них не только её силу, но и тень прошлого — развод, потери, её путь. — Будь самим собой. А указывать тебе… Нет, этого не будет. Ты сам знаешь, что хорошо. И, если ты действительно мой мужчина, решай для нас двоих. А если нет… Нужно ли тогда это всё? Он замолчал, чувствуя, как её слова оседают в нём. Она не хотела, чтобы он терял себя, и была права — он чуть не шагнул в эту ловушку, готовый ехать в Берлин только ради неё. Но она давала ему выбор, и это делало её ещё дороже. А потом она добавила, с той шкодливой искрой: — И… не я тебя тяну… ты тянешь меня, когда хочешь, чтобы ночь стала нашей… Он засмеялся, притягивая её ближе, и его губы коснулись её шеи, дразня. — О, Тати, ты думаешь, это я тяну? — прошептал он, и его пальцы скользнули по её спине, чувствуя тёплую кожу. Но он посерьёзнел, отстраняясь, чтобы посмотреть в её глаза. — Тати, я слышу тебя. Я не растворяюсь, обещаю. Я еду в Берлин, потому что хочу быть с тобой, но и потому, что, чёрт возьми, мне любопытно. Книги, экзамены, может, даже что-то новое — я подумаю об этом. И если я твой мужчина, а я им себя считаю, я буду решать за нас двоих, но с тобой рядом. Договорились? Он поцеловал её — не жадно, а твёрдо, как обещание, что не повторит ошибок её прошлого. Она была права, ночь — их, и он тянул её к себе, но только потому, что она позволяла. — «Бублик» или другая машина — я поведу, Тати. И в Берлин, и куда угодно. Но ты не указываешь путь, а я не растворяюсь. Идёт? Он улыбнулся, и его руки всё ещё были на ней, чувствуя её запах — грустные цветы, теперь с привкусом свободы. Лоренцо всё ещё обдумывал её вызов и слова о том, чтобы он был собой и решал за них двоих. Она была права, и он принимал это — Берлин будет их общим шагом, но на его условиях. Он решил, что по берлинским пробкам «Бублик» будет удобнее — маленький, юркий, как она. Он поведёт, а она сможет расслабиться, потому что двое суток гонки всё ещё были в её глазах, и он не хотел, чтобы она садилась за руль, пока не отойдёт. — С новой машиной разберёмся позже, — согласился он, когда она сказала, что сейчас в ней нет нужды. Выезд через две недели, и это давало им время подготовиться. Тати уже была в своём вихре, планируя эскизы для выставки, которые будет делать дома. Её серо-голубые глаза загорались, когда она думала о работе. Ему же нужно было найти кого-то, кто подменит его в кофейне на время поездки. Может, Луиджи знает кого-то, или он поговорит с парнем, который помогал прошлым летом. Он справится, потому что хотел быть с ней в Берлине, не отвлекаясь на кофейню. Он закрыл папки на её ноутбуке, выключил свет, и комната утонула в полумраке, только фонари Трастевере пробивались через окно. Их кровать ждала их, и он чувствовал, как соскучился по ней — не только по её телу, но по ней всей, с её хаосом, её лепёшками, её словами, которые заставляли его быть лучше. Лоренцо посмотрел на Тати, сидящую на диване с её карточками и деньгами, и улыбнулся. Она засмеялась, её серо-голубые глаза искрились, и он понял, что с ней — с её хаосом, её прошлым, её будущим — он готов на всё. Завтра они заберут «Бублик», в понедельник поедут к Эрику, а впереди маячил Берлин. Но сейчас — только они, их диван и её вопросы, которые переворачивали его мир. Уходя в кофейню Лоренцо опять не стал будить Тати. Она спала, уютно свернувшись в их кровати. Её белые волосы разметались по подушке, и он не стал её будить — она выглядела слишком спокойной. Он знал, что днём она пронесётся мимо окон кофейни, как вихрь. Так и случилось: она сбегала в магазин, приготовила заготовки для ужина, поработала над эскизами для Берлина и была в своём движении. Он просил её быть в кофейне к трём — они должны были забрать «Бублик» из сервиса. Когда она пришла, кофейня