"Объект S-17"

Сон Шэдоу был тяжёлым и бездонным, как погружение в смолу. Не сон, а отключка, в которой не было ни сновидений, ни покоя — лишь полное истощение. Поэтому, когда в стекло водительской двери раздался настойчивый, дробный стук, он проваливался обратно к сознанию медленно и мучительно, словно всплывая со дна ледяного океана. Сперва пришло осознание боли — всё тело ныло, спина затекла в неудобной позе, а голова раскалывалась. Потом — осознание места. Машина. Больница. Соник. Он застонал, не открывая глаз, и попытался отогнать назойливый звук. Но стук повторился, уже громче, на грани между беспокойством и нетерпением. С трудом приподняв веки, он увидел за запотевшим стеклом два расплывчатых силуэта. Один — низкий, с двумя знакомыми остроконечными силуэтами, другой — повыше, с розовыми шипами. Тейлз и Эми. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Новость нашла их. Как — было неважно. Руж? Слухи? Шестое чувство Эми? Это не имело значения. С подавляющим усилием он нажал на кнопку, опуская стекло. Холодный утренний воздух ворвался в салон, заставив его вздрогнуть. — Что? — его голос прозвучал хрипло и грубо, садня горло. Он протёр глаза тыльной стороной ладони, пытаясь стереть с них пелену сна и усталости. — Шэдоу! Мы тебя везде искали! — выпалила Эми, её глаза были полны слёз и паники. — Нам сказали, что вы с Соником ночью приехали на больницу! Что случилось?! Тейлз стоял чуть позади, его большие голубые глаза с беспокойством скользили по измождённому лицу Шэдоу, по его помятой футболке, по самой машине, стоящей тут как брошенная игрушка. Он молчал, но его напряжённая поза говорила громче любых слов. Шэдоу откинул голову на подголовник, глядя в потолок. Говорить было невыносимой пыткой. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя, как занозу. — С Соником... — он сделал паузу, сглотнув. — У него случилась паническая атака. Сильная. Он... не мог дышать. Потерял сознание. Он не смотрел на них, не мог вынести их взглядов — ни полного ужаса взгляда Эми, нитихого осмысления Тейлза. — Поэтому мы здесь, — он закончил коротко, снова закрыв глаза, давая понять, что обсуждение окончено. Эми, не найдя ответа в его уклончивом тоне, сделала шаг вперёд, её пальцы вцепились в дверцу машины. — А сейчас? — её голос дрожал, в нём слышались слёзы. — С ним сейчас всё хорошо? Шэдоу не открывал глаз, словно пытаясь отгородиться от её натиска. — Спит, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Выздоравливает. В его голосе не было ни капли утешения. Только констатация факта, выжатая из него усталостью. Это не успокоило Эми, а лишь подлило масла в огонь её тревоги. — Ты... ты к нему заходил? — спросила она, и в её вопросе слышалась надежда, что хоть кто-то находится рядом с Соником, держит его за руку, следит, чтобы ему было не страшно. Шэдоу на мгновение замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях. Это был самый болезненный вопрос. Он медленно, с трудом, покачал головой, всё так же не глядя на них. — Нет, — его голос прозвучал приглушённо и плоско. — Не пускают. Слова Шэдоу повисли в воздухе, а затем обрушились на Эми всей своей тяжестью. Её лицо исказилось от новой волны отчаяния. — Не пускают? — она прошептала, а затем её голос сорвался в рыдания. — Как это... как это вообще произошло? Кто посмел его так довести? Я... я этого так не оставлю! Она сжала кулаки, слёзы ручьями текли по её щекам. В её глазах плескалась не только боль, но и ярость, которую она не знает, на кого направить гнев. Тейлз, сам бледный и еле державшийся, тут же обнял её за плечи, пытаясь удержать на месте. Его собственные хвосты беспокойно подрагивали, а в глазах читалась растерянность и глубокая тревога. Он был ещё ребёнком, и на его плечи ложилось слишком много. — Эми, успокойся... — тихо сказал он, но его