Запечатано Нитью

Полуувядших лилий аромат Мои мечтанья лёгкие туманит. Мне лилии о смерти говорят, О времени, когда меня не станет. Мир — успокоенной душе моей. Ничто её не радует, не ранит. Не забывай моих последних дней, Пойми меня, когда меня не станет. Я знаю, друг, дорога не длинна, И скоро тело бедное устанет. Но ведаю: любовь, как смерть, сильна. Люби меня, когда меня не станет. Мне чудится таинственный обет… И, ведаю, он сердца не обманет, — Забвения тебе в разлуке нет! Иди за мной, когда меня не станет. Зинаида Гиппиус. Стихи. 1895 г.

Глава 9. Белые лепестки лилий

Как часто в своей жизни человек действительно проходит через путь исцеления? Ведь чтобы прийти к освобождению, нужно отпустить боль, которая существует вместе с воспоминанием. Но это совсем не значит, что нужно забывать. Смысл исцеления состоит не в том, чтобы оставить эту болезненную связь, ведущую ниточками к тому, что нам было дорого, а в том, чтобы научиться сохранить эту часть себя без постоянной кровоточащей раны. Память боли — это данность, которая живёт в сердце не для вечных скитаний и мучений, ускоряя и сжимая его ритмы, а для того, чтобы найти смысл в своей слабости, принятие в своих горестях. И в конце концов, пройдя через тернистые заросли исцеления своей души, вы увидите на своих руках зажившие шрамы, а перед глазами будет сиять вспыхивающий рассвет, ознаменующий вашу победу.

***

William Maytook - In the Narnia's Forests Посевные поля покрывались тонким слоем белых хлопьев, падающих с небесной выси. Снежинки падали тихо и совсем не спеша ложились друг к другу, создавая огромное покрывало на многие дорожки вперёд, рисуясь узорами по замысловатым тропинкам. Зима в этом году началась намного раньше, чем предсказывал солнечный календарь из года в год. Даже деревья не успели стряхнуть с себя позднюю краску осени. Но тем не менее в лесу царила особенная сумеречная сказка, укрытая под белоснежной пеленой. На снегу можно было разглядеть следы лисицы, которая пробегала совсем недавно, выискивая свою нору, а совсем недалеко от них — отпечатки заячьих лап, заприметивших рыжий дух. По веткам время от времени прыгали белки, перебирая своими когтями по твёрдой кроне, забираясь на верхушку хвойных деревьев. В общем, лес уходил в ранний зимний сон вместе со своими жителями; казалось, что даже местные духи, которыми пугали детей, чтобы те не убегали в чащу, тоже спрятали носы в свои укромные места подальше от наступающих морозов. Только вот один лесничий дом, как всегда, жил своей тёплой жизнью изнутри, откуда по привычке шёл сладкий запах, манящий пройти внутрь. Внутри, на мягком кресле-качалке сидел его хозяин и держал в одной руке травяной отвар, другой листал книгу в кожаном переплёте с пожелтевшими от времени страницами. На обложке были выведены заглавия на древнем санскрите, но почерневшая обложка скрыла за собой смысл строк, унося их куда-то в события минувших дней. Пальцы то и дело перелистывали страницу за страницей, словно блуждая по карте времени. Внутри были расписаны рецепты отваров, разного рода заклинания и ритуалы. А с недавних пор там появилось ещё одно сопровождение рисунками с тех свитков, откуда были взяты. Блуждая над выученными наизусть письменами, в памяти всплывали события того, как книга попала в хозяйские руки. Как гласит легенда, давным-давно на этих землях жила талантливая семья целителей, прибывшая с далёких краёв со своим сыном. Местные жители того времени рассказывали своим потомкам, как ходили к ним со своими бедами: у кого скотина потерялась, чей-то ребёнок захворал и то и дело, что плакал, а кто-то мог съесть диких ягод и покрыться бородавками. И каждый житель знал, что найдёт помощь в уютной сторожке в чаще леса. Только вот случился тогда пожар, и охватил он тогда каждый красный клён, что был вручную высажен хозяйкой леса, который она оберегала и брала от него силу земли. Но огонь был сильнее, и вспыхнули деревья каждой веточкой, что упорно была выращена в течение всех лет. Пламя унесло всю семью, оставив после себя лишь небольшой домик и один единственный красный клён, служивший символом того страшного дня. Но в этой легенде история ошибается. В тот день огонь унёс с собой лишь родителей мальчика. Многие зеваки поговаривают, что мать сошла с ума и кинулась в пожар, но на самом деле она спасала сына, чьи лёгкие были уже заполнены густым дымом чащи. Женщина вложила в его руки заветную книгу и обняла сзади, шепча какой-то заговор на санскрите. Пламя не подступало к мальчику, но обжигало мать, пока та отдавала последние силы сыну. Её тело обгладывали голодные языки, раня кожу, прожигая до костей, оставляя кровавые слёзы, расходящиеся чёрной дымкой по ткани платья. К сожалению, по воле богов, отец, прорвавшийся сквозь бесконечную череду падающих деревянных огненных рук, не успел вовремя вытащить жену и сына, но ему хватило воли передать остатки своих сил мальчику, к которому пламя не смело подойти ближе. Рядом с ним лежало обугленное безжизненное тело, волосы были сожжены, а кожа язвами прогорала внутрь. Он обнял багровыми руками свою семью и навеки закрыл глаза, веря лишь в то, что смог сохранить частичку своей любви. Сокджин захлопнул книгу, протирая подушечками пальцев мокрый след у краешка глаза, успевший дорожкой пройтись по щеке. Вечная жизнь — это, может, и хорошо, только вот иногда слишком болезненна. Это был его дар и его же проклятие, которым одарили родители в тот день. Иногда он думал, что лучше бы он сгорел вместе с ними в тот злополучный пожар, но, видимо, боги решили по-другому. Кожаный переплёт уже касался небольшого столика, как в дверь постучали. Хозяин неспеша подошёл к двери, накинув на себя тёплую шаль, и отворил замочную скважину. В лесу стоял глубокий вечер, окутавший туманом верхушки елей. — Капитан Ким? — голос удивлённо воскликнул, а брови поползли вверх. — Чем обязан визиту в такой поздний час? Намджун стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь как-то связать два слова на холоде. И, набравшись терпения, наконец-таки произнёс: — Надо поговорить, это важно, — и нагло прошёл внутрь дома, заставляя хозяина аж возмутиться от такого бескультурья с его стороны. Сапоги ведут мужчину к гостиной, ступая по идеально гладкому деревянному настилу. Ни одной зацепочки, ни одной пылинки он не встретил на своём пути к дивану. Единственное, что преградило ему путь, — это идеальная рука хозяина, что вмиг оказалась перед его носом. Кисть держала перед собой мягкие домашние тапочки, виляя ими перед носом. — Если у себя в халупе вы можете ходить в чём боги велели, то у меня всегда разуваются при входе, — проворчал недовольный Сокджин и вручил ему обувь, заставляя прямо на месте снимать свои охотничьи одеяния и относить их ко входной двери. К таким вещам Джин относился с особенным трепетом. Во-первых, он не любил, когда в доме грязно: каждая комната была всегда до блеска вычищена и вымыта. Во-вторых, каждый приходящий гость обязан надевать пушистые тапочки, которые ждали его у порога. И наконец, в-третьих, все вещи в его владениях имели своё место и применение. Даже в чулане, что покоился под подпольным настилом на кухне, был идеальный порядок: скляночка к скляночке были выстроены в идеальный ряд по названиям и свойствам; свитки выложены друг за другом по своей длине и ширине; а зимние заготовки там и подавно имели свой отдельный угол. Надев на тёплые носки тапочки и сняв под пристальным взглядом свой меховой плащ, Намджун наконец-таки смог присесть на диванчик, что своими пёстрыми одеялами располагал к себе. Хозяйские руки подали на столик свежезаваренный чай и ещё тёплые ватрушки с абрикосовым повидлом. Чашка и блюдце тут же встали рядом, занимая видное место, красуясь своими замысловатыми узорами. Намджун покосился на стол с опаской, наблюдая за появлением угощений. — Не переживайте, капитан Ким, не отравлено, — послышался голос из-за широких плеч с кухни. — Если бы я хотел вас отравить, то сделал бы это уже давно и точно не прибегал бы к выпечке. Рука недоверчиво потянулась к одному из сдобных изделий, обхватывая его двумя пальцами и отправляя в рот. — Ну как? — поинтересовался Джин, возвращаясь с ещё одной корзинкой в руках. — Ядом не отдаёт? Намджун тут же перестал жевать, пытаясь нащупать на языке чужой привкус, попутно округляя глаза всё шире и шире, смотря на серьёзное лицо Сокджина, расплывающееся в хитрой усмешке. — Отравлено? — выдавил он из себя лишь одно слово, бегая зрачками по лицу напротив. — Упаси боже, капитан, — Джин рассыпался в смехе, заполняющем комнату. Он, конечно, думал, что главнокомандующий наивен, но не настолько же. — Нынче растрачивать яд — всё равно что сыпать золотом в Ганг. Послышался облегчённый вздох, но кусок всё равно отказывался проходить через горло. — Так что вас привело в такой поздний час в лесную чащу? Кончики больших пальцев перебирали друг друга, выдавая нервное напряжение своего владельца. Казалось, что они сейчас вывернут сами себя в попытках заставить их хозяина проронить хоть слово. — Капитан, если вы будете молчать, то я не смогу вам ничем помочь, — глоток горячего чая прочистил горло. — Да я... — напряжение возрастало, готовя их обоих к не очень приятному, по всей видимости, разговору. — Это касается Юнги... Сокджин приложил широкую ладонь к щеке и скучающим взглядом исследовал гостя с ног до головы. Тот был непременно отличного телосложения, как и подобает королевской армии, короткие тёмные волосы, карие глаза и ямочки на щеках. На самом деле Джин никогда бы не признался вслух, что последние явно добавляют очарования чересчур серьёзному капитану. — Несколько недель назад у нас с Хосоком состоялся небольшой разговор... — Это когда вы чуть глотки не перерезали друг другу в королевском саду? — Да. — Нынче странные разговоры пошли... — усмехнулся хозяин, подливая горячего кипятка в заварник, давая травам больше температуры, чтобы отдать все свои целебные свойства жидкости. — Да, но... вообще не об этом сейчас. Тогда он упомянул одну важную вещь, которую мне необходимо обговорить с кем-то, кто знает Юнги ближе и дольше, чем мы все... — То есть я, — утвердительно кивнул Джин, чуть самодовольно выпрямившись. На это Намджун лишь кивнул и, опрокидываясь на спинку дивана, скрестил руки на груди, подбирая нужные слова. — В общем, я думаю, что она может быть жива, — капитан закивал головой, вырисовывая кистью руки в воздухе замысловатые круги. Ни один мускул на лице Джина не дрогнул, скорее наоборот — кожа стала более расслабленной, чем его обыденное надменное выражение в сторону капитана. — Какие у вас к этому есть доказательства, капитан Ким? — Я нашёл место её пребывания через архивные данные Арканора до случая на западных землях. — Этого не может быть, — хозяин наполнил до краёв чашки отваром, листики которого складывались в узор на дне. — Я своими глазами видел, как тело вынесли из лесу. — А потом? — Оно исчезло. — Вот! — воскликнул Намджун, и наконец-таки на лице выражалось нечто похожее на надежду, ту скрытую за пеленой страха. — Никто так и не нашёл его после, а значит, есть шанс, что она выжила. А секретные списки Чон Сана хранят места, куда больше информации, чем ты можешь себе представить. Сокджин потёр переносицу двумя пальцами, искренне стараясь найти ниточку в словах капитана, но чем дальше он пытался распутать клубок, тем больше узелков на нём появлялось. — Знаю, что прошло уже столько лет... — Четырнадцать, — отрезал мужчина, погружающийся в череду воспоминаний того проклятого дня, когда улыбка маленького семилетнего мальчика застыла на бледном лице. — Да, именно. Но, Сокджин, подумай: у нас бы мог появиться шанс. Тем более скоро наследный принц отправится в Нордфёрд за повторным сбором информации, а по данным свитков это совсем недалеко оттуда. — Ты же понимаешь, что если окажешься не прав, то это может разрушить его? Капитан уставился на тёмно-синий взгляд, пронизывающий насквозь его. Глаза у этого лесничего были такими глубокими и грустными, будто он видел перед собой свою боль, а не чужую. — Но хранить от него это — ещё хуже. Как бы ты поступил на моём месте? Внутри всё стянулось в тугой узел, пропуская раз за разом небольшие удары, говорящие о том, что телу всё ещё нужен воздух, коим его обделили. В голове бесцеремонно пытался развязаться один и тот же клубок, но в этот раз нити вырисовывали не что иное, как: «А чего бы хотел я?» — Хорошо, — тишину разрывает неуверенное согласие. — Только раз вы с Хосоком это всё заварили, вам это и расхлёбывать. Один я не смогу его убедить. Намджун неспешно кивнул, не зная, что добавить в поддержку этим словам. Они просидели ещё какое-то время, обсуждая подробное содержание свитков, которые нашёл капитан в хранилище Чон Сана перед своим своеобразным побегом оттуда. Действительно, как говорил Намджун, это совсем недалеко от Нордфёрда — буквально несколько часов езды. Они вполне могут навестить небольшую деревушку, пока Тэхён будет решать дела с королём Чаном. Только вот захочет ли этого Юнги — совсем другой вопрос...

