За малиновым солнцем

Туфли начинают натирать уже по дороге к дому Тони, хотя Сеня старательно вышагивала в них по квартире целых два вечера, пытаясь разносить. Плюс оказывается, что ровный пол и бугристый асфальт — это совсем не одно и то же, и на улице ступни в процессе сдавливает и скручивает в самых неожиданных местах. Она кое-как доходит до нужного подъезда, скидывает в вотсапе: «Выходи» и осторожно садится на край лавочки, стараясь не зацепить колготки. Платье непривычно короткое и даже колени не прикрывает, из-за чего она чувствует себя голой, особенно когда ловит на своих ногах пристальный взгляд мужика, ковыряющегося под капотом машины неподалёку. Тянет прикрыться, а ещё лучше — вернуться домой и переодеться в любимые джинсы и кеды, но она так хотела быть красивой для Тони, да и мама, провожая её, сказала: «Наконец-то похожа на девушку, а не на пацанку», и хотя комплимент этот был с нюансом, взгляд был точно одобряющий, а такое между ними случалось редко. Она не может просто перечеркнуть это, к тому же, Тоня ещё не видела её в новом образе, а затевалось всё именно ради её реакции. Она потерпит чужие взгляды, а туфли, в принципе, кажутся не такими и ужасными, пока сидишь, не двигаясь. Домофон пищит и наконец выпускает наружу сначала копну кудрявых волос, а потом и саму Тоню. Она вся в жёлтом, а ногти накрашены и глаза подведены чёрным. Сеня думает о том, что она как никогда похожа на её личное солнце с лучиками тепла, нарисованными, как в детской книжке. Она улыбается и поднимается с лавочки — и у Тони тут же открывается рот. Её восхищённый взгляд точно стоит всех неудобств — и нынешних, и будущих. — Ты такая красивая! В смысле, ты всегда красивая, но сегодня — особенно. — Спасибо, Тонь. Хочется добавить что-то вроде: «Я старалась для тебя», но она смущается говорить такие вещи вслух, пусть это и правда. Поэтому она добавляет другое: — Ты тоже очень красивая, настоящее солнце. Они обнимаются, чуть задерживая друг друга в объятиях — максимум того, что можно сделать в общественном месте, не привлекая внимания, и нехотя разъединяются. Глаза Тони бегают то по её неприкрытым ногам, то по вырезу сверху, подчёркивающему грудь, и это ощущается совсем не так, как с тем мужиком. В центре внимания Тони она не чувствует себя грязной или в опасности, наоборот, появляется ощущение свободы и значимости. Она даже выпрямляется и расправляет плечи, и оказывается, что благодаря высоте каблуков они с Тоней теперь одного роста. Та тоже это замечает, и, пройдясь взглядом по всему телу ещё раз, переводит его на лицо и, глядя в глаза, тихо говорит: — От тебя глаз не оторвать, конечно. Хочется затащить в квартиру и зацеловать с ног до головы. Сеня краснеет тут же. Тоня, в отличие от неё, не стесняется говорить подобные вещи, и иногда ей кажется, что она делает это специально, потому что ей нравится её смущать. Сеня в жизни не признается, но ей это нравится тоже. Но вслух она показательно сокрушается: — Так и знала, что у тебя только одно на уме. — Если под одним ты имеешь в виду себя, то мой ответ — да. Вот как она это делает? Каждым словом, каждой улыбкой пробирается внутрь, играючи преодолевая возведённые гранитные стены и справляясь с колючей проволокой, а Сене остаётся только опускать подвесной мост и встречать дорогую гостью хлебом-солью. И снова нет ни капли дискомфорта или ощущения того, что что-то делается против её воли. Правда, в самой дальней каморке под лестницей прячется страх, но он связан не столько с Тоней, сколько с дурацкой мыслью о том, что когда Тоня обойдёт весь замок, то разочаруется. Наверное, у неё на лице что-то отражается, потому что Тоня перестаёт улыбаться и спрашивает: — Перебор? Она знает, что Тоня тоже волнуется, какой бы уверенной она ни выглядела. Они не так давно вместе, и некоторые моменты всё ещё нащупываются вслепую в тёмной комнате с ежедневными перестановками. Тоня как-то призналась, что переживает из-за того, что её слишком частые комплименты телу Сени и её груди в частности могут быть