была почти пуста, и за стойкой стоял парнишка, которого Лоренцо присмотрел на подмену на время их поездки в Берлин. Он представил их друг другу, наблюдая за Тати. Она была любезна, улыбалась, но её серо-голубые глаза внимательно изучали парня. Что-то в нём её напрягло, и Лоренцо это заметил, хотя она ничего не сказала. — Тати, что скажешь? — спросил он тихо, пока они шли к выходу. Она только пожала плечами, с той загадочной улыбкой. Он знал, что она скажет позже, когда решит, что именно её насторожило. Они дошли до сервиса в паре кварталов от кофейни. Мастер встретил их, и Лоренцо увидел, что он постарался — «Бублик» выглядел почти как новый. Повреждения были едва заметны, фары заменены, стекло целое. Мастер молча вложил ему в руку десяток осколков, покачал головой и ничего не сказал. Лоренцо почувствовал, как эти кусочки металла жгут ладонь, напоминая о её пути, о войне, о том, что она пережила. Запаску пришлось купить новую, и он расплатился сам, хотя Тати вчера буквально заставила его взять её карточки. — Тати, я запомнил, где что, — сказал он тогда, но всё равно чувствовал себя неловко, когда она настаивала, что это её «подвиги» и ему не надо в этом участвовать. Она терпеть не могла, когда мужчина рядом, а платит она, и он уважал это, хоть и хотел взять часть груза на себя. — С остальным разберёмся постепенно, — сказала она, и он кивнул, зная, что она не сдастся. Они сели в «Бублик», и Лоренцо повёл его домой, чувствуя, как машина снова её — красная, юркая, с её духом. Тати сидела рядом, глядя в окно, и он краем глаза ловил её улыбку. Он припарковал машину у дома и вернулся в кофейню, а она пошла домой — готовить ужин и работать над эскизами. Он знал, что вечером его ждёт её запах — грустные цветы, смешанные с ароматом еды, — и её голос, который, возможно, расскажет, что её напрягло в том парнишке. Вечером Лоренцо вернулся в их квартиру, и запах её ужина — не лепёшек, а чего-то тёплого, домашнего — встретил его у двери. Тати стояла у плиты, с белыми волосами в небрежном пучке, и он не мог не притянуть её к себе, целуя её шею, вдыхая её запах — грустные цветы, теперь с привкусом уюта. Она отмахнулась, смеясь, но он чувствовал, как её тепло возвращает его домой. За ужином она заговорила, и её слова были, как всегда, прямые. — Лоренцо, ты — мой мужчина, и всё, что ты делаешь, правильно по умолчанию. А если неправильно… Я даже не подумаю считаться с тем, что ты мой мужчина! Он хохотнул, качая головой. — Тати, ты неподражаема. Значит, я прав, пока не ошибусь, да? — подмигнул он, но её серьёзность заставила его слушать внимательнее. Она заговорила про парнишку в кофейне, и её серо-голубые глаза были задумчивы. — Его что-то беспокоит… Но я не поняла что. Может, съездим к нему домой? Сможешь придумать предлог? Лоренцо кивнул, задумываясь. Она была права — в парне было что-то странное, и её интуиция, как всегда, была острой. — Хорошо, Тати. Скажу, что нужно обсудить график, заеду к нему завтра. Посмотрим, что там. Он уже прикидывал, как это провернуть, чтобы не спугнуть парня, но её чутьё он не игнорировал. Потом она заговорила про деньги, и он почувствовал, как она доверяет ему. — Мы вчера договорились, что нашими расходами занимаешься ты. Мне и так хватило стрессов. Разберись сам, ок? Он взял её руку, сжимая. — Договорились, Тати. Я разберусь. И я знаю, что тебе нужно — крыша над головой, «Бублик», пара пироженок и я рядом. Он улыбнулся, но её слова о переоценке ценностей зацепили. Она говорила о том, как научилась видеть настоящую цену вещам — крыше, близким, — и он понимал, через что она прошла, чтобы прийти к этому. Она удивила его, когда заговорила про его квартиру. — Ты удивился, что, имея деньги, я живу здесь… А что в ней не так? Это