***

Утро начиналось просто восхитительно. За окном стоял мороз, покрывающий окна извилистым узором, а в печах были всё ещё тёплые дрова, благодаря чему внутри дома царил особенный аромат дерева. В особенности это утро делало восхитительным то, что белая макушка лежала на плече Юнги, тихонько посапывая и морща нос во сне. Часть прядей раскидалась по подушке, переплетаясь с чернильными локонами, что также небрежно были раскиданы по ткани. Дел никаких на этот день не было, так что Юнги без зазрения совести украл Чимина из дома, чтобы весь следующий день лениво провести в постели без каких-либо забот. Подушечки пальцев гладили бархатную кожу щёк, проходясь по скуле до мочки уха и вниз по шее. — Кто-то вчера жаловался, что чертовски устал и хочет спать, — пробуждающийся голос пробубнил где-то на плече. — Оттого, что твой отец весь день меня эксплуатировал — чистить снег, будь он неладен... — Не говори так, — Чимин развернулся на бок, закидывая правую ногу на Юнги, а рукой обхватывая его за грудь. — Он любит тебя. — Ага, особенно когда я пытаюсь тебя забрать из дома, — язвительно отвечает юноша и, наклонившись, целует любимую макушку, вдыхая знакомый сонный запах, окутывающий его с ног до головы. — Тогда он вечно будет любить тебя. — Звучит как угроза... — Юнги-и! Чимин прижимается ближе к тёплому месту, чувствуя, как родные руки укрывают тяжёлым пуховым одеялом, почти вдвое больше, чем сама перина. На душе царил невесомый покой. Словно все прошедшие месяцы остались далеко позади туманной дымкой сознания, и лишь несколько шрамов на теле напоминали историю минувших дней. Им удалось прожить все их переживания, всю боль друг друга, и сейчас они, как никто другой, заслуживали освобождения — такого тихого и уютного, своего и домашнего. Казалось, они пережили самое страшное — смерть, но даже та не смогла их разлучить. Она как будто своими же спицами связала их воедино, не желая разлучать: каждую петельку собственноручно продевала сквозь другую, следя, чтобы те не рассыпались. Пальцы поглаживали медальон, что покоился между ключицами, обводя объёмную золотую поверхность. Словно листали давно забытую книгу памяти, перебирая листок за листком. — Тебя что-то тревожит? — мурлыкающий бас послышался над макушкой. Но Чимин был почти уверен, что у Юнги закрыты глаза, — видимо, он просто чувствовал его изнутри. — Только если немного... Юноша чуть привстал на локоть, оборачиваясь к драконьим глазам, что сияли из-под смольных ресниц ониксовым камнем. — Когда ты мне подарил эту вещь, — подушечки слов прошлись по свисающему рисунку на груди, — я долго не мог вспомнить, где я видел нечто похожее, и кое-что вспомнил. Ты же никогда меня не спрашивал, почему я столько тренировался. — Чимин... — Нет, дай мне договорить, — парень перебил его. — Когда-то давно мой отец встречался с твоим, чтобы передать кое-какие бумаги по государственным причинам, и папе пришлось взять меня с собой. Он велел ждать внутри кенсона, чтобы не привлекать внимание. Но мимо меня прошла женщина — такая красивая, что моё внимание было полностью увлечено ею. И в следующий миг она начала танцевать. Её танец был словно шёлк, струившийся по идеальному телу, а движения рук отдавались в кончиках пальцев, что держали веер. Она была просто невероятной, даже волшебной. — Я сейчас начну ревновать, — улыбнулся Юнги, поддёргивая чужой тёплый нос. — Эй, я вообще-то серьёзную вещь пытаюсь рассказать! — Хорошо-хорошо, — ладонь взмыла в воздух, показывая свой белый флаг. — Так вот. И после своего выступления она подошла ко мне и отдала веер, — он потянулся к небольшой сумке, которую подготовил ещё до выхода из дома, и вынул оттуда что-то продолговатое. — Она сказала, что я очень напоминаю ей её сына, который погиб от рук враждующего с нами государства. И после этого эта вещь стала для меня символом несправедливости. Думал, может, я стану тем, кто в свою очередь сможет спасти кому-то жизнь, а не отнять её, как это сделали с сыном той женщины. — Его пальцы развернули веер, обнажая всю его красоту. — Но главное, посмотри, как его рисунок схож с тем, который изображён на моём медальоне. Буквально точь-в-точь. И... — юноша не успевает договорить, как видит расширенные глаза Юнги, руки которого тянутся к вееру. — Сахарок? Но тот даже не обратил внимания на Чимина. Пальцы гладят светлую ткань изделия, на котором изображены золотыми нитями фазы луны на светлом шёлке. Резная тёмно-белая рукоять несла на себе искусно вырезанные иероглифы, что от времени немного потемнели. Юнги не мог поверить своим глазам: спустя столько лет он держит эту вещь у себя в руках, как будто новую, но со своим отпечатком времени. — Этого не может быть... — Чего именно? — Слишком много лет прошло, чтобы быть правдой... — Да ты можешь объяснить нормально, Юнги! Парень поднял стеклянные тёмные глаза, на которых копилась влага, и тихо произнёс: — Это вещь моей матери... И на комнату опустилась давящая тишина, сотканная из сомнений, непонимания и капельки надежды, которая была столь хрупка, что, лишь прикоснувшись к ней, она бы рассыпалась на миллионы осколков, вонзающихся в сердце. — Но твоя мама... — Да, умерла, я знаю, но это её веер. Когда я был маленьким, она любила брать его с собой, когда уезжала за товаром в другие государства. В день её смерти он тоже был с ней. Но она никогда не танцевала, и... — в горле застрял небольшой комок, — даже если она выжила, почему... Юнги замолчал, позволяя слезам скатится по белоснежной коже лица. — Почему она тебя не искала... — закончил за него Чимин. — Но та женщина сказала, что её сына убили. А что, если её просто-напросто обманули? — И она всё равно не пыталась меня найти. Я даже не знаю, что хуже из этого звучит. Три быстрых нервных удара заставили их замереть и повернуться на входную дверь. Сегодня Юнги никого не ждал, уж тем более утром, когда весь город ещё только просыпался. Босые ноги коснулись холодного пола и прошли вдоль дома. Мурашки покрыли кожу — то ли от мороза, то ли от осознания происходящего безумия в его голове. Неужели, как только он оставил всё в прошлом, всю ту боль, что его преследовала, она снова к нему возвращается, как вечно трепещущаяся рябь на тающем зеркальном озере? Дверь распахивается, и на пороге стоят встревоженный Сокджин, нервный Намджун и взволнованный Хосок, переминающийся с ноги на ногу. — Ставь чайник, есть разговор, — выдаёт охотник и, отодвигая Юнги плечом, проскальзывает внутрь, дрожа от холода. Металлическая посуда довольно быстро нагрелась в тёплой печи, бренча закипающими пузырями о стенки. Взяв тканными рукавицами чайник, хозяин дома понёс его к столу, вокруг которого собрались нежданные гости и Чимин, который только успел натянуть на себя ещё одну рубаху, когда дядюшка неожиданно появился в дверном проёме их комнаты. Медный носик коснулся каждой из чашек, заполняя их до краёв, будоража чайные листочки, покоящиеся на дне. В блюдцах стояли пара кусочков хлеба, мёд, масло, кусочки сахара и пара сдобных булок — не богато, но это всё, что Юнги смог у себя откопать на скорую руку. Возможно, позже он выслушает лекцию от Джина о своём питании, но сейчас было не до этого, так как вид у всех троих гостей был явно чем-то обеспокоен. Явно не так Юнги себе представлял прекрасное утро вдвоём. — Может быть, вы уже расскажете, зачем сюда пришли все вместе, в выходной день, да ещё и с такими лицами? — Давящий тон разорвал плетущуюся паутину молчания. Даже охотник не стремился вставить своё слово первым. — Понимаешь... — аккуратно начал Намджун. Он владел прекрасными дипломатическими навыками, только не в подобных вещах, и не перед Сокджином — всё-таки при всём своем дружелюбии, тот его немного пугал. — То, что мы расскажем, может встревожить то, куда мы бы не должны лезть, но скрывать от тебя мы тоже не имеем никакого права. — Я не думаю, что вы удивите меня больше, чем новость Чимина о том, что после смерти моей матери она передала ему её веер, который был при ней в день смерти. Три пары глаз переглянулись между собой, чуть вжавшись в мягкие сиденья кресел. Воздух словно начал становиться тяжелее и желеобразнее, что, проникая в лёгкие, оставался на прежнем месте. Парень прищурился и, пододвинувшись ближе, выдал: — То есть вы хотите мне сказать, что всё это время знали?! — Юнги, подожди, прежде чем ты нас убьёшь, дай объяснить, — на этот раз тон Хосока был серьёзней, чем когда они вошли внутрь. Чёрные пряди мотнулись вниз, покачиваясь, давая добро на предстоящий рассказ, но глаза пристально смотрели вперёд, не отрываясь ни на минуту и прожигая мечущиеся от него взгляды. — Как ты помнишь, я состоял на службе у Чон Сана. — Незабываемо, — протянул хозяин дома. — Так вот, — капитан сделал акцент на своих словах (мол, можно уже и перестать саркастически подкидывать ему этот этап его жизни), — перед заданием на Западе я получил доступ к архивам Арканора. Изучив данные, наткнулся на записи 1318 года, а точнее — на списки отосланных людей с этих земель. И в них было имя Ли Суми, — в драконьих глазах словно строчками пробежало это имя, — а напротив — «отослана по специальному распоряжению в Лаберсоул, к северу от Нордфёрда». — Намджун сделал небольшой глоток горького отвара из чашки; его голос уже стал спокойней, но беспокойство всё ещё улавливалось в некоторых словах. Юнги упёрся ладонями в лоб, запуская пятерню в волосы. Мысли шли круговоротом по всем воспоминаниям и ранам, что вскрывались за каждым новым поворотом. Неизвестность окутывала всё сильнее, страх перед тем, что раньше казалось совершенно понятным, усиливался и вбивался мелкими гвоздями в грудь. Прежний и без того хрупкий мир вновь разрушался слой за слоем, отдирая забытиё памяти. Знать правду — наверное, это то, чего хотел бы знать каждый человек. Но стоит ли эта правда всего того, что за неё заплачено? Ведь узнав её, прежняя жизнь уже не будет казаться прежней; она будет казаться другой, словно всё это время ты играл второстепенного персонажа в своей же истории. Так и Юнги: в обрывках памяти рисовались моменты, когда он видел мать в последний раз. И сейчас стоял главный вопрос: хотел ли он на самом деле знать, что произошло? Ворошить прошлое — всё равно что ковырять старые шрамы ржавым ножом, зная, что занесёшь инфекцию. Но, видимо, чтобы по-настоящему начать жить заново, надо пройти очередной полезный урок от судьбы — принять свою историю и исцелиться через свою же боль. — Через несколько дней Тэхён отправится в Нордфёрд для обсуждения дел по Арканору, и я отправляюсь вместе с Хосоком для обеспечения безопасности его величеству. И я подумал, — мужчина чуть запнулся, — точнее, мы подумали, что, если ты хочешь, мы могли бы отправиться все вместе. — Честно, я даже не знаю, что сказать... я даже не знаю, как отреагировать на это всё... — Чимин, — перебил его Джин, — в начале мне вроде как послышалось что-то про веер? Юноша отвлёкся от ковыряющих друг друга пальцев и отозвался сразу же, протягивая вперёд старинную вещь. — Да, этот веер я получил совсем маленьким, когда отец взял меня на переговоры в кенсон. Тогда мне отдала его женщина в маскарадной маске. Она лишь сказала, что когда-то у неё был сын, убитый враждующим государством. Но сейчас, когда мы сравнили рисунок на медальоне, что подарил мне Юнги, с рисунком на ткани, он оказался идентичным. Тогда и выяснилось, что обе вещи принадлежат его матери, но если кулон ещё остался после неё, то мы никак не можем объяснить появление веера после её смерти. Дорожка домыслов обрывалась у всех на одном единственном и неоспоримом факте: что Ли Суми, которая была зверски искалечена, выжила в тот день — только одним богам известно как, но выжила. — Мне нужно время, чтобы как-то... — руки взмывали в воздух, пытаясь подобрать нужную фразу, слово, да хоть что-то, чтобы выразить творившееся безумие внутри. — Через сколько Тэхён уезжает? — Через три дня. Мы отправляемся рано на рассвете. Если решишься, то нам без труда будет организовать ещё один экипаж. Тем более Чонгук также выразил желание ехать — в политических целях, но я думаю, что он просто не хочет отпускать Тэхёна одного. — Но он же с нами, — с недоумением отозвался охотник. — Только при нём это не говори, ибо услышишь тысячу и одну причину, что может случиться, — съязвил Намджун, приподнимая уголки губ, чтобы хоть как-то скрасить гнетущую атмосферу. — Мы не будем тебя уговаривать, так как решать тебе и тебе одному. Я могу представить, как тебе сейчас тяжело, но, чтобы ты ни выбрал, мы будем на твоей стороне, — капитан скрестил руки у себя на груди; его воинственный дух наконец-таки начал просачиваться сквозь тихий бас. — Не сердись, что не рассказали раньше. О таком трудно сказать, и тем более у тебя было много других проблем, да и мне одному ты бы вряд ли поверил. А сейчас, — пальцы потянулись к вороту рубахи, — мне довелось через своих людей достать это. Пожелтевший лист пергамента лёг на дубовый стол, открывая вид на свои записи. На куске свитка были вычерчены столбики: с одной стороны — имена и фамилии, с другой — бесчисленное количество мест их пребывания. Вещественное доказательство слов капитана лежало перед Юнги ношей, которую ему предстояло взять на свои плечи. Он взял листок в руки и несколько раз провёл подушечками пальцев по знакомому имени, вычерченному чернилами. Как он хотел сбежать от всего этого, просто оставить эту жизнь на этом самом месте и потеряться где-то в заброшенных лесах к северу от Драксхольма. Но означало бы это, что он сбежит от самого себя, от своей сути, от того, что сделало его тем, кем он является. Ведь жизнь — парадоксальная вещь: когда кажется, что мир вокруг превращается в хаос, возможно, именно так рождается новая гармония порядка.