восприняты как несерьёзность, или интерес сугубо к внешности, или и вовсе как что-то из разряда типичного мужского отношения к женщине. Сеня, конечно, время от времени волнуется обо всех вещах подряд, в том числе и об этой, но в основном она понимает: Тоне нравится, как она выглядит, но ещё больше нравится (удивительное дело) она сама. В конце концов, Тоня видела её и в период обострения прыщей, и с ультра короткой стрижкой после неудачного эксперимента, последствия которого не смогли исправить даже в парикмахерской, и с одной сбритой бровью, которую год пришлось рисовать карандашом. Она была рядом, когда Сеня отравилась, когда перепила, когда болела ветрянкой — это в шестнадцать-то лет! Она видела её всякой, и никакая симпатия лишь к картинке всего этого бы не выдержала. Главное, почаще себе об этом напоминать. — Нет, всё хорошо. — Мне нравится тебя смущать, но если это заставляет тебя чувствовать себя плохо, ты всегда можешь об этом сказать. Даже если десять раз до этого всё было нормально. — Нет, мне… — Боже, почему так сложно-то. — Мне тоже нравится. В зелёных глазах, внимательно её рассматривающих, в ответ на признание мелькает будоражащая искорка. Сеня знает: будь они сейчас дома, Тоня бы её поцеловала. От этого вдоль позвоночника проносится стайка мурашек, но не успевает последняя опаздывающая путешественница скрыться, как Тоня вызывает следующую партию: — Тогда у меня есть новость, которая понравится тебе ещё больше. Мама с отчимом через час уезжают на дачу, так что сегодня и завтра ночуем у меня. Внутри прокатывается маленькое цунами от живота к сердцу, от которого губы сами растягиваются в улыбке. Тоня подмигивает ей и, коснувшись мизинца своими пальцами, тянет к остановке. Благо, та находится близко, а пришедший автобус оказывается полупустым, так что они устраиваются в самом конце, подключают одни на двоих наушники и едут, слушая музыку. Сеня смотрит на пролетающие за окном улицы родного города, но периодически поворачивается и ловит взглядом профиль сидящей рядом Тони. У неё закрыты глаза, а губы накрашены прозрачным блеском, из-за чего кажутся ещё пухлее и соблазнительнее. Когда солнечный свет падает на сияющую в её левом ухе серёжку-бабочку (сейчас не видно, но на правом у неё — паук, для контраста), блики от неё отражаются прямо Сене в глаза, но она всё равно не отворачивается, только опускает взгляд ниже, к обтянутому джинсовой тканью бедру, по которому пальцы выстукивают мелодию. На мизинце сверкает тоненькое колечко с зелёным камешком, на безымянном — сразу два простых серебряных. Узкое запястье прячется за ворохом фенечек и браслетов, среди которых Сеня каждый раз с трепетом замечает тот, который сделала сама: простой, чёрный, но с двумя звёздочками в центре. Она помнит, как тогда, дурея от смелости, сказала, что эти звёзды — это они с Тоней против всего мира, и как у Тони заблестели глаза, и как она обняла её — так, что стало сложно дышать, и с тех пор ни разу браслет не снимала. Пока она гипнотизирует чужую руку, пальцы той перестают выстукивать ритм и складываются в половину сердечка. Сеня поднимает взгляд — Тоня смотрит прямо на неё. Дыхание тут же перехватывает, звуки затихают, как и мир вокруг, и вот у неё в ушах уже не музыка, а лишь собственный пульс, и когда Тоня к ней наклоняется и что-то шепчет, она даже не разбирает слов. Той приходится повторить, и тогда Сеня слышит: — Выходим, красотка. Протолкавшись сквозь коридор из людей, они выходят из автобуса и попадают на улицу. Здесь народа ещё больше, всё-таки выходной день и праздник, и приходится идти медленнее, чем они привыкли, но в этом есть один несомненный плюс: в автобусе Сеня успела забыть о том, что на ней ужасно неудобная обувь, а теперь дискомфорт в ногах вернулся. Ей не хочется привлекать к этому внимание и отвлекать Тоню, которая как обычно с любопытством рассматривает украшенные улицы и разномастную толпу, поэтому она держит лицо, стараясь не морщиться на каждом шаге. Тоня как раз рассказывает о том, что досмотрела