Бандитский Петербург

Питерская осень. Серая и холодная. Деревья - голые ветки, вся желтая листва уже превратилась в месиво из грязи и дождевой воды под корнями.    Льет как из ведра уже который день подряд. Даня стоит под козырьком подъезда, где жил, родился и там же и мечтал умереть, в своей спальне, где окна смотрели на солнечную сторону. Он курит, на нем тяжелое серое пальто, импортное. Воздух весь промозглый и сырой, весь Даня будто пропитался этой сыростью, сигарета тянется с каждой затяжкой все сложнее. Ебаный Питер. Он нервно дрыгает ногой, обутую в потертые адидасы с синими полосками. Ждет. А ждать он не любит.    Руслан приходит много позже, когда и вторая и третья сигареты бесполезными бычками лежат на земле. Лицо в синяках, свежий фингал под глазом, желтеющий синяк на скуле, стесанная кожа на щеке и лбу. Верная черная олимпийка с тремя полосками в руке, рукава драной футболки не скрывают зажившие шрамы от иголок, отвратительно фиолетовых и болезненно желтых пятен, не скрывают свежий укол, с которого тянется засохшая струйка крови.    — Ну, и что на этот раз? — Даня даже не морщиться, лицо-камень, молча затягивается, осматривая Руслана с ног до головы.    — Ден, сучка, дозу зажал, — хмыкает Руслан, шмыгает носом, кривая ухмылка на губах, утирает ломано выступившие капли на губах, они все в кровь искусаны, - объяснил ему, что к чему.    Объяснять Руслан умел, иногда даже лучше, чем Даня. Ну, поняли, пиздов раздавать он мог красиво. Правда, увлекался часто и урок превращался в мокруху, беспощадную и бессмысленную. Дане иногда хотелось посадить его на поводок и спускать с него только когда понадобиться.    — И где теперь Денчик? — Кашин морщиться, впервые за всю беседу роняя равнодушное выражение со своего лица. Сейчас ему меньше всего хотелось разбираться с проебами Русланчика.    — За "Зенитом" в мусорке, — отвечает, глаза отводит, а рукой тянется в карман спортивок, доставая смятый пакет с коричневатого цвета зернистым порошком. И надо было ради хмурого не лучшего качества человека гробить? Пакет Дане в руки сует. Себе чуть-чуть взял, остальное ему. На продажу.    А "Зенитом" они называли кафешку, что пряталась в углублении одного из Питерских дворов. Сияла незаметным синим неоном, который видно хорошо было только ночью. Кафешку эту Даня честно, ну вот совсем честно, в наследство принял от отца. Когда тот не пришел домой года три назад, оставив дома морозный запах своей кожаной куртки, Даня искать его не пошел. Он только залез в ящик отцовского стола, где лежали ключи от сейфа. Батя ведь так ему и говорил, домой не приду, сейф твой и все что там лежит, и делай с этим, что хочешь.  Помимо пачки наличных там нашлись документы на ту самую кафешку, типа по закону все, и старый добрый "Стечкин".    Даня кивает, принимая во внимания то, что ему сказал Руслан. Смотрит на него, тот дрожит, как лист осиновый, от отходняка ли, или от того, что все олимпос свой не додумается надеть, хрен его поймет. Но смотреть на это ему решительно надоело. Он куртку дергает из его руки, тот отпускает, и на плечи ему сам накидывает, как нерадивому детю рукава натягивает, и застегивает по самое горло.    — Поехали, — бросает он ему, направляясь к "Волге", припаркованной у тротуара.  — Куда? — Руслан, офигевший от таких жестов, не сразу понимает, куда и зачем его зовут вообще.  — Дела решать, — Даня хлопает по карманам, проверяя наличие пистолета, затем падает на переднее сидение, — мы если хвосты оставим, дружбаны твоего Денчика припрутся.   Руслан кивает, запрыгивая на соседнее сидение, ноги закидывая на приборку, окно свое приоткрывая.  — Сижка есть? — спрашивает.  Даня молча сует ему пачку кэмэла. Руслан одну берет, закуривает и локоть кладет на дверь. Носом опять шмыгает.    Даня дает по газам, а Руслан курит в окошко, мелкий дождь капает ему на лицо. Руки его все еще потрясывает, но с каждой затяжкой будто бы отпускает.    Даня знает, что Руслана он никогда не бросит и Руслан это, сука, знает и пользуется.