голос дрожал. — Врачи знают, что делают. Не нужно им мешать. Но Эми уже не слушала. Она вырвалась из его объятий, её взгляд был полон решимости. — Я должна его видеть! — объявила она, вытирая лицо тыльной стороной ладони, но слёзы продолжали катиться. — Я должна убедиться, что он дышит, что с ним всё в порядке! Даже если меня не пустят, я найду способ! Я загляну в окно! Я пролезу через вентиляцию! С этими словами она резко развернулась и побежала к больничным дверям, её иглы колыхались от быстрого движения. — Эми, подожди! — Тейлз бросил взгляд на Шэдоу, который сидел, не двигаясь, словно высеченный из камня, а затем ринулся за ней. Он не знал, что сможет сделать, но он должен был попытаться её остановить. Или, по крайней мере, быть рядом, чтобы её порыв не привёл к ещё большим проблемам. Шэдоу остался сидеть в машине, слушая, как их шаги затихают вдали. Он снова закрыл глаза. В его усталости не было места даже для облегчения от того, что они ушли. Двери больничного отделения распахнулись перед Эми с гулким, пугающим звуком. Воздух внутри был стерильным и холодным, пахло антисептиком и чем-то неуловимо горьким — запахом страха и болезней. Её решимость, такая яркая снаружи, на мгновение пошатнулась, столкнувшись с этой безликой, белой реальностью. Она, не медля, подбежала к стойку дежурной медсестры. —Соник! Где он? Ёж Соник, его привезли сегодня ночью! — слова вылетали пулемётной очередью, её голос дрожал. Медсестра, женщина бельчиха с усталым взглядом, подняла на неё глаза. Она видела таких родственников тысячи раз — испуганных, растерянных, с глазами, полными слёз. —Палата 314, — сказала она ровным, профессиональным тоном, — но посещения запрещены. Пациент в состоянии медикаментозного сна. — Пожалуйста! — Эми вцепилась пальцами в стойку, её костяшки побелели. — Я всего на минутку! Я должна просто... увидеть его. Убедиться, что он дышит. Я не буду шуметь, я не буду прикасаться к нему , я обещаю! Из соседнего кабинета вышел тот самый врач, что разговаривал с Шэдоу. Он выглядел измотанным. — Мисс Роуз, — он произнёс её имя, и Эми удивилась, что он его знает.(конечно знает, вы ведь защищаете их от Эггмана) — Он спит. Глубоко. Мы не можем его будить. — Я не буду его будить! — она сложила ладони перед грудью, как в молитве. Слёзы снова навернулись на глаза. — Пожалуйста. Пять минут. Одна минута! Я не могу просто ждать, не зная... не видя... Врач устало вздохнул, снял очки и протёр переносицу. Он посмотрел на её дрожащие плечи, а затем перевёл взгляд на Тейлза, который стоял поодаль, беспомощно теребя свой хвост. — Пять минут, — наконец, сдался он. — Только вы. И тихо. Никаких разговоров, никаких прикосновений. Он должен отдыхать. — Спасибо! Огромное спасибо! — Эми едва не подпрыгнула от облегчения,хлопая в ладоши. — Я подожду здесь, — тихо сказал Тейлз, стараясь казаться спокойным и взрослым, хотя его собственное сердце колотилось где-то в горле. Врач кивнул и повёл Эми по длинному, бесконечному коридору. Каждый её шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Он остановился у одной из одинаковых белых дверей с цифрой «314». — Пять минут, — он напомнил, уже более строго, и отошёл, оставив её одну перед деревянной преградой, за которой лежала её вселенная. Эми глубоко вдохнула, словно собираясь нырнуть в воду, и осторожно нажала на ручку. Палата была погружена в полумрак. Шторы были задернуты, пропуская лишь тонкие полосы утреннего света, которые падали на пол и на кровать. Воздух был наполнен тихим, ровным жужжанием мониторов, отображающих зелёные кривые линии сердцебиения и цифры, которые ничего не говорили Эми, но казались успокаивающе стабильными. И тогда она увидела его. Соник лежал на белых простынях, казавшихся слишком грубыми для его всегда подвижного тела. Его обычно яркие иглы казались