последнюю часть «Пункта назначения» и почему это уже классика, и Сеня включается в обсуждение, соглашаясь, что разлетевшиеся по трассе брёвна уж точно травмировали не одно поколение. О своих собственных травмах, получаемых в данный момент, она даже не думает, но что-то, видимо, всё равно её выдаёт, потому что Тоня отключается от любимой темы кинорецензий и спрашивает: — Сень, всё хорошо? Ну, не врать же ей в ответ на прямой вопрос. — Да туфли жмут немного. Тоня смотрит на туфли, потом — на сами ноги, и под этим взглядом уже хочется не прикрыться, а показать ещё больше. — Ноги у тебя в них кажутся совсем бесконечными. Не понимаю, почему ты так и не пошла в ту школу моделей, куда тебя звали, ты была бы там лучшей. Сеня в этом сомневается, но говорить о таком Тоне — это словно одновременно размахивать красной тряпкой перед быком и конфеткой — перед ребёнком, поэтому вместо них она подключает игривость: — Ты бы ходила на мои показы? — Конечно. Всегда. Тянет сказать: «Хочешь, я устрою показ только для тебя?», но она не уверена, что и правда готова устроить. Может, когда-нибудь потом, и только если Тоня действительно захочет. Болтая, они доходят до палаток с едой, покупают мороженое и сладкую вату и шагают дальше вместе с потоком людей. До них уже доносится музыка, хотя до площади ещё идти и идти, и Сеня уже не уверена, что это ей по силам. Сладкое отвлекает, как и фонтанирующая светом Тоня, которая привычно раскрашивает окружающий мир своей яркостью, но ноги горят так, словно с каждым движением в них вбивают гвозди, а сверху заливают кислотой. У неё никогда такого не было: случалось, новая обувь жала, или причиняла лёгкий дискомфорт в первый день, но это было терпимо и не воспринималось как пытка, а сейчас именно так и происходит. Сеня выдерживает ещё метров сто, а потом сдаётся: — Может, посидим где-нибудь немного? Ноги устали. — Конечно. Найти свободную лавочку оказывается непросто, но, углубившись во дворы, подальше от основного столпотворения, они всё же её отыскивают. Ступни к тому времени воспринимаются одной огромной пульсирующей раной, и садится Сеня с ощущением, что только что чудом избежала гибели. В таком положении боль притупляется, снижая градус, и, если очень постараться и не шевелить даже пальцами, то становится вполне терпимо. Правда, долго передышка не длится, потому что пробегающая мимо компания вынуждает её резко дёрнуться, чтобы избежать отдавленных ног, из-за чего боль вспыхивает с жалящей силой, и сдержать болезненный стон не удаётся. Она надеется, что в шуме вокруг этот звук потеряется, но выражение лица Тони, серьёзное и сосредоточенное, говорит ей об обратном. — Показывай. С этим тоном спорить бесполезно — проверено на практике. Сеня осторожно вынимает ступни из туфель и ставит на них сверху. Прохладный вечерний ветерок тут же приятно их обдувает, но от плачевного вида совсем не спасает. На левой ноге над пяткой вздулась мозоль, заметная даже под слоем капрона, кожа на правой же и вовсе стёрта до крови. Выглядит, честно говоря, отвратительно, и ей стыдно посмотреть Тоне в лицо и признать, что она явно совершила ошибку, собираясь сюда. Тоня пару секунд рассматривает её ноги, цокает и тянется за телефоном. Что-то печатает там, кивает сама себе и сообщает уже вслух: — Такси будет через десять минут. Сеня поднимает голову, ожидая увидеть улыбку, но на лице у Тони нет ни намёка на шутку. — Что? Какое такси? — Эконом, зато быстро. Мама дала денег как раз на такой случай, так что домчим с комфортом. — Но мы не можем. — Почему? — Концерт ещё даже не начался, а ты хотела послушать ту группу… Тоня сводит брови и становится удивительно похожа на свою маму, только очков не хватает и волосы слишком длинные. — Сень, если ты думаешь, что какой-то концерт в честь Дня города для меня важнее, чем твоё самочувствие, то подумай ещё раз. Сеня боится, что если подумает об этом, то позорно расплачется, поэтому просто рассматривает асфальт. — Ты дойти-то в них сможешь? Или, может, босиком? Босиком было бы