***

Тучи над путниками сгущались всё плотнее, предвещая скорые мокрые снежинки, что вот-вот начнут падать с неба. Холодный ветер продувал сквозь щели экипажа, заставляя ёжиться даже в тёплых меховых плащах. Стёкла окон чуть запотели от разности температур, а мелкие капли начали вырисовывать беспорядочные узоры на стекле, ложась на него снежинкой и тут же тая, стекая струйкой вниз, подрагивая на кочках и мелких камнях. Погода стояла поистине отвратительная: начиная от пронизывающего насквозь ветра, заканчивая усиливающимся снегом с дождём. До Нордфёрда оставалось ещё приличных полдня езды, которые тянулись кошмарно долго. Вообще Тэхён терпеть не мог длинные поездки: они отнимали чрезмерно много сил и времени, которое можно было бы потратить на что-то полезное. Единственная причина, по которой эта пытка ему не казалась такой удручающей на этот раз, сидела напротив него, всматриваясь в туманное окно. — Ты мог не ехать с нами, — бархатный тембр разбавил стук колёс, доносившийся снаружи. — Сейчас слишком опасная обстановка на тех землях. Не хочу, чтобы ты пострадал. — Со мной Намджун и Хосок, они лучшие в своём деле, сам это знаешь. Тёмно-карие бусины блуждали по светлой коже лица, что в дневном дождливом свете выглядела бледнее обычного. Они остановились на выпавшей прядке волос, что торчала из-за уха. Кожаные перчатки потянулись к ней, заправляя белый локон обратно на своё прежнее место. — Я знаю, — тепло отозвался Чонгук, — но так мне будет спокойней. Тем более мне нет смысла оставаться в Драксхольме, если я могу быть полезен здесь. Тэхён приложился своей щекой к прохладной ладони, что большим пальцем гладила его по выступающим скулам. — Как так получилось, что мы дошли до этого? — Не знаю, Золотце... — Мы едем в Нордфёрд, чтобы развязать руки Чон Сану и наконец-таки объединить наши государства по-настоящему. Но он твой отец, и я не представляю, что ты чувствуешь по этому поводу. — Тёплое дыхание обжигало кожу рук, создавая небольшую дымку. — Всё настолько запутанно и непонятно, что будет дальше. Каждый день мы словно стоим под прицелом взведённого арбалета, по щелчку которого могут пролиться реки крови, и я просто не знаю, как это можно остановить Сидение рядом промялось под переместившимся весом с другой стороны экипажа, загребая в охапку Тэхёна, пригревшегося на чужой ладони. Мягкий меховой плащ окутал их двоих, давая согреться под своей тяжестью. Кончик носа уткнулся в уютную ямку на шее, позволяя вдохнуть родной запах. — Ты взваливаешь на себя ответственность и чувства других, забывая о себе самом. — Это моя обязанность как наследника, — тихо отвечает Тэхён, прикрыв глаза. — Да, но нынешняя ситуация предполагает так, что ты не можешь быть уверен ни в чём, кроме самого себя и своих чувств. — А ты уверен? — В чём? — В своих чувствах? — Я уверен в том, что мой отец — беспощадное зло, которое давно пора искоренить. Верю в то, что у Арканора есть шанс на достойное будущее, где у жён будут мужья, а у детей отцы, — Чонгук говорит не торопясь, размеренно и тихо, даже если внутри были они одни. — А главное, я верю в наше будущее. — Думаешь, оно может быть? — Тэхён глухо говорил из-под мехового ворота так, что его было почти слышно за звуками стучащих о стекло капель. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оно было. Уже сделал. Экипаж уносил путников всё дальше от знакомых земель, меняя виды за окном. Дремучие леса сменялись заснеженными степями, в далеке которых под пеленой тумана можно было разглядеть подножья гор, а если внимательно присмотреться — даже небольшие огоньки поселений, что начали зажигаться всё чаще с наступающей тьмой. Дорога становилась всё незаметней, а колёса чаще попадали в ямы, заставляя пассажиров внутри подскакивать и приземляться на подушки, смягчающие падение. В конце концов было решено остановиться у постоялого двора одной из деревушек. Хоть и до Нордфёрда оставалось совсем немного, но они всё же хотели добраться в целости и сохранности, без лишних тревог. Чонгук с Тэхёном накинули на головы глубокие чёрные капюшоны, так чтобы лиц не было видно, и зашли сразу же за Юнги, Чимином и дядюшкой Джином в хозяйское поместье, что разом обдавало по лицу жаром. Капитан вместе с охотником остались договариваться за место в конюшнях. Кого-то ещё брать с собой наследный принц отказался, ибо же это могло привлечь ненужное внимание жителей и развести кучу ненужных вопросов. Внутри было очень даже чисто и уютно. Отовсюду пахло едой и камином, что разгорался в другой части просторной комнаты. В центре стояло несколько кресел и маленький деревянный столик, а под его ножками стлался шерстяной ковёр с каким-то забавным узором, напоминающим мороз по стеклу, что Тэхён видел, пока они ехали сюда. Из соседней двери выскочила молоденькая девушка, совсем юная для такого заведения. На ней был белый фартук и зелёное рабочее платье с несколькими карманами. Сама по себе она выглядела славно: тёмные волосы, завязанные в пучок двумя шпильками, длинные ресницы, розовые щёки, вероятно от того, что место, с которого она вышла, было кухней, откуда шло ещё больше тепла. — Вечер добрый, господа. Чем могу вам помочь? — Нам нужно три комнаты на одну ночь, — было начал Юнги, но его перебили. — Прошу прощения, мой друг оговорился: четыре, — с улыбкой поправил его Сокджин, попутно наклонившись к нему и прошептав: — Я не буду спать с теми двумя в одной комнате. Лучше уж натру себе горло индийским перцем. Драконьи глаза закатились, и, прикладывая пальцы к переносице, он продолжил: — Так у вас найдётся место? Девушка виновато повела плечами и мотнула головой. — К сожалению, у нас только две свободные комнаты, но мы можем внести туда ещё несколько кроватей. — Она развела руками, поджимая губы. — Погода нынче не радует, так что сегодня много посетителей в наших стенах. Лицо Джина перекосилось от осознания совместной ночёвки с младшими. По его расчётам, он должен был уснуть примерно никогда, потому что, если серьёзно, он никогда не воспринимал кого-то ещё кроме самого себя в кровати. Полная тишина и покой были синонимами его крепкого сна и умиротворения. — Мы согласны, — послышался голос Чимина, расстёгивающего свой плащ. Несколько серебряных монет легли в руки девушки, и она удалилась готовить комнаты к предстоящему ночлегу. Тепло уже сонно растекалось по телу, а запах еды дурманил голову и желудок. Но они все настолько были измотаны долгой дорогой, что даже чрезмерное желание наполнить животы не могло сравниться с тем, что их тела вот-вот примут горизонтальное положение и окунутся в свою усталость. Прошло около четверти часа, прежде чем белоснежный передник показался с лестницы, зазывая посетителей на верхний этаж дома. Деревянные ступени скрипели каждым шагом под тяжестью их обладателей. Постройка была далеко не новой, кое-где были видны трещины и потёртости на мебели, но это даже добавляло какой-то загадочности этому месту. Немного выцветшие картины на стенах и проеденные молью гобелены не сильно вписывались в домашний антураж, но если не присматриваться, то выглядело очень даже неплохо. Комнаты представляли собой одно большое помещение, разделяющееся между собой деревянной дверью с медной ручкой. На столах стояли пара-тройка зажжённых канделябров на вышитой цветами белой салфетке, кувшин с питьевой водой и дополнительные кровати. Чистые простыни, мягкие подушки, тёплые одеяла — это, пожалуй, единственное, что волновало путников после долгой дороги. — Утром будет готов завтрак и тёплая ванна, — улыбнулась девушка, кланяясь перед