потускневшими, безжизненно раскинувшимися на подушке. Лицо было бледным, почти прозрачным, с тёмными кругами под глазами, будто его истощила не просто болезнь, а какая-то внутренняя, невидимая битва. На его лице не было привычной ухмылки или даже выражения мирного сна. Оно было просто... пустым. К его руке были подключены капельницы, и тонкая трубка кислородной маски лежала у его носа, слегка запотевая от тихого, ровного дыхания. Эми замерла на пороге, её рука непроизвольно поднялась ко рту, чтобы заглушить рыдание. Он выглядел таким маленьким. Таким хрупким. Это был не тот Соник, что носился как ураган, смеялся до слёз и никогда не сдавался. Это была лишь тень, бледное напоминание о её герое. Она неслышно подошла ближе, соблюдая обещание не прикасаться, но её пальцы сами собой тянулись к нему, жаждая ощутить тепло, убедиться, что он жив. Она остановилась в сантиметре от его руки, лежащей на одеяле. «Что с тобой случилось?» — пронеслось в её голове. «Что могло так тебя сломать?» Она смотрела, как его грудь медленно поднимается и опускается, слушала монотонный, убаюкивающий писк кардиомонитора. Она хотела крикнуть, разбудить его, обнять так крепко, чтобы все монстры разбежались. Но она могла только стоять и смотреть, чувствуя, как её сердце разрывается на части от беспомощности и любви. — Мы все здесь, Соник, — прошептала она так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Мы ждём, когда ты очнëшься. Пять минут истекли мгновенно. Дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо врача. Он не говорил ни слова, просто смотрел на неё. Эми кивнула, с трудом отрывая взгляд от спящего друга. --- Дни слились в однообразную, тревожную череду. Больница стала центром их вселенной, точкой, вокруг которой вращались их жизни. Каждый из них находил свой способ быть рядом. Тейлз приходил каждый день, ровно в полдень. Он не всегда заходил в палату, иногда он просто сидел в коридоре, склонившись над своим планшетом, пытаясь отвлечься модернизацией схем или поиском медицинских статей о посттравматическом восстановлении. Но когда он заходил, он приносил с собой тихую, технологичную надежду. Он мог часами сидеть у кровати, рассказывая Сонику о своих последних изобретениях, о погоде за окном, о том, как Эми испекла новый торт и чуть не подожгла кухню. Его голос был ровным и спокойным, попыткой создать островок в море неопределенности. Он верил, что подсознание Соника может слышать его и что знакомые, мирные темы могут быть якорем. Эми была самым частым гостем. Она приходила с рассветом и уходила с закатом, принося с собой охапки цветов, домашнее печенье, которое никто не ел, и яркие рисунки, которые она развешивала на стерильных белых стенах. Она читала ему вслух его любимые комиксы, гладила его руку, не боясь нарушить правила, и без устали говорила с ним, наполняя палату потоком любви и упрямой веры. Её визиты были полны действия — она поправляла ему подушку, меняла воду в вазе, без конца спрашивала медсестёр о малейших изменениях. Для неё бездействие было невыносимо, и она боролась с болезнью Соника так же яростно, как сражалась с роботами Эггмана. Наклз наведывался реже, но его визиты были от этого не менее весомыми. Он приходил ненадолго, молча стоял в дверях, скрестив руки на груди, его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным. Он не знал, что говорить, поэтому часто просто приносил какой-нибудь странный, но красивый артефакт с Острова Ангела— отполированный камень, редкий цветок — и клал его на тумбочку. Это был его способ сказать: «Я здесь. Я помню о тебе. Держись». Иногда он ворчал что-то вроде: «Собирайся уже, без тебя скучно. И все ходят как серые тучи», — и быстро уходил. Руж появлялась неожиданно, как призрак. То она сидела на подоконнике палаты, когда все уходили, наблюдая за Соником с невыразимой грустью