крыша над головой, где есть всё для нормальной жизни. Он посмотрел на неё, и его сердце сжалось от нежности. — Тати, в ней всё так. Особенно с тобой. Она продолжила: — Я купила «Бублик». А зачем мне что-то другое? Он ездит. Удобно паркуется. Что ещё? Он засмеялся, откидываясь на стуле. — Ты опять меня удивила, Тати. Я думал, с твоими деньгами ты захочешь виллу или что-то такое. А ты… ты просто хочешь быть здесь. Со мной. Он встал, обошёл стол и притянул её к себе, целуя её губы, чувствуя, как она расслабляется в его руках. — Ты права, Тати. Крыша, близкие — это главное. И ты — моё главное. Его пальцы скользнули по её спине, и он прошептал: — Я разберусь с твоими карточками. И с парнишкой. И с Берлином. Потому что я твой мужчина. Позже, сидя за столом, всё ещё держа её в объятиях, Лоренцо почувствовал, как её слова о ценностях задели что-то глубже. Он смотрел на неё, маленькую, с белыми волосами и серо-голубыми глазами, и думал о кофейне. Она была его якорем, его протестом против жизни в Милане, но теперь, с Тати рядом, он начал задаваться вопросами. Кофейня — это всё ещё он? Или он перерос её? Он вспомнил её слова о Берлине, об экзаменах в коллегию адвокатов, о том, что он не просто хозяин кофейни. Она видела в нём больше, и это заставляло его копаться в себе. Он сбежал из Милана, из мира костюмов и сделок, потому что ненавидел пустоту той жизни. Но теперь, глядя на Тати, на её силу, на её хаос, он чувствовал, что кофейня становится тесной. Не потому, что он её не любил — она была его домом, его убежищем. Но он был больше, чем эспрессо и пироженки. Он был человеком, который когда-то знал, как вести переговоры, составлять контракты, держать зал в напряжении. Тати разбудила в нём это — не адвоката в костюме, а человека, который может быть чем-то большим, не теряя себя. — Ну что, нужно ехать к Эрику в клинику? — спросила она, и её голос был лёгким, но с тенью тревоги. — Сердце, коктейль из кофе и энергетиков, когда двое суток за рулём к тебе гнала… чтобы не заснуть… «Бублик» травмированный. Всё ему расскажешь? Панические атаки тоже вспомнишь? Лоренцо выдохнул, проводя рукой по волосам, и посмотрел на неё. — Тати, я расскажу Эрику всё, что нужно. Про твои двое суток за рулём, про кофе с энергетиками, про «Бублик» в осколках. И да, про панические атаки тоже. Не потому, что я хочу копаться в твоём прошлом, а потому, что ты мне дорога, и я хочу, чтобы ты была здорова. Чтобы ты не гнала больше двое суток, чтобы не дрожала от фейерверков. Он наклонился ближе, касаясь её щеки, и его губы нашли её — мягко, как обещание. — Но, Тати, ты сама решишь, что ему говорить. Я буду рядом, поддержу, но это твоя история. Я только твой мужчина, который хочет, чтобы ты могла дышать спокойно. Он улыбнулся, пытаясь разрядить момент, но его глаза были серьёзны. — И знаешь, Эрик — он надёжный. Ты сама сказала. Он поможет. А я… я просто буду держать тебя за руку. Или за талию, если разрешишь. Он улыбнулся, чувствуя её запах — грустные цветы, теперь с привкусом надежды. Они допили вино, и он знал, что она думает о завтра, о Эрике, о том, как открыть ему то, что пережила — войну, потери, её путь к нему. Он уже договорился с парнишкой из кофейни, чтобы тот подменил его завтра, хотя её сомнения о нём всё ещё крутились у него в голове. Сегодня он проверит его, как она просила, а через две недели — Берлин. Но сейчас Лоренцо смотрел на неё и чувствовал, как кофейня, его якорь, начинает казаться не конечной точкой, а началом. Тати разбудила в нём желание быть больше — не для статуса, не для Милана, а для себя и для неё. Он не знал, как это будет — экзамены, новое дело, Берлин, — но с ней рядом он был готов попробовать. Потому что она была его хаосом, его домом, его будущим.