тем, как покинуть комнату. Все дружно кивнули, и как только служанка скрылась за дверью, все плащи полетели на ближайший диван поближе к печи, чтобы хоть как-то прогреть их до утра. Всё-таки остановиться на ночлег была хорошей идеей, потому что как только их головы коснулись подушек, все разом провалились в сон, а тяжёлые пуховые одеяла и стук капель по стеклу придавали ему ещё большую сладость. Даже Сокджин не стал спорить с тем, что ночует в одной комнате с Намджуном и Хосоком: он просто сдвинул себе отдельную двухместную кровать из четырёх присутствующих и уснул раньше, чем услышал шаги своих соседей. Ветер завывал в крышу дома, отражаясь свистом в и без того тонких стенах. Кое-где задувало из-под стен, но благо не успевало дойти до согревшихся кончиков пальцев. Юнги натянул одеяло повыше на Чимина, приминая его со всех сторон, словно оборачивая в кокон. Его нос прятался где-то под краешком одеяла, видно было только чуть подрагивающие ресницы. Слишком холодно для только наступающей зимы; никогда ещё на памяти Юнги не было столько пронизывающего ветра, будто он продувал каждую косточку, пропуская по нервам свои потоки. Босые ноги коснулись тапочек, что лежали около кровати, и, нырнув в них, тихими шагами отправились к двери, что вела в общий коридор. Помнится, Юнги, когда они только зашли, возле камина лежали несколько вязаных пледов, так маняще просивших их взять. Спустившись вниз, в глаза ударил яркий свет от свечей, что стояли по всей гостевой, ведущих к жаркому очагу. А рядом с пляшущими языками пламени сидел замотанный в плед капитан, лениво перебирая кочергой в камине угольки. — Не спишь? Намджун вздрогнул от неожиданности, но, узнав знакомый голос, улыбнулся и, подвинувшись, освободил место рядом с собой. — Да так продрог, что решил спуститься за чем-то тёплым и застрял здесь. — Небольшие искры полетели с камина на пол, но тут же потухли. — А ты? — То же самое. Вокруг царила тишина, только потрескивающие брёвна изредка издавали щёлкающие звуки, растворяющиеся в воздухе. На самом деле в этом было что-то особенное: сидеть вот так около огня и просто с кем-то думать. Вот так, без лишних разговоров и вопросов, тихо и спокойно. Не с каждым так можно окунуться в свои мысли. С момента их встречи они любили вместе проводить время, играть в обычные мальчишечьи игры, бегать друг за другом, ходить вместе с Сокджином на рыбалку, слушая его истории, и радоваться каждому моменту, что им удавалось выкрасть у столь жестокой к ним судьбы. Но время идёт, и вот сейчас они так же вместе, но играют уже в совсем другие игры. Возможно, именно в этом и состоит суть дружбы: оставаться плечом к плечу на каждом этапе взросления, даже если жизнь складывается не в вашу пользу. — Помню, как в первый учебный день ты подошёл ко мне познакомиться, а вместо этого махнул рукой так сильно, что разлил мои чернила на пергамент, — внезапно начал Юнги. Улыбка на лице капитана расползалась уголками вверх, рисуя на щеках ямочки. — Да, тогда ещё Хосок так сильно смеялся, что аж поперхнулся. — Небольшой смешок вырвался у обоих, заставляя окунуться в тот день. — Нас так сильно тогда отругали за нарушение дисциплины, что оставили убирать после занятий весь учебный зал. — И даже там умудрились подраться. — Так, это дрался ты с Хосоком, я смотрел издалека за вашим представлением. — Эй! Вообще-то ты потом вылил на нас ведро с водой, чтобы мы успокоились. — Правильно. Вы так шумели, что нам бы попало в два раза больше! Юнги толкнул его своим плечом, продолжая смеяться от былых воспоминаний. — Или, когда мы ходили с Сокджином на рыбалку, перевернули его лодку вместе с пойманной рыбой. — Тогда Хосок решил показать нам новое выученное движение с его направления искусств и первый упал в воду! Капитан рисовал в воздухе, как тогда они все пытались выбраться на спине Джина, после чего тот долгий час отчитывал их около берега. — Возможно, ещё тогда я ему не нравился, — протянул Намджун, подбирая кочергу в руки. — С чего ты это взял? Юнги был одарён весьма многозначительным взглядом: мол, мне серьёзно нужно объяснять? — Брось, зуб на тебя он начал точить с момента, когда ты чуть лес ему не спалил. В памяти начали рисоваться моменты, когда в день совершеннолетия Тэхёна эти двое устроили перепалку прямо в парадном зале, откуда все приглашённые гости могли лицезреть данную картину. — Один единственный раз, теперь всю жизнь будет мне припоминать! — Ну, пару лет ещё побесится и успокоится. В конце концов он тебя даже любит, наверное, — одна бровь поползла наверх, рисуя задумчивый взгляд. — Я скорее готовить научусь, чем Сокджин меня простит. — Да ладно, всё будет хорошо. Юноша улыбнулся, решив перевести тему, которая давно металась внутри. — Помнишь, в тот день, когда мы стояли на краю обрыва, я говорил, что скину тебя с него? Намджун чуть напрягся, задерживая руку с кочергой над маленьким угольком, что никак не хотел раскаляться. — Как такое забыть... — Ты же понимаешь, что я бы этого не сделал? Ответа не последовало, лишь тёмный взгляд прожигал профиль уставившегося на языки пламени. — На самом деле, глядя на всю эту ситуацию сейчас, я понимаю, что ты сделал всё, что мог. — Я должен был сам спуститься на то поле и вытащить его, — резко бросает капитан, всё ещё стеклянно смотря вперёд. — Только не говори, что ты винишь себя в этом? Он промолчал, словно признавая свою вину. — Намджун, скажу тебе честно: когда я только увидел тебя в тот день, то готов был убить собственными руками. Злость и ненависть забирали во мне всё человеческое и оставляли только чуждое. Но зная тебя и то, как ты относился ко мне всю свою сознательную жизнь, мне бы и в голову не пришло винить тебя в его смерти. Ты такая же пешка в руках судьбы, как и мы все. Даже если бы ты спустился вниз и попробовал спасти его, каковы шансы, что ты вернулся бы живым? — Юнги говорил не торопясь, подбирая каждое слово. — Рискуя собственной головой, отправил гонца к Чон Сану, перед этим позаботившись о том, чтобы Хосок, верно, направил Чонгука к тому письму. Намджун, ты сделал всё, что в твоих силах, и тебе не за что себя винить. — Но я скрывал от тебя архивные документы о твоей матери, хотя должен был всё сразу рассказать. — Думаешь, я бы сорвался с места, узнав это несколько месяцев назад, когда ходил между жизнью и смертью, держа за руку сопящую наверху часть меня? Очень сомневаюсь... — Колени поползли наверх, а руки обняли их с обеих сторон. — Это может звучать жестоко, но я не верю, что она осталась жива. Даже не знаю, зачем я еду в Лаберсоул. Возможно, чтобы убедиться в своей правоте. Черты лица распрямились, разглаживая мелкие морщинки и складку между бровей. — Так что, капитан, перестань брать на себя ответственность за то, над чем ты не властен. — Хочешь сказать, что если бы тогда Чимин умер, ты бы смог жить дальше? — Он вдохнул в меня жизнь, не задумываясь, что он же способен её и отнять. — Ты бы ушёл за ним? — Я уже ушёл за ним. Капитан погрузился в свои мысли, рассуждая над тем, о чём говорил Юнги. Вина и трусость до сих пор сидели у него под рёбрами, напоминая о себе перед каждым восходом луны. Они кричали, что всё должно было быть по-другому, и это душащее чувство съедало изнутри, но ему в голову даже не приходило то, что, возможно, и правда в тот момент он сделал всё возможное, что было в его силах. И действительно, как бы они ни пытались обмануть судьбу, связанные будут идти друг за другом, как нитка следует за своей иглой, не сворачивая с пути. Она может путаться и растягиваться, но никогда не порвётся.