в глазах. То возникала в коридоре с дорогим кофе для Эми или каким-нибудь деталем для изобретения Тейлза. Её помощь была практичной и без лишних слов. Но её главной мишенью стал Шэдоу. Она нашла его на крыше небоскрёба, откуда было видно больничное крыло. Он стоял там, не двигаясь, часами, его тёмный силуэт был одиноким и незыблемым на фоне городского горизонта. — Опять стоишь тут, как памятник собственному упрямству? — её голос прозвучал прямо за его спиной. Шэдоу не обернулся. — Оставь меня, Руж. — Он просыпается, — сказала она, подходя ближе. — Ненадолго. Врачи говорят, что скоро он придёт в себя окончательно. Он будет искать тебя. Шэдоу сжал кулаки. Он знал. Он знал каждый шаг их друзей, каждое их посещение. Он знал, что Соник начал шевелить пальцами, что его дыхание стало глубже. Он знал всё, но не мог переступить порог той палаты. — Он не должен меня видеть, — прошипел он. — Не сейчас. Не после... — После чего? — Руж встала рядом, её взгляд был острым, как бритва. — Что случилось между вами, Шэдоу? Мы все видим, что ты с ним что-то сделал. Или что-то не сделал. Вы же... — она запнулась, подбирая слово, которое никогда не использовала в их адрес, — любите друг друга. Что могло быть настолько ужасным, что ты бросаешь его в таком состоянии? — Ты ничего не понимаешь! — его голос прозвучал резко, с редкой для него потерей контроля. В нём слышалась не злость, а отчаяние. — Ты не знаешь, что я... что он увидел... — Тогда объясни! — настаивала она. — Или пойди и объясни ему! Сидеть здесь и гнить от чувства вины — самый трусливый выход! Но её слова разбивались о каменную стену его молчания. Он отказывался. Отказывался говорить, отказывался идти. Его вина была тем якорем, что держал его на расстоянии. Он был тем, кто принёс ту правду, что разрушила Соника. Как он посмотрит ему в глаза? Что он скажет? Руж, в конце концов, сдалась. Она покачала головой, в её взгляде читалось разочарование и капля жалости. — Хорошо. Сиди тут со своей гордостью и болью. Но когда он окончательно проснётся и спросит, где ты, помни — это был твой выбор. Она развернулась и ушла, оставив его одного на ветру. Рано на рассвете Эми пришла затемно. Тихий скрип двери, шепот с дежурной медсестрой, и вот она уже сидела на своём привычном месте у кровати, взяв руку Соника в свои. Усталость затуманивала её сознание — бессонные ночи, постоянное напряжение и беспрерывный поток слёз сделали своё дело. Она просто хотела посидеть с ним немного, почувствовать его тепло, но тяжёлые веки сами собой сомкнулись, и она погрузилась в беспокойный, поверхностный сон, её голова опустилась на край матраса. Сначала в сознании Соника не было ничего. Лишь густой, непроглядный туман, в котором тонули обрывки кошмаров — боль, страх, беспомощность. Потом туман начал медленно рассеиваться, уступая место смутным ощущениям. Белизна потолка. Давящая тишина, нарушаемая ритмичным пиканьем. Тяжёлая, ватная слабость во всём теле. Он медленно моргнул. Глаза застилала пелена, мир был размытым и лишённым смысла. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, будто его залили свинцом. Ещё одно усилие. Он повернул голову набок, и взгляд его, мутный и несфокусированный, упал на розовые иглы, растрепавшиеся на белой простыне. «Эми...» — мысль пронеслась тихо и беззвучно. С огромным трудом, будто двигая гору, он поднял свою свободную руку — ту, что не была опутана трубками. Движение было медленным, неуверенным. Он дотянулся до её головы и коснулся ладонью её иголок. Прикосновение было слабым, едва ощутимым, похожим на дуновение ветерка. Но для Эми, чутко спавшей в ожидании любого знака, этого было достаточно. Она вздрогнула и тут же открыла глаза. Первое, что она увидела — его руку на своей голове. Второе — его полуоткрытые, зелёные глаза, смотрящие на неё из глубины