приятнее, но тогда она наверняка порвёт колготки, а мама её за это не похвалит. Плюс это всё-таки не знакомая дача, а центр города, и мало ли, на что здесь можно наступить. Поэтому она нехотя засовывает ноги обратно в туфли и морщится от того, как неприятно это ощущается — как будто ещё хуже, чем было до передышки, ноги словно распухли и отказываются помещаться в эту камеру пыток. Тоня, понаблюдав за её мучениями, наклоняется и начинает развязывать шнурки на своих кроссовках. Потом снимает их, надавливая на задники, и подталкивает к Сене, оставаясь в носках с драконами — красным на правой ноге, серебристым на левой. — Надевай. Не по стилю, зато точно не истечёшь кровью. — А ты? — Дойду в носках. Так они и идут к машине: Сеня в платье и кроссовках, Тоня в носках и с её туфлями в руках. Таксист ничего не говорит, но Сене мерещится его неодобрение. Впрочем, сама она недовольна собой ещё больше, и всю поездку до их района, затруднённую из-за пробок, прокручивает все свои действия, приведшие к такой ситуации, и под конец убеждается, что Тоня точно передумала насчёт ночёвки и отправит её домой, чтобы не испортила ей ещё и остаток вечера. Но когда они выходят из такси, Тоня не прощается, а идёт к двери подъезда, открывает её и держит, ожидая, пока Сеня зайдёт. Они молчат, пока поднимаются в лифте, и по лицу Тони непонятно, о чём она думает. Сеня хочет что-нибудь сказать, но слов нет. Она только надеется, что не запачкала кроссовки кровью. В квартире тихо и темно, когда они заходят, и часть неё хотела бы остаться во мраке, но Тоня включает свет. Сеня разувается, внимательно рассматривает обувь внутри и не находит никаких пятен — спасибо и на этом. Тоня зовёт её в ванную и, постелив на бортик ванны полотенце, говорит: — Садись. Сеня садится, обнимая себя руками, и наблюдает за тем, как Тоня уходит на кухню, щёлкая кнопкой чайника, потом — на балкон, откуда возвращается с тазиком и ставит его перед Сеней на пол. Потом тянется за лейкой, включает её и наполняет тазик водой, поясняя: — Воду вчера отключили. Сейчас чайник закипит, и долью сюда горячей. Потом снова уходит, на этот раз в спальню. Сеня сидит, продолжая себя обнимать, и чувствует себя такой глупой и бестолковой, что глаза начинает жечь. Она старательно моргает, прогоняя непрошенные эмоции, и, слава богу, успевает сделать это до того, как Тоня возвращается с полотенцем, бутылочкой перекиси, ватными дисками и каким-то тюбиком в руках — не хватало ещё, чтобы той пришлось её утешать вдобавок ко всему, что она уже для неё сделала. Потом она уходит на кухню и приносит оттуда чайник, из носика которого валит пар. Добавляет кипятка в тазик, проверяет пальцем температуру и льёт ещё. Затем отставляет чайник на стиралку, садится на пол и тянет руки к ногам Сени. Та от неожиданности так резко их отдёргивает, что бьётся коленом о раковину. — Что ты… — А на что похоже? Нужно промыть. — Не надо! Я сама! Неужели она кажется Тоне настолько беспомощной? Или даже жалкой? — Сень, я хочу помочь. — Но я могу сама. Зачем ты… Это же противно! Тоня хмурится. — Кому противно? — Тебе. — Мне совсем не противно. Тебе противно от того, что я тебя трогаю? — Конечно, нет! — Тогда в чём проблема? Она словно действительно не понимает. Тоня тактильная, если она хочет коснуться, она касается, а не ломает себе голову размышлениями, уместно ли это и не воняют ли чьи-то ноги. Сеня так не умеет. Для неё любому шагу предшествует долгий анализ возможных реакций и последствий, а отключать голову удаётся крайне редко. С другой стороны, есть ли здесь реально проблема? Она представляет обратную ситуацию и спрашивает себя, смогла бы она вымыть Тоне ноги, если бы той было плохо и больно? Она брезглива в отношении других людей, но Тоня — это её исключение из всех правил. Смогла бы. Без сомнений. — Тебе точно не будет противно? — Нет. Это же ты. Снимешь колготки? Сеня приподнимается и, зацепив резинку, тянет колготки вниз. Это странно. Она всего лишь снимает колготки, а по ощущениям словно раздевается