***

Ближе к обеду небо над Нордфёрдом озарилось яркими лучами солнца, заглядывающими в окошко каждого из небольших домиков. Не сказать, что это было большое государство, но место хватало каждому, кто решит перебраться сюда. В основном здесь занимались рыболовством и судостроительным делом — жители знали толк в обработке дерева, превращая его в покорителей морских просторов. Женщины предпочитали плести сети и засаливать свежий улов. Но те, кому посчастливилось взобраться чуть выше всех остальных, могли похвастаться собственным делом на местном рынке: там выбор — как в море рыбы, на любой вкус и цвет. Экипаж проезжал по уже немного знакомым улицам, то и дело стараясь объезжать овраги, встречающиеся им на пути. Отовсюду были слышны разговоры местных торговцев, толкающих свой товар приезжим сельчанам из близлежащих деревень. На самом деле это было довольно необычно: в таком маленьком городке люди вели абсолютно нормальную жизнь, совсем не такую, какую представлял себе Тэхён. В Драксхольме, обычно выходя на широкие улочки, каждый куда-то спешил, боясь опоздать по своим делам; кареты с высокопоставленными гражданами величественно разъезжали, отдавая приказы в разные стороны, — казалось, что жизнь просто проходила мимо. А здесь всё было по-другому. Ещё в прошлый раз он заметил, что люди тут проще, открытее и дружелюбнее, будто здесь не ждут ничего взамен, отдавая последний кусок хлеба. Жизнь здесь текла по каждому фонарному столбу, перетекая в оживлённые улицы, а от них — к жёлтым домикам. И в этом была особенная красота этого места: каждый был занят своим маленьким миром. «Возможно, смысл нашей жизни не в том, чтобы совершить что-то великое, а в том, чтобы видеть особенное в мелочах?» — эта мысль проскользнула у Тэхёна в голове, откладываясь тем, о чём ещё предстоит подумать, а вместе с ней следующая: «Может, именно такую жизнь представлял себе Чонгук вместе со мной? Тихую, спокойную, где только они вдвоём…» Недавно ему снился сон, такой тягучий и глубокий, словно ленивая река несла его всё дальше. Там они сидели около красного клёна, того самого, что остался единственным из всей долины. В руках его была книга, но вместо страниц — зеркальная гладь воспоминаний, что картинками выбегали с пергамента, рисуясь вокруг них маленькими сценками жизни. Первая встреча, поцелуй в лоб, падение с лошади, записка на его совершеннолетие, кольцо, признание, их поцелуй, ссора перед отцом, сражение друг против друга, первая близость, боль от чужих шрамов, принятие их нового мира… А последняя страница была вырвана, оставляя после себя лишь жалкие выступающие обрывки. Вдруг на одну из них упал лепесток — белый как свежевыпавший снег, — он лёг, растворяясь на обложке новым кусочком пергамента, совершенно чистым, пустым. Тэхён вопросительно посмотрел на Чонгука, но тот лишь протянул ему ещё один, спустившийся с неба, и положил в ладонь, зажимая его. Но не успела она снова открыться, как из руки вылетела птица, присевшая на росший рядом цветок. Только сейчас Тэхён заметил, что помимо клёна они окружены лилиями, цветущими, одурманивающими глаза. Тонкая рука потянулась к новой странице, но книга уже была закрыта и обвязана красной нитью, что тонкой струйкой переплеталась около его мизинца, вела в цветочное поле, теряясь между зелёными стеблями, и, огибая клён, возвращалась к Чонгуку, который улыбался, глядя на свои руки. Первые пряди волос были непривычно завязаны в пучок сзади, а на левой мочке уха сиял небольшой камешек. «Вспомни, любовь моя…» — послышалось его мягким голосом, который тут же растворился в мутной дымке, вынуждая проснуться. Всё это время, пока ехали до главного дворца, глядя на счастливые местные лица и слыша непривычный для ушей шум города, Тэхён думал о той книге, о тех белых лилиях, которые он теперь видел на каждом шагу (даже сейчас, проезжая мимо цветочного ларька старушки), и о «Вспомни, любовь моя…». Запутанные красные нити чудились на его мизинце, но стоило лишь потрясти головой — и всё становилось как прежде. Видимо, дорога его слишком утомляет в последнее время. Юнги в свою очередь предложил разделиться: пока он с Чимином и Сокджином будут в Лаберсоуле, Тэхён со всей принадлежащей ему охраной решит правительские дела. И, чтобы не терять времени, они так и поступили. Колёса экипажа остановились у больших королевских ворот с медными изображениями животных, стражники которых неподвижно охраняли крепость. Один из них подошёл ближе к Намджуну, что сидел на козлах упряжки, и протянул руку за пригласительным письмом от короля. Рассмотрев внимательно особую печать, которую их владыка ставил важным гостям, мужчина махнул рукой, и крепкая медь разошлась по сторонам, пропуская внутрь гостей. Сады в Нордфёрде были великолепны: буквально сияли красотой дивных растений, цветов и идеально выстриженных деревьев. Казалось, что все эти фонтанчики и маленькие лужайки были созданы кем-то иным, нежели человеком. Как бы Тэхёну ни хотелось этого признавать, но здесь природа была намного величественнее, чем в Драксхольме. Всё живое буквально тянулось к солнцу и старалось впитать в себя каждый тёплый лучик света, что на него попадал. Королевские слуги уже ждали гостей около широкой каменной лестницы, что ступенями поднималась к небольшому дворцу. Поводья были переданы местным конюхам, а сами прибывшие уже поднимались наверх. Только Чонгук был одет в длинную чёрную мантию, что капюшоном покрывала всё лицо, превращая его в тень, медленно двигающуюся за наследным принцем. Тэхён согласился на его присутствие в этой поездке только с тем условием, что никто не должен был узнать его. Народ в Нордфёрде гостеприимный, но они никак не могли предугадать их реакцию на появление наследного принца Арканора средь бела дня, да и королю Чану не обязательно было знать все подробности их визита. Все четверо прошли за молодыми служанками по расписным лазурным коридорам, картины которых были отделаны перламутровым жемчугом, — сияние их ослепляло, стоило приблизиться к ним хотя бы на несколько дюймов. Передние створки дверей наконец раскрылись, и приёмная зала погрузила их во все оттенки морской синевы. Нежно-голубые стены будто бы расширяли комнату больше, чем она есть на самом деле, а светло-коричневый камень у их ног, выложенный друг за другом в точный рисунок, создавал впечатление песка под ногами. Высокие вазы с сиреневыми цветами стояли у раскрытых окон, проникая своим запахом в лёгкие, смешиваясь с солёным воздухом. Чуть ближе к центру — овальный стол бордового оттенка, на котором аккуратно были выложены стопкой пергаментные листы, чернильница, прикрытая откидывающейся медной крышкой, и чёрное письменное перо. — Ваше Величество, — наследный принц склонил голову, обращаясь к мужчине, стоявшему у окна. Все остальные, приложив руку к сердцу (означая знак уважения от тех, кто стоит ниже по статусу), склонились чуть сильнее. Чонгук знал все эти особые знаки, так что сыграть роль не составило никакого труда. — Наследный принц Драксхольма, — чёткий бас отразился от стен, — приветствую вас в стенах Нордфёрда. Надеюсь, дорога прошла легко? Каштановые волосы мужчины ложились на плечи поседевшими прядками, выдавая его возраст. Выцветшие глаза выглядывали исподлобья, изучающе глядя на посетителей, а сам он уже стоял перед Тэхёном, чуть также склонив голову. — Пришлось остановиться на ночлег, но всё прошло как нельзя лучше, — с улыбкой отозвался юноша. Выражение лица охотника так и хотело перекоситься от воспоминаний прошедшей ночи, когда он чуть не умер от холода, а спина не выгнулась в другую сторону от перины, что деревяшками врезалась в позвонки. Точно не самый лучший ночлег в его жизни; даже караулить Намджуна в лесу было приятнее, а там он спал на траве, между прочим. — Погода нынче не радует, но это позволяет нам больше ценить такие дни, как этот, — он указал ладонью на открытые ставни окон, куда приземлилась маленькая птичка, ероша перья, грея их на солнце. — Думаю, мы можем обсудить наши дела чуть позже, когда вы отобедаете и отдохнёте с дороги. Юноша вновь склонил голову в знак своего уважения и согласия с королём. — Но позвольте мне спросить: кто с вами в столь закрытом одеянии? Серые глаза уставились на Чонгука, пытаясь разглядеть его за вуалью темноты. Всё же Сульхи не обманула, когда давала ему эту мантию, сказав, что даже ночь заблудится в цвете этого изделия. — Если вы позволите, Ваше Величество, я бы не хотел раскрывать личность моего спутника, — Тэхён уставился на пронзительный взгляд, чувствуя опаску и неодобрение, исходившее от Ли Чана. — Как вам будет угодно. И он отдал приказ проводить гостей в их опочивальни, а затем и на обед, запахи которого стояли одурманивающим туманом на кончике языка, скручивая желудок в приятный от предвкушения узел. Несколько часов спустя, как следует откушав и отдохнув, они собрались все вместе вновь за тем же столом, за которым встретились ранее. Путники выглядели намного свежее, нежели, когда только переступили порог Нордфёрда. Солнечный диск уже спускался к горизонту, но, благо, зала располагалась с заходящей стороны, так что света ещё было вдоволь. Во главе стола, как и полагается, сидел Ли Чан, перебирая стопку пергамента и время от времени посматривая на улицу. Тэхён, облачённый в расшитую золотыми нитями рубаху, сел по правую сторону от короля; капитан и охотник встали по обеим сторонам от двери, а Чонгук тенью проскользнул к дальнему углу комнаты, делая вид, что увлечённо рассматривает картину с очередным морским пейзажем. — Итак, — начал король Чан своим непринуждённым тоном, — при всём уважении к вам и к вашему отцу я всё же попрошу снять с вашего спутника капюшон. — Руки сами собой сложились у груди. — В этом не было бы нужды, если бы вы уже не поняли, кто скрывается под капюшоном. Улыбка натянулась на лице короля, видящего довольного наследника напротив. — Тогда и нечего томить. — Ладони глухо всхлопнули. — Наследный принц Арканора — Чон Чонгук, скидывай свою мантию, незачем продолжать эти прятки. Ладони потянулись к тёмной ткани, не торопясь откидывать её назад. — Слухи не врут, — капюшон как по шёлку слетает с чуть волнистых волос, обнажая лицо владельца. — Король Ли Чан и вправду славится своей проницательностью и наблюдательностью. Чонгук склонил голову в знак уважения, приветствуя владыку здешних земель, и неспеша направился к овальному столу. — Стоит ли мне спрашивать о том, как вы догадались? — Идеально ровная королевская осанка, ножны с мечом висят на левой стороне, чуть ниже рёбер, что характерно именно для военной подготовки воинов Арканора; к тому же интерес к искусству я заметил ещё когда вы в первый раз зашли сюда. Да и я состою в хороших отношениях с твоим отцом, так что осведомлён о том, что ты покинул государство несколькими месяцами ранее, — закончив, он почти поставил точку. — Но вопрос в другом: неужели вы думали, что я не замечу? В его взгляде не было ненависти или злости, скорее интерес и попытка разгадать ход мыслей. — Мы сделали это лишь затем, чтобы не привлекать лишнего внимания на улицах, другого мы и подумать не смели, — Тэхён старался говорить ровным тоном, пытаясь не выдать того, что сейчас он сгорит от стыда перед почти ровесником своего отца. — А почему сразу не сказали? — Готовы ли вы были бы с нами разговаривать, если бы, будучи только с дороги, мы раскрыли все карты? Ли Чан любил игры, особенно азартные, а ещё больше он любил разгадывать ходы соперника, ставя его в тупик. — Мне нравится, как вы мыслите, — неожиданно выдал король, и с груди Тэхёна спал камень чуть ли не самого большого провала за его жизнь, как ему казалось. — В таком случае я жду объяснений со стороны наследного принца Арканора, ибо пока мне не ясен его замысел. Сразу скажу: у меня нет никаких оснований идти против Драксхольма, так как с Тэяном мы много лет бок о бок на одной стороне, и поэтому сейчас, по старой дружбе, моя помощь вам, — он обратился к Тэхёну, — бескорыстна. Но чтобы избежать недоговорённости, мне нужно выслушать полную историю происходящего в связи со сложившейся ситуацией. Надеюсь, вы меня понимаете. — Конечно, Ваше Величество. Белые волосы колыхнулись в правую сторону, находя глазами заветный карий взгляд, внутри которого было больше вопросов, чем ответов. Неуверенность, страх, гнев — всё это смешивалось в одном мире, строенном в этих зрачках столько лет. Тэхён слегка кивает ему, как бы говоря: «Всё хорошо, ты можешь это сделать», — и легонько касается своим коленом чужого. Столько лет Чонгук носил в себе эту боль за свой народ, который десятилетиями терпел тиранию его отца и рода, и теперь он способен поведать об этом не только нескольким членам консилиума, а гораздо большему числу людей. В его руках — возможность даровать мир тем, перед кем он волей-неволей в ответе. И он сделает всё, чтобы оправдать их надежду и веру в то, что завтра будет лучше, чем сегодня.