болезни. Секунда ошеломлённой тишины — и затем её лицо исказилось от нахлынувших эмоций. Слёзы снова хлынули рекой. — Соник! — её крик был сдавленным, полным невероятного облегчения. Она бросилась к нему, осторожно, но крепко обвивая его шею руками, и разрыдалась, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты проснулся... Ты наконец проснулся! Я так испугалась... Мы все так испугались! Её тело тряслось от рыданий, слова путались и тонули в слёзах. Она повторяла одно и то же, сжимая его в объятиях, будто боясь, что он снова исчезнет. Соник медленно, всё ещё не до конца понимая, что происходит, обнял её в ответ. Его объятие было слабым, но тёплым. — Эй... — его голос прозвучал хрипло и тихо, словно ржавый механизм. — Всё... в порядке, Эми. В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянули Тейлз и Наклз пришедшие к своему обычному времени. Увидев плачущую Эми и бодрствующего, хоть и измождённого, Соника, они застыли на пороге. — С-Соник? — прошептал Тейлз, и его большие голубые глаза тут же наполнились слезами. Он, не помня себя, подбежал к кровати и обнял Соника с другой стороны, тихо всхлипывая. — Эй, малыш... — Соник с трудом поднял руку и привычным жестом потрепал Тейлза за ухом, как делал это всегда, когда лисёнок расстраивался. — Не реви... Всё хорошо. Наклз стоял поодаль, скрестив руки, но его суровое выражение смягчилось, а в уголках глаз блеснула непрошенная влага. Он кивнул Сонику. Через несколько минут первоначальная буря эмоций немного улеглась. Эми, утирая слёзы, улыбалась сквозь них. Тейлз, всхлипывая, пытался рассказать, что происходило за эти дни. В палате воцарилась атмосфера хрупкого, но настоящего счастья. Именно тогда Соник, медленно переводя взгляд с одного радостного лица на другое, задал вопрос, который висел в воздухе с момента его пробуждения. Его голос был всё ещё слабым, но в нём прозвучала тревога. — А где... Шэдоу? Радостные улыбки на лицах друзей на мгновение померкли. Тейлз потупил взгляд, Эми нервно переплела пальцы. Наклз хмуро смотрел в пол. Тишину нарушила Руж, появившаяся в дверях с утренним кофе. Она услышала вопрос. Её взгляд встретился с вопрошающим взглядом Соника. — Его здесь нет, — сказала она прямо, без обиняков. В её голосе не было осуждения, лишь констатация горького факта. — Он... не смог прийти. Вопрос, который все боялись задать, висел в воздухе, отравляя радость от пробуждения. Эми, не в силах больше терпеть, первой нарушила молчание. Её голос дрожал от попытки сдержать новые слёзы. — Соник... что случилось? — она смотрела на него, умоляя понять. — В тот вечер... вы с Шэдоу были вместе. А потом... это. И он... он даже не пришёл. Он стоит снаружи, и не заходит. Почему? Тейлз кивнул, его большие глаза выражали не только любопытство, но и глубокую тревогу. — Мы не хотим лезть в ваши отношения, но... мы волнуемся за вас обоих. Шэдоу бы так не поступил без причины. — Да, — хрипло добавил Наклз, скрестив руки. — Он упрямый идиот, но не бессердечный. Что ты сделал, что он тебя бросил? Руж, прислонившись к косяку двери, лишь подняла бровь, подтверждая их слова. Её взгляд говорил: «Давай, Блу. Расскажи. Мы все знаем, что причина есть». Соник закрыл глаза. Слабая улыбка, с которой он их успокаивал, исчезла, сменившись гримасой усталой боли. Он выглядел внезапно постаревшим, будто груз всех этих лет впервые по-настоящему навалился на него. — Я... я нашёл кое-что, — начал он медленно, голос был тихим и хриплым. — Нашёл то, что он от меня прятал. Кажется несколько дней что-ли. Он сделал паузу, собираясь с силами, глотая ком в горле. — Вы знаете, что я не помню своего детства. Ничего. Только... обрывки. Кошмары. Я всегда думал, что это просто дурные сны. Он открыл глаза, и в них был такой открытый, сырой ужас, что Эми невольно схватилась за сердце. — Это были не