полностью. Кажется, её нервная система сегодня перегружена и уже не справляется, выдавая какие-то неуместные реакции на простые действия. Тоня аккуратно поднимает одну её ступню и ставит в воду, потом проделывает те же манипуляции с другой. Вода тёплая, но не горячая, и ноги в ней расслабляются. Жаль, что сама Сеня не может последовать их примеру. — Посиди так, я кое-что забыла. Тоня снова уходит, а возвращается уже с парой носков в руках, которые кладёт рядом с полотенцем и перекисью. Сеня рассматривает знакомый рисунок — розовые кепки — и сглатывает: это её любимые в Тониной коллекции носки, и та об этом знает. Тоня тем временем выдавливает жидкое мыло из стоящего на ванне флакона и размазывает его по ладоням. — Поднимешь ногу? Сеня достаёт одну ногу из воды и вздрагивает, когда её касаются чуткие пальцы. По телу снова проносятся мурашки, но она не уверена, чем конкретно они вызваны. Тоня тем временем осторожно намыливает её ступню, щекотно проходится между пальцами и под подъёмом, оглаживает пятку и почти невесомо — повреждённую кожу над ней. Сеня держится, даже когда мыло начинает немного щипать, но когда Тоня поднимает её ногу выше и дует на больное место, сил не остаётся. Никто никогда не был с ней таким бережным. Она испортила Тоне праздник, а та всё равно обращается с ней так, словно Сеня — это античная статуэтка, и справиться с этим осознанием абсолютно невозможно. Эмоций внутри так много, что она даже не сразу замечает, как начинает плакать. Слёзы просто льются по щекам, и что что-то не так она понимает только из-за расплывшейся перед глазами картинки. Тут же тянет руки, чтобы закрыть лицо, но не успевает спрятаться — Тоня замечает и, отпустив ногу, перехватывает её ладони. — Сень, что? Так болит? Может, тебе таблетку тогда? Или я маме позвоню, спрошу, что можно сделать? В голосе Тони звучит такая концентрация беспокойства, что слёзы начинают течь ещё отчаяннее. — Нет, мне не больно. — А что тогда? Почему ты плачешь? — Просто я… Ты… Прости! — За что? — Я хотела быть красивой для тебя, а в итоге просто всё испортила. Недоумение на лице Тони отчётливо заметно даже сквозь пелену слёз. — Но ты всегда красивая! Сеня мотает головой, отчего волосы прилипают к влажным щекам. Тоня тут же поднимается, убирает настырные пряди и обхватывает своими длинными пальцами её лицо, заставляя посмотреть на себя. — Ты всегда красивая! Всегда! Когда только проснулась, когда злишься или смущаешься, когда плачешь. И тебе не нужно стараться для меня, если от этого тебе самой плохо. — Я хочу тебе нравиться. Выражение лица Тони смягчается. — Но ведь ты уже мне нравишься. Больше, чем нравишься, ты же знаешь. Сеня знает. Не понимает, почему забыла и расклеилась, почему плачет, но тепло Тониных рук на лице постепенно возвращает её в реальность. Она накрывает их своими, чтобы не вздумали никуда деваться, и шепчет: — Прости. — Мне не за что тебя прощать. Ты мне веришь? — Я попробую. Тоня внимательно изучает её лицо, потом хитро улыбается. — Самая красивая девушка в мире плачет в моей ванной — не так я себе представляла момент, когда наконец сниму с неё колготки. Смешок вырывается сам — немного истеричный, но искренний. — Прости. — За каждое прости буду целовать тебя в нос. Так себе угроза, если честно, и они обе это знают. — А минусы будут? — Дай подумать… Не буду целовать в губы! — Никогда-никогда? — Только если перестанешь на себя наговаривать. — Очень постараюсь. — Уж постарайся. Тоня целует нежно и так сладко, что никакая сахарная вата с этим в жизни не сравнится. Губы мягкие, язык — ласковый, и Сеня растворяется в этом отключающем тревоги слиянии, наконец позволяя себе не думать, а только чувствовать. Позже, когда они ложатся спать — Сеня, как обычно, маленькой ложечкой, а Тоня обнимает её большой, под покровом темноты и в безопасности Тониных объятий, с обработанными и щедро намазанными заживляющей мазью ступнями, она, дополнительно зажмурившись, благодарит: — Спасибо, что принимаешь меня любой. — Всегда. — После стольких лет? — Да.