***

Копыта лошадей ступали по влажной почве дороги, которая широкой полосой уходила в лесную даль. Стояло раннее дождливое утро, и на стёклах оседали мелкие капли. Колёса небольшого экипажа двигались в сторону деревень к северу от Нордфёрда уже добрых несколько часов. Вокруг царила тишина деревьев, и лишь изредка можно было услышать щебет проснувшихся птиц, которые имели наглость присаживаться на деревянные выступы оконных рам и, прячась от дождя, ехать вместе с путниками. Воздух проникал внутрь, растворяясь в венах тихой дымкой свежести. В ночь перед дорогой Юнги разузнал у местных жителей, где находится Лаберсоул, и, соответственно, нашёл того, кто за пару серебряных согласится отвезти их туда. К счастью, один мужчина сразу вызвался помочь, так как сам держал путь туда следующим утром. Оказалось, что он местный рыбный торговец между деревнями: сразу после улова поставляет местным жителям морских обитателей, тем самым зарабатывая себе на хлеб. В целом мужчина был сам по себе приятной наружности, глаза его так и светились желанием поговорить с гостями в их краях и узнать заграничные новости, что манили каждого из их небольшого государства. Хоть Джин был совсем не в восторге от того, что выезжать пришлось ранним утром, он тешил себя надеждой, что там сможет найти что-то полезное для своих лечебных настоек и сбора трав. И каково же было его удивление, когда ближе к обеду, подъезжая к заветному месту, он издалека увидел ростки Василистника, что фиолетовой мелкой рябью выглядывали из-под низких ветвей плакучей ивы. Тогда Сокджин уже считал минуты, когда их высадят на главной площади и, разойдясь, он отправится к ближайшей травяной лавке, где готов был скупить половину их запаса на зиму. Но лишь половину, потому что вторую в планах было собрать самому — не всё же деньги тратить. Экипаж остановился у небольшой площади, около которой стояло множество небольших палаток со всяким родом товара. Оказалось, что раз в месяц в этой деревеньке разворачивался чуть ли не целый базар из палаток с едой, украшениями и мехами — редкое событие. Жители долго откладывали честно нажитые монеты, чтобы вдоволь запастись разными сладостями. Глаза буквально разбегались от выбора изделий различной красоты. В целом было понятно, почему торговец так охотно согласился их подвезти: на своих рассказах о дальних городах он тоже мог подзаработать. Они договорились встретиться на рассвете через двое суток — ровно столько длилась ярмарка в самом центре деревушки. Юнги искренне надеялся, что этого времени им хватит, чтобы выяснить хоть что-то полезное. Но перед этим Джин молящими глазами выпросил у него время, чтобы побегать по местным приезжим ларькам и закупиться диковинными вещами, и даже изобразил просящий взгляд. Юноша не стал возражать, но не успел ответить другу, как его фигура молнией сорвалась с места, забегая в ближайший шатёр с надписью «Специи от госпожи Кан», и растворилась в смеси ароматов, исходящих оттуда. Они же с Чимином тоже решили пройтись по лавкам, но только за тёплыми мехами. Погода, больше походящая на болотные топи, оставляла желать лучшего для их плащей. Зайдя в самый крайний шатёр, который по какой-то неведомой причине все обходили стороной, Чимин засмотрелся на соболиную мантию с меховой подкладкой и расшитым серебряной стяжкой низом. Примерив, он засиял взглядом словно тёплый весенний лес, оживший после затяжной зимы. И пока тот крутился у зеркала, Юнги успел оставить торговцу пару золотых монет, попросив завернуть с собой ещё несколько шерстяных рубах. Для себя он взял мантию попроще, но ничуть не уступающую в комфорте и тепле. В то время как блондин примерял тёплые охотничьи сапоги, идеально подходившие по цвету к его обновке, Юнги разговорился с торговцем, пока тот принёс очередную партию обуви. — Господин Мун, ваш товар ничуть не уступает другим лавкам, но здесь совершенно никого нет, — начал юноша совершенно непринуждённым тоном. — Боюсь, юноша, поведав вам свою историю, она окажется для вас немного печальной, — с грустью ответил мужчина пожилых лет. Юнги посмотрел на Чимина, который так бережно откладывал понравившиеся вещи и пару сапог, что вовсе не замечал их разговора, и решил аккуратно разговорить старика. — Думаю, мой спутник так очарован вашими рубахами, что мы уж точно никуда не двинемся дальше вашей искусной лавки. Улыбка мужчины поползла вверх, и, мотая головой, он нырнул куда-то вглубь лавки под слой навешенных расшитых плащей, мантий и меховых муфт. Через пару минут он вышел с несколькими чашками и кувшином тёплого чая, который так кстати пришёлся замёрзшим кончикам пальцев. — Я надеюсь, что не слишком наскучу вам своим рассказом. Не часто мне удаётся с кем-то побеседовать о жизни. Они присели за небольшой столик, стоявший чуть левее центрального зеркала, и, разлив чай по чашкам, господин Мун начал рассказ. — Лаберсоул не всегда был таким, каким вы видите его сейчас. С самого основания нашей деревни она находилась под властью арканорской правящей династии Чон. Сюда ссылали всех пленников, бунтарей, тех, кто пытался пойти против короля и его законов. В конце концов эти люди не выдерживали здешних условий и либо ценой жизни сбегали, либо умирали от какой-нибудь хвори. — Мужчина печально уставился вперёд, с горечью листая обрывки воспоминаний. — Тогда, помню, к нам каждый месяц приезжала повозка с продуктами для изгнанных и местных жителей, коих было, дай бог, около сотни человек. А когда мне исполнилось двадцать, я в поисках другой жизни спрятался под повозкой с продовольствиями, так и выбрался из захудалой деревни, откуда был лишь один путь — на тот свет. Доехав до Нордфёрда, мне открылась совершенно другая картина мира, я понял, как может быть по-другому. У меня не было ни жилья, ни еды, ни денег, чтобы хоть как-то продлить себе жизнь, и от безысходности я вышел на главную площадь, где местный люд любит прогуливаться в поисках забав, и начал делать то, чему научил меня отец, до того, как его забрали на очередное сражение, откуда он, впрочем, не вернулся. В тот момент, сам того не замечая, Юнги уже подливал настоявшийся травяной чай, когда тот заканчивался. — Спасибо, молодой человек, — господин Мун вежливо отозвался на новое тепло в своей чашке. — Так вот, о чём это я… — мысль вылетела из головы, как только светловолосый юноша подсел напротив него, облачённый в новую мантию. — Я начал танцевать! Да, по мне, может, и не скажешь, но в юности я был тот ещё танцор. Эх, мне бы сейчас мой второй десяток, я бы как пустился в пляс и… — он не успел договорить, как в спину стрельнуло. Юнги постарался придержать его сзади, чтобы тот не упал. — Да, не те мои года, чтобы так делать. К слову, как я и говорил, этому научил меня мой отец, а его — мой отец, и так далее. И спустя пару недель таких выступлений на площади мне удалось немного подзаработать, а местный владелец небольшого экипажа бродячих актёров предложил поехать вслед за ними. Следующие полжизни я следовал за своей новой семьёй по всему свету, то и дело танцуя и наслаждаясь жизнью. Но когда пришло время, кому-то нужно было занять место того, кто поведёт нас дальше, и им стал я. Так из маленького мальчишки я превратился в большого человека со своим делом, как всегда и мечтал. — Ссохшиеся пальцы поставили чашку на стол, складываясь в замок. — Моё время в качестве главы семьи продлилось всего около семи лет, а потом один за другим мои названые братья и сёстры решили завести свои семьи, у кого-то подводило здоровье, и в конце концов остался лишь я один. — Мужчина с грустью смотрел на всплывшие чайные листки, что прилипали к металлическим стенкам. — И тогда, чтобы хоть как-то выжить, я решил поставлять на нашем старом забытом экипаже товар из ближайших деревень. Уж руки у женщин там талантливые, как ни крути. Только вот когда я узнал, что Лаберсоул уже освобождён из-под захвата Арканора и стал частью Нордфёрда, места мне тут не было. Все жители, которых я знал, уже давным-давно умерли, а с новыми наладить соседство у меня так и не вышло. Так что скитаюсь теперь из города в город, чтобы хоть как-то себя прокормить. Юнги с Чимином тоскливо переглянулись, понимая, что в голове у них был один и тот же вопрос, но задать его нужно было особенно аккуратно. — Господин Мун, — прерывая тишину, начал Чимин, — вы правда прошли нелёгкий путь. Не сочтите за дерзость, но вы не хотели бы поехать туда, где люди по-настоящему оценят ваш товар? Старик оживился и даже чуть приободрился, даже показалось, что внутри у него зажёгся небольшой огонёк. — Даже не знаю. Везде, где я был, не особо интересуются таким, — он указал на развешанные повсюду расшитые ткани. — Я знаю, у нас в Драксхольме женщинам особо нравятся заграничные одеяния. Даже был свидетелем нескольких драк за рубаху, — юноша неловко потрепал себя по макушке, посмеиваясь. — Драксхольм… Точно! Я был там несколько раз. Удивительный город и государство, и дамы там… уххх! Он ладонями указал на область вокруг груди, и Юнги старательно пытался стереть это из своей памяти. — Господин Мун, а вам случайно не знакома женщина по имени Суми? Вопрос прозвучал довольно резко, но Юнги уже не мог сдерживать себя от нетерпения с того момента, как мужчина рассказывал о танцах. — О, Суми, самая талантливая девушка из всех, кого я встречал. С печальной судьбой, к сожалению… А вам она зачем? Сердце Юнги пропустило удар, а там ещё один, и ещё, пока не начало стучать в разы сильнее прежнего. Глаза расширились, слюна нервно сглатывалась раз за разом. На его плечи легла чужая лёгкая рука, возвращая сознание в реальность. — Старая знакомая, — тонко проговорил Чимин, решая не выдавать всех подробностей их визита. — Что с ней случилось? Мужчина чуть помедлил, будто думая, с чего начать. — Её, как и всех, должны были отвести в Лаберсоул, но она была в таком немощном состоянии, что, видимо, стража оставила её, чтобы не тащить лишнего человека. Когда я нашёл её около въезда в Нордфёрд с какой-то сумкой — вероятно, её. — Юнги затошнило. Так сильно, что казалось, сейчас его органы сами окажутся на обочине. — Мы с названными братьями и сёстрами долго её выхаживали, но не ставили никаких надежд на её восстановление. Но спустя какое-то она смогла очнуться, но, к сожалению, не проронила ни слова, так что тогда мы даже не знали, что могло с ней произойти. Ведь она не была похожа на тех, кого обычно отвозили. А когда нам пришло время уезжать, она попросилась с нами, и, посовещавшись, мы не смогли ей отказать. Ещё спустя несколько дней она представилась своим именем, но не могла ничего рассказать о себе. Говорила лишь то, что у неё был сын, но не могла вспомнить ни имени, ни своей семьи, ни того, что с ней случилось, ни откуда её привезли. Будто её память стёрли, оставив лишь обрывки. Со временем она начала приспосабливаться к нашей жизни. Я обучил её танцу с веером, который оказался внутри той сумки, и мы начали вместе двигаться по разным государствам всей семьёй. Суми была единственной, кто вернулся со мной сюда, но я двинулся дальше в поисках товара, а она осталась здесь. Глаза противно защипало. Так сильно, что казалось, они сейчас рассыплются на мелкие осколки прямо в чашку, что твёрдо держали высохшие руки. Неужели… Спустя столько лет… Жива… — Хотите, я могу вас отвести? Но только завтра, после ярмарки. А то вдруг мне повезёт ещё раз, как сегодня! Старик весело улыбался и, бормоча что-то себе под нос, начал дальше размышлять о том, что бы ещё такого предложить своим гостям. Внутри всё окаменело. Если раньше весь внутренний мир человека готов был явиться на белый свет, то сейчас всё было наоборот. Буквально каждая мышца, каждый нерв были натянуты будто струна лиры — ровная и трепещущая. Внутри творился самый беспощадный хаос, какой только мог быть, будто прежний мир разрушили. Всю свою жизнь он был уверен, что его мать была беспощадно убита проклятым солдатом Арканора. Закрывая глаза, он до сих пор перед сном изредка видел ту картину леса в день, когда остался без самого главного человека в своей жизни. Маленький мальчик внутри него плакал навзрыд от горестного понимания того, что всё это время его мама, которая вышла в тот день из дома, обещая вернуться, так и не пришла, — была жива. Ведь первые дни Юнги искренне верил, что его бросили, что он был плохим сыном и за это его так решили наказать. Он молился всем богам, что будет примерным мальчиком, только бы мама вернулась. Но, к его сожалению, этого не произошло ни через три дня, ни через месяц, ни через год. Спрашивая у отца один и тот же вопрос, Юнги лишь получал очередную порцию молчания и немой скорби. Тогда он сам решил: если терять самое дорогое так больно и его никто не вернёт, больше его ничто не потревожит. Никогда. Пока в его жизни не появился тот, кто вопреки всем сопротивлениям забрался внутрь, отказываясь выходить из тёплого места. Тот, кто сейчас не отпускал его запястий, ясно давая понять: как бы ни повернулась судьба, он не отпустит его руки.