сны. Это были воспоминания. И тогда он начал рассказывать. Медленно, с трудом подбирая слова, он описал то, что увидел на экране. Не техническими терминами, а образами, которые врезались в его память навсегда. — Была... комната. Вся из металла. И... стеклянная камера. А в ней... маленький ёжик. Очень испуганный. — Его голос дрогнул, и он посмотрел на свои руки, как бы видя на них невидимые ремни. — Это был я. Он рассказал про тесты. Про боль, которую причиняли сознательно, чтобы «протестировать болевой порог». Про бесконечные круги по тренажёру, пока ноги не подкашивались и сознание не отключалось от изнеможения. Про уколы, после которых всё тело горело огнём, но скорость... скорость росла. — Они называли это «Проект Скорость», — прошептал он. — А меня... «Объект S-17». Тишина в палате стала абсолютной. Даже мониторы казались приглушёнными. Тейлз смотрел на него с леденящим душу ужасом, медленно осознавая, что его лучший друг, источник всего его вдохновения, был рождён в аду. Эми плакала беззвучно, слёзы текли по её щекам ручьями. Даже Наклз стоял, окаменев, его кулаки были сжаты так, что трещали суставы. — А потом... — голос Соника сорвался, и он сглотнул, пытаясь выдавить из себя последнее, самое ужасное. — Я нашёл видео. «Крайние меры». Они... они били меня током. Чтобы посмотреть, как моя скорость отреагирует на стресс. Я... я видел, как это маленькое тело бьётся в конвульсиях на столе. И слышал, как кто-то спокойно говорил: «Показатели растут». Он замолчал, закрыв лицо руками, его плечи тряслись. — Я всё понял. И... меня просто разорвало изнутри. Воздух перестал поступать. Я не мог дышать... Я думал, что умираю. А потом... ничего. Он опустил руки и посмотрел на друзей, его глаза были полны не только своей боли, но и понимания вины Шэдоу. — Он не бросил меня. Он... спасал меня. От этой правды. Он знал. Нашёл эти файлы и пытался уничтожить их, чтобы я никогда не узнал.(что за чушь я тут написала, аа ладно) А я... я нашёл их и... — он снова сглотнул, — и сломался. Он винит себя. Он думает, что это он во всём виноват. Поэтому он не может прийти. Он не может смотреть мне в глаза, потому что это он принёс этот ужас в наш дом. Он не бросил меня, ребята. Он... просто слишком сильно винит себя за то, что не смог меня защитить. Даже от прошлого. У Руж почему то лицо не вы выражало ничего. Её лицо стало гримассой ярости и гнева. Она резко, почти грубо, оттолкнулась от дверного косяка. Её крылья непроизвольно расправились на мгновение, с силой взметнув воздух. Она не смотрела ни на кого — ни на плачущую Эми, ни на бледного Тейлза, ни на самого Соника. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ярость, которая кипела в ней, смесь отвращения к тому, что она услышала, и бешенства на того, кто усугублял эту трагедию своим упрямством. Она ничего не сказала. Просто развернулась и вышла. Её каблуки отбивали резкий, гневный стук по больничному линолеуму, который эхом разносился по пустынному коридору. Этот звук был громче любого крика. Она знала, где его искать. Не на крыше — сейчас ему было не до возвышенной позы. Он был в своём последнем убежище — в машине, на парковке. Там, где он мог спрятаться, как раненый зверь. Дверь автомобиля с грохотом отъехала в сторону, прежде чем он успел её заблокировать. — Вылезай, — её голос прозвучал не как приглашение, а как ультиматум, низкий и звенящий от сдержанной ярости. Шэдоу, сидевший в полумраке с пустым взгляом, медленно повернул к ней голову. В его глазах не было ни удивления, ни интереса — лишь всепоглощающая усталость и та самая вина, что разъедала его изнутри. — Руж... уходи. — Заткнись и слушай! — она вцепилась в край двери, её пальцы побелели. Она наклонилась, её лицо оказалось в сантиметрах от его, и в её глазах пылал огонь. — Я только что выслушала там историю, от