***

Tony Anderson, Chris Coleman - Eschaton За завтраком все сидели в мёртвой тишине. Каша и несколько сваренных яиц пережёвывались с особым усилием, проталкиваясь глотками какого-то отвара, который Джин сварил рано утром. Благо накануне вечером господин Мун любезно согласился принять их в своём доме, выдал постельное бельё и, уходя на рассвете, чтобы успеть всё подготовить в лавке вовремя, оставил записку, что дом в их полном распоряжении. Так что утром, недолго думая, Сокджин приготовил завтрак из того, что нашёл на кухне, и даже вытащил пару припрятанных сладостей, которые купил на ярмарке. После визита в лавку, где они пробыли добрых несколько часов, они встретились все вместе в небольшой таверне, что была единственной на весь Лаберсоул, и долго говорили о том, что Юнги с Чимином узнали накануне. Не сказать, что их домыслы принесли что-то полезное, но хотя бы одному из них удалось немного освободить свою голову от и без того тяжёлой информации. Она гудела и раскалывалась, словно огромный шар, вот-вот готовая взорваться на мелкие кусочки. Еле-еле дотерпев до комнаты, Юнги рухнул мешком картошки на кровать и проспал так до самого утра с желанием никогда не просыпаться. — В Лаберсоуле есть старая библиотека свитков. Мы могли бы туда сходить пока есть время. Юноша оторвал драконьи глаза от тарелки, лениво складывая руки на переносице. — Вот мне сейчас вообще не до библиотек, а тем более свитков, — грубо отозвался Юнги. — А сидеть здесь взаперти намного лучше? — Джин, — раздражённо вырвалось в ответ, — что ты от меня хочешь? Я только узнал, что моя мать, оказывается, не умерла, а потеряла память и всё это время была жива. Думаешь, мне сейчас нужно разгуливать по библиотекам и пить какой-то отвар? Металлическая чашка полетела со звоном на пол, отбиваясь и расплёскивая жидкость. Чимин вздрогнул, уронив кусочек печенья в тарелку. — Я к тому, Юнги, — тон стал более тяжёлым, — что хочешь ты того или нет, тебе придётся принять то, что случилось, независимо от того, чем всё закончится. — Он встал, забирая свою посуду со стола, и, повернувшись спиной, добавил: — Научись себя прощать за те моменты, когда ты не знал, как будет лучше. И с этими словами удалился из комнаты. — Юнги… — аккуратно начал светловолосый юноша, пытаясь дотронуться рукой до запястья. — Ты тоже считаешь, что мне нужно расслабиться? — рявкнул Юнги, отталкивая его пальцы. Это был первый раз, когда он повысил голос на Чимина. Никогда раньше он и думать не мог, что сорвётся и даст эмоциям взять верх. Взгляд сцепился с тёмным лесом напротив, который в непонимании и отчаянии бился, стараясь выбраться наружу. — Чимин, я… — Ничего, — сухо ответил юноша, забирая свою и его посуду. — Я сам схожу с дядюшкой в библиотеку. Не беспокойся. И также вышел с кухни. Юнги вцепился в чёрные пряди волос, натягивая их с силой до боли, приводящей его в сознание. Что он творит? Что он, мать его, творит? Теряет рассудок из-за внезапно вернувшегося прошлого, что оставил много лет назад. Своими руками рушит то, что так бережно строил: он нахамил другу, который заменил ему родных; накричал на того, с кем связан сильнее, чем мог бы себе представить. Чимин… Он же чувствует… Он же всё это время чувствует его боль. Как же Юнги мог забыть? Да, вчера часть его разрушилась до руин, где маленький мальчик всё так же стоит и плачет. Но сейчас Юнги собственноручно разбивает своё настоящее своим прошлым, что ломает и корёжит изнутри. Упираясь лбом в тыльную сторону ладоней, он лишь на миг позволил глазам намокнуть. Только не плакать. Только не снова… Следующую половину дня, как и планировалось, они провели в библиотеке, не вспоминая утренний инцидент. Как бы то ни было, все всё понимали и обещали себе поговорить об этом позже. В любом случае Юнги попросил у Чимина прощения уже несколько десятков раз, но, хоть и получал лишь «всё хорошо», место под рёбрами болело и ныло. Какой же ты дурак, Мин Юнги. А Джин в свою очередь знал, как тот будет потом вымаливать своё прощение: впереди предстоял весенний сезон рыбалки, а наживку он настаивает уже сейчас, так что им предстояли долгие часы наедине друг с другом. Библиотека представляла собой большое помещение с пыльными полками, доверху забитыми свитками. Каждый из них был огромным продолговатым листом пергамента с различными письменами и рукописями. По словам смотрителя, здесь можно было найти легенды и мифы, историю государств и городов, даже секретные рецепты местных блюд имелись. Собственно, к последним и отправился Сокджин, то и дело тайком записывая себе их секреты в пронесённую с собой личную книгу. Чимин с Юнги направились к свиткам с легендами и мифами и, устроившись поудобнее на небольших лавках с мягкими подстилками, принялись читать. Как бы не хотелось это признавать, время действительно пролетело незаметно. К тому же, пока Юнги перебирал блондинистые волосы и слушал тихий тембр, он успел подумать о том, что ещё утром казалось непреодолимой катастрофой, и сделал для себя два вывода: первый — ему было просто необходимо выпить успокаивающих трав; второй — его жизнь принадлежит не ему одному, и этот кто-то — самое ценное, что есть у него сейчас. Господин Мун ждал их около своего шатра, уже упаковав весь товар в сундуки, что ожидали своего дальнейшего путешествия. Мужчина нервно бегал по лавке, перепроверяя, не забыл ли чего, перекладывая с места на место вещи, и даже не сразу заметил вошедших. Юнги чуть прокашлялся, обращая на себя внимание, чтобы ненароком не спугнуть старца. — О, вы уже здесь, а я и не приметил! Хриплые слова послышались из-за соседних сундуков, и тут же знакомая фигура возникла перед ними. — Я уже почти всё закончил. А вы взяли цветы? Несколько пар глаз переглянулись между собой и в растерянности уставились на господина Муна. — Как же! — возмутился он. — Без цветов нельзя! Это же преступление! И он выгнал их обратно на улицу — искать хоть кого-нибудь, кто остался бы на ярмарке, торгуя цветами. Большинство торговцев уже разъехались несколькими часами ранее, отправляясь в другую деревню, но были и те, кто остался до победного конца. Побродив по полупустым лавкам, они наконец наткнулись на женщину средних лет, что сидела около ведёрка с водой, откуда торчал последний букет белых лилий. Юнги, не задумываясь, подошёл к ней и, даже не став торговаться, забрал их, не проронив ни слова больше. Внутри царили странные чувства: будто волнами набегая на сердечное препятствие, они обхлёстывали его и отходили назад. Решив, что это всего лишь волнение, он сделал несколько вдохов и медленных выдохов, пока они шли обратно к господину Муну, который тем временем уже полностью закончил свои сборы и стоял, наслаждаясь солнцем, что вот-вот должно было начать смеркаться. — Вот это другое дело, — отозвался он, увидев белые лепестки в бледных пальцах. — Здесь совсем недалеко, быстро дойдём. Они шли через главную дорогу, где пустовали только убранные лавки, а местные жители расходились по своим скромным домам. Всю дорогу господин Мун рассказывал о своих приключениях, будучи бродячим артистом, и о том, как его несколько раз забывали в других деревнях. Он упомянул об этом раз пять, если не шесть — как насчитал про себя Джин. Несколько раз свернув направо, они наконец вышли за пределы деревни, которая со стороны казалась ещё меньше. Дорожка вела на небольшую лесную опушку, казавшуюся издалека такой одинокой, что хотелось выть от тоски. Юнги шёл позади и про себя считал знакомую с детства считалочку: «Раз — к туману, два — к печали» — в лёгкие ударил свежий древесный запах, что мхом оседал внутри; «Три — уплыть в чужие дали, коль четыре — знай, в тюрьму» — сапоги вступили во что-то вязкое и тягучее, будто не пуская его вперёд, старались утянуть за собой; «Пять — к здоровью, шесть — в петлю» — вороний крик прозвучал в нескольких шагах от него, неприятно оглушая и заставляя поморщиться; «Семь — бывать тебе богатым, восемь — стать предателем на стяжах» — спину будто прожигали тысячи колющих глаз; «Девять — чей-то громкий смех, десять — стать счастливей всех» — и наконец ноги вышли на сухую, чуть волнистую поверхность. — Мы пришли! — радостно сообщил мужчина. Все трое разом остановились, уставившись на лесную опушку, а по рукам пробежал холодок. Глаза Юнги наконец оторвались от земли и начали подниматься. Ему было страшно. Чертовски и по-человечески страшно. Взгляд наткнулся на небольшой пригорок, на котором стояло молодое деревце, сбросившее недавно свои одеяния. А опустив глаза чуть ниже, он увидел Ли Суми… А точнее — холодный серый камень, на котором было выгравировано её имя, месяц и год смерти, стоявший на этом пригорке. То, что прежде скакало внутри от нетерпения, от жажды узнать правду, сейчас стояло как вкопанное, словно его окатили ледяной водой. «На что ты вообще надеялся?» «Чёртов дурак…» «Теперь смотри и испытывай эту боль снова…» Тяжёлым грузом что-то повисло внутри, связывая горло и тянущее его вниз, к земле. Ноги нехотя повели его выше на опушку, шаг за шагом приближаясь к заветной точке. Подойдя вплотную, Юнги наконец упал на колени, ударяясь больными шрамами, что отозвались и в теле Чимина. Тот