которой меня до сих пор трясёт. И знаешь что? Я не буду тебя жалеть. Не буду. Она говорила резко, отрывисто, словно выплёскивая на него ушат ледяной воды. — Ты хочешь знать, в чём твоя вина? Не в том, что это случилось с ним! Не в том, что он это узнал! — она ударила ладонью по крыше машины, и та глухо прогнулась. — Твоя вина, единственная твоя чёртова вина, в том, что ты не сжёг этот проклятый накопитель сразу, как нашёл! Что ты таскал его с собой, как какой-то больной трофей! Ты дал шанс этому ужасу вырваться наруху! Вот за что ты должен себя винить! Не за прошлое, которое ты не мог изменить, а за свою собственную, идиотскую, непростительную оплошность! Она почти кричала сейчас, её голос срывался, но в нём не было злобы. Была ярость отчаяния, попытка достучаться до него через стену его самобичевания. — А теперь слушай сюда, и вникни раз и навсегда, потому что я не буду повторять! — она ткнула пальцем в сторону больницы. — Там лежит тот, кого ты, как уверяешь, любишь. Он только что очнулся после психологического срыва, вызванного осознанием того, что его детство было адом. И знаешь, что он сделал, едва придя в себя? Он не спрашивал, что случилось. Он не жаловался на боль. Первое, что он спросил, вытащив себя из того кошмара, был вопрос: «Где Шэдоу?». Шэдоу замер. Его дыхание прервалось. — Он ждёт тебя, ты, слепой, самовлюблённый идиот! — продолжила она, уже почти рыдая от злости и бессилия. — Он не боится тебя, не винит тебя! Ему нужен ты! Сейчас! Прямо сейчас, когда он более уязвим, чем когда-либо! А ты что делаешь? Сидишь тут и упиваешься своей виной, как дешёвым вином! Ты думаешь, это делает тебя благородным? Нет! Это делает тебя трусом! Трусом, который боится посмотреть в глаза тому, кого он подвёл, и признать: «Да, я облажался. Но я здесь. Я с тобой». Она отступила на шаг, её грудь тяжело вздымалась. — Так что давай, выбирай. Или ты продолжаешь тут сидеть и гнить, предавая его своим отсутствием во второй раз. Или ты поднимаешь свою чёртову задницу, заходишь туда и делаешь то, что должен был сделать с самого начала — быть рядом с ним. Несмотря ни на что. Гневный стук каблуков Руж по больничному линолеуму был таким же резким и громким на обратном пути, как и когда она уходила. Это был не просто звук — это был ритм её ярости, отчаяния и выплеснутой наружу боли. Каждый удар подошвы о пол был словно выстрел, отголосок тех слов, что она вогнала в неподвижную фигуру Шэдоу. Она не зашла в палату 314, она ворвалась. Дверь отлетела назад, ударившись о стопор, и с грохотом затворилась за ней. Она не смотрела ни на кого. Её взгляд, горящий и остекленевший, был устремлён в пустоту где-то у стены напротив. Эми, Тейлз и Наклз вздрогнули от её появления. Они видели, как она ушла, и по её позе, по напряжённой спине, было ясно — куда и зачем. Теперь они смотрели на неё, затаив дыхание, ожидая слов, отчёта, чего угодно. Но Руж ничего не сказала. Она прошла через всю палату и резко, почти с силой, плюхнулась на пустой стул в углу, рядом с окном. Её движения были отрывистыми, механическими. Она скрестила ноги, затем резко перекрестила их наоборот. Её руки сжали подлокотники так, что тонкий пластик затрещал под давлением. Вся её поза была одним сплошным напряжённым мускулом. Она сидела, уставившись в окно, но было очевидно, что она не видела перед собой ничего. Она дышала чуть глубже и реже, чем обычно, её крылья были неестественно плотно прижаты к спине, будто она с огромным усилием сдерживала порыв расправить их и взлететь, чтобы выпустить пар. От неё буквально исходили волны сдержанной энергии. Она была похожа на заряженный конденсатор, на мину с часовым механизмом, тикающую в углу тихой больничной палаты. Казалось, ещё одно неверное слово — и она взорвётся, разнеся в щепки эту хрупкую, только что восстановившуюся атмосферу.