уже было хотел подбежать, но рука Сокджина остановила его, давая понять, что не сейчас. Драконьи глаза сухо всматривались в надпись, снова и снова проходясь по главной строчке. Лишь на секунду Юнги показалось, что, может, всё ошибка, может, это всё неправда и он сейчас проснётся от своего страшного сна. Может, не знать обо всём этом было бы намного лучше. Господин Мун подхватил выпавшие цветы из рук юноши и, аккуратно выкопав ямку, поставил их внутрь, присыпая землёй и расправляя каждый лепесток. Как бы Юнги сейчас хотел сказать, что это выглядит красиво, но нет — это выглядело страшно, жутко и тоскливо. — Я навещаю свою названую сестру каждый приезд, — с печальной улыбкой смотрел он на поблёкшие ветки дерева. — Может показаться, что я слишком радостен для такого случая, но хочу заверить, что это не так. Для меня смерть — это не конец жизни, а лишь часть одного большого пути. Поэтому я каждый раз отношусь к ней как к живой: приношу цветы и её любимые угощения. — Он достал несколько мандариновых пряников из кармана и положил рядом с лилиями. — Ведь она жива, пока живёт память о ней. — Снова эта печальная улыбка отразилась на его лице. Старик положил руку на плечо юноши, который всё ещё смотрел в одну точку, не отрывая взгляда. Его лицо не выражало ничего, и это было самое страшное. Обычно в такие моменты нужно плакать — нет, точнее, скулёжно выть и жалеть, что у чувств нет возможности просто выключиться. Но Юнги просто не мог это сделать. Слова не шли, лишь замертво застыли колючим комком в горле, царапая его стенки и заставляя сосуды кровоточить изнутри. — Знаешь, а вы даже чем-то похожи, — сорвалось в воздухе. — Мне часто говорили… — шёпоту удалось проскользнуть между острых игл. Глаза мужчины округлились, и он приоткрыл рот. — Она моя мама. Вот почему, — предвосхищая вопрос, послышался ответ. И плечи господина Муна упали вниз. — Мальчик мой… всё это время… — Был уверен, что она мертва. Кончики пальцев касались влажной земли, чувствуя, насколько вокруг сыро и мокро. Мужчина метался внутри себя, не зная, какие слова подобрать, но вспомнил про одну вещь. Руки потянулись за воротник и достали оттуда пожелтевший клочок пергамента, сложенный вдвое, и протянули Юнги. — Когда я нашёл её, при ней было лишь это письмо. Я решил сохранить его, не зная, пригодится ли. И, видимо, его время пришло. Чёрные пряди падали на ресницы, закрывая половину пространства вокруг. Раскрывая пергамент, руки Юнги немного дрожали, но сердце окончательно, казалось, перестало биться. В глаза тут же бросилась дата, написанная в верхнем правом углу. Тот самый день, когда он услышал материнский голос на поле боя. А чуть ниже читалось: «Моему сыну», — и тело вновь натянулось тонкой струной. «Дорогой сынок! Пишу тебе это письмо, зная, что ты его не прочтёшь и даже не откроешь. Но это единственный способ оставить что-то после себя. Я не смогу ответить ни на один вопрос о том, что со мной случилось до того, как я очутилась в Лаберсоуле, так как не помню абсолютно ничего. Очнувшись в повозке, мне лишь сказали, что у меня больше никого не осталось и благодарить надо их короля, а после всё снова погрузилось во мрак. Меня выбросили на границе Нордфёрда, видимо подумав, что я умерла. Поверь, мне бы очень этого хотелось. И так я оказалась у господина Муна. Вспомнив лишь своё имя, я решила отправиться вместе с ним — ведь прежний мир был полностью разрушен. Мы много путешествовали по разным городам и деревням, что встречались нам на пути. Было даже одно государство, которое мне запомнилось больше всего. Там было безумно красиво, уверена, что тебе бы понравилось. Но запомнилось оно мне не этим. После очередного выступления мой взгляд наткнулся на мальчика, который с огромным интересом за мной наблюдал. Это светлое дитя наполнило меня забытыми чувствами, которые что-то оживили во мне. В отголосках моего уставшего сознания, всплыл образ, и он напомнил мне о тебе. Я вспомнила. Я вспомнила, что у меня был сын. Прости что так поздно. Прости, что забыла тебя. А может я тебя и вовсе не вспоминала, а выдумала, увидев того ребёнка? Тогда почему же он так встрепенул моё сердце и душу? Я отдала ему свой веер, мой любимый веер, представляешь? Мне так хотелось верить, что это был ты и я решила сделать это для тебя, пусть ты уже никогда об этом не узнаешь. Больше я его не видела, да и в тот город мы больше не возвращались, но я запомнила его родные, такие до боли знакомые глаза и то чувство, которое живёт во мне с того дня. Я не помню, как ты выглядишь, но помню, что сильно тебя любила и любовь эта, покоится во мне до сих пор. Знаешь, перед сном я часто представляю себе, как глажу тебя по голове. Интересно, какие у тебя были волосы? Может быть, как у меня, тёмные? И такие же тёмные глаза? А может, ты пошёл в моего мужа? Какое мы тебе дали имя? Может быть, Юнги? Мне всегда нравились драгоценные камни. Но и этого я, к сожалению, не помню. Надеюсь, что у тебя остались какие-то воспоминания обо мне. Храни их, ведь это единственное, что у нас остаётся. Я так сильно тебя люблю, сынок… И всегда буду любить». Несколько капель упали на листок, тут же впитываясь, оставляя после себя мокрое солёное пятно. Одна за другой слёзы изукрашивали фарфоровую кожу дорожками, стекая вниз и соединяясь где-то на подбородке. Рукава рубашки не успевали впитывать влагу и в конце концов промокли насквозь. Драконьи глаза, что всегда зачаровывали своей глубиной, сейчас имели красный оттенок боли. Ко рту подступил металлический привкус, что брызнул из прокушенной губы. В тот день, когда он искал Чимина на поле… В тот день, когда он впервые за четырнадцать лет услышал голос матери… В тот день она умерла. В тот день бессильно Юнги молил о помощи, и она пришла. Пришла его мама. На плечи легли чьи-то тонкие руки, захватывая дрожащее тело в свои объятия. Чимин прижимал его лицо к своей груди, а с его собственных щёк также предательски скатывались слёзы, падая на чёрные пряди волос. Заходящие лучи солнца освещали лесную поляну, напитывая и грея её слабыми лучами тепла. Но по коже пробегал холодок, и пальцы ещё крепче цеплялись за родное тело. Старые раны были вновь открыты, только теперь их было кому залечить и перевязать. Пухлые губы целовали тёмную макушку вздрагивающих плеч, и с каждым новым касанием они будто бы становились чуть реже. Чимин ощущал на себе то, через что проходил сейчас Юнги. Перед глазами плыли воспоминания, грудь болезненно ныла от закрытой раны, а в голове всплывали картинки той злосчастной ночи. Если бы Чимин в тот момент почувствовал вину Юнги за то, что в тот день его не было рядом с матерью, он бы ничего не сказал. Никогда и ничего. Но вместо этого он чувствовал… благодарность? Вместе с болью потери в его груди расцветало чувство благодарности за свою спасённую жизнь. Хоть Юнги был сейчас и не в состоянии вымолвить ни слова, Чимин чувствовал каждую его сокровенную мысль, каждый нерв, что связывал его с тем семилетним мальчиком, который остался стоять у того леса и который боролся с новым осознанием. Сейчас где-то внутри юноша слышал диалог двух душ, в котором одна обнимала другую и рассказывала, что мама любила их всю свою жизнь, что она не бросила их, а ушла не по своей воле, что она спасла того, кого они любят больше всего на свете, того, за кого они сами отдали жизнь. Они просидели так несколько часов, пока дрожащие плечи не застыли в объятиях тёплых рук. Температура стремительно падала, и холод ощущался намного сильнее, чем раньше. Очнувшись, Юнги осознал, что в порыве он просто погас на родных руках, которые и с места не сдвинулись от него. Шевельнувшись, ощутил на себе ещё одну тёплую мантию, осознавая, что сейчас уже поздний вечер. — Сахарок? — тихо послышалось над макушкой. — Нам пора идти, уже поздно. Понимая, что всё это время Чимин провёл на холоде, хоть и был укрыт ещё одной такой же мантией, юноша постарался быстрее подняться. Оглядевшись, он заметил, что неподалёку от поляны у костра сидели господин Мун и Сокджин, беседуя о чём-то своём и согревая руки у огня. Они были в одних рубахах — только потом осознал Юнги. Туманная дымка пеленой стояла в голове, не давая нормально мыслить. Глаза иссохли и воспалились, противно слипаясь. Замёрзшие пальцы потёрли веки, стараясь привести их в чувство. — Я… — послышался хриплый голос. — Знаю, — тут же мягкая ладонь коснулась его щеки. — Я всё чувствовал. Тёмный лес смотрел на него с такой любовью и теплотой, что казалось, вся забота мира принадлежала этим глазам. — Она бы тебя полюбила самой жизнью, — тонкие пальцы обводят родную шею и соприкасаются их лбами. — Как люблю я. Чимин ощущал внутри разливающийся жар на месте той кровоточащей раны, что несколькими часами ранее уничтожала их обоих. Улыбка чуть заметно рисуется на лицах обоих. И это тепло расходится по всему телу, накатывая с каждым разом всё сильнее и больше, перекрывая всё то, что до сих пор издавна мучило и отнимало силы, пока в конце концов не растворилось в том, что люди называют любовью. Впрочем, как говорил Ким Сокджин: то, что мы называем страданием и что называем любовью, — всего лишь две противоположные стороны одного целого.