Собака и гирлянда

Утро субботы начинается непривычно для его прошлой жизни, но обыденно для последнего месяца. Глаза открываются, слева только холод, под руками уже не удивляющее дорогое постельное белье. Наугад ткнув рукой на поверхность тумбочки, даже не смотря, сразу находит очки. Одевает, но очень небрежно. За окном та самая отвратительная и одновременно восхитительная погода: серое пасмурное небо, большая влажность. Диму это очень вдохновляет, но он не оживает — все так же хочется просто исчезнуть из этого мира. На всех окнах, коих в этой комнате аж три, отдернуты шторы. Значит, опять заходила какая-то работница, видела спящего Диму, нарушала не по своему желанию атмосферу интимности этой комнаты, которая только могла бы быть, но ее не было и близко. Парень садится и тут же шипит. И зад, и поясница болят, с внутренней стороне бедер тянет. Вчерашний «забег» отзывался сильно. Дима машинально трогает ключицы, а вместе с тем и засосы, которые не видел, но о существовании которых точно знал. Они так могли греть холодную кожу на выпирающих ключицах, но они наоборот холодят своей чужеродностью. «Эти следы оставил человек, с которым ты просто трахаешься — ничего более.» — пытается сам себе объяснить Дима, но сердце не унять, и оно жалко трепещет где-то глубоко под мышцами, под затвердевшей коркой одиночества. «Все, хватит.» — командует он, скидывает одеяло с ног, опускает их на пол, ледяной, чужой, будто бы пыльный, но реальной пыли там не было, встаёт и тут же садиться назад. В глазах темно, на виски резко навалилось что-то тяжёлое, кровь ощутимо протекает по венам, артериям, капиллярам. Дима проводит аналогию уже инстинктивно. Хотел встать общаться с Хольтом вне постели, но пришлось сесть обратно остаться опять только на ночь, а утром исчезнуть. Тоска, тоска, тоска и ещё раз тоска. Наверное, из-за погоды. А точно ли только из-за нее? Или из-за того, по кому ноет сердце? Из-за того, кто так близко, но так далеко, с кем жаркие ночи стали отдаваться холодом? «Интересно, а что чувствует Август?» Дима встряхивает головой и опять пробует встать. Теперь у него получилось. «А получится ли прижаться в теплых объятиях к нему?» Подходит к окну. От этой привычной погоды захватывает дух. Завораживающе, атмосферно, тоскливо и радующе. «Август, может, уже работает.» Остаётся только съежиться. Дима трет руками плечи, разогревая. Дрожь от этого только больше побежала по голому телу. «Интересно, холодно мне изнутри или все же снаружи?» Вдруг дверь открывается с отвратительным щелчком (слишком громким). Август вплывает в комнату в махровом халате и с кружкой кофе. Дима совсем угасает в его присутствии. — Ты что это — решил похвастаться своим телом перед прохожими? — Хольт не сильно в ответе заинтересован. Но парень ничего ему и не отвечает, только снова трет плечи. Подоконник высокий, так что немногочисленные прохожие, которые прорвались в богатый район, увидят только то, что выше пояса. Он поворачивается на Августа. «Как же ему все равно,» — думает Дима, смотря на излюбленные черты. Почему он в него влюбился? Август не был романтиком, практически всегда был апатичен, хоть и в своей манере, не так уж и сильно пекся о Диме. Но Дима чувствовал, что Август может заботится, может любить. Он никогда не доверял интуиции, но сейчас так хотел ей ввериться. «Август просто не позволяет себе любить,» — Дима надеялся, что он прав, хотя сути это не особо меняло. — «Он просто носит маску безразличия.» Август спокойно, с лёгкой улыбкой, не отражающей ничего из его внутренних ощущений (про это парень знает точно, уже не раз видел эту пустую улыбку при самом разном настроении), смотрит на улицу. Глаза его, как всегда, полны каким-то смутным чувством. Дима замечает, что его точка растворяется. Он успел за их короткое знакомство и свою ещё более короткую влюбленность научиться наслаждаться присутствием Хольта. — Ничего не болит? — конечно болит. И Дима знает, что Август знает об этом. Спрашивает только ради приличия. Но Диме нужно даже такое общение. — Нет, — тихо отвечает Дима и Август больше ничего не говорит, все так же смотрит на улицу с фальшивой улыбкой. И парень знает, что Август знает, что Дима соврал. У Димы болит зал, ломит спину, на ногах тяжело стоять… на сердце глубокая, кровоточащая, пробивающая острой болью рана (лечащаяся всего лишь парой заботливых объятий и несколькими нежными словами), из которой водопадом льется артериальная кровь с мечтаниями и возможным счастьем, но оказывается, расплескавшись во все стороны, она в итоге на флегматической печенке, которая сказала, что хватит просто так лить кровь — никто эту рану не залатает в ближайшем будущем, тем более этот лицедей. Дима прислушивался к «печенке», которая оказалась уж очень разумной. Хотелось состоять из печени. Но сердце так выло любовной серенадой, что любой здравый смысл не было слышно за этими трагическими воплями. Захотелось расплакаться. Дима с поблескивающими глазами оборачивается на Августа, и его уже начинает бесить эта улыбка. «Самому-то не противно так ходить?» Но злость тут же растворяется в слепом обожании, и слезы снова накатывают. — Мистер Хольт, — голос жалобный, но он не дрожит. «Зачем зову?» — без паники думает парень, будто хотел что-то сказать, а не по какому-то необъяснимому порыву позвал его. Август поворачивается, делая на автомате удивлённое выражение лица. «Где же в тебе чувства?» — слезы ещё больше подступили к Диминым глазам. — «Я вот зато сверх меры чувствую…» Он не помнит, как оказывается рядом с Августом. Но прекрасно помнит момент, когда прижался к нему. Сказать, что тот уже по-настоящему удивился — ничего не сказать. Дима отчаянно вцепился в халат, не готовый прервать такой контакт в ближайшие десять минут не под какими то ни было предлогами. Хольт пару секунд не шевелится, пытаясь понять, как реагировать на столь внезапное нападение. Август неожиданно для себя понимает, что Дима не просто жмется к нему — он хочет, чтобы его обняли, хочет почувствовать чужую заботу. Ещё пару секунд он стоит неподвижно, а потом слишком аккуратно и тихо ставит кружку на подоконник и кладет руки на чужие плечи. Хольту неловко. Но хуже становится, когда на голом участке груди, куда ткнулся Дима, Август чувствует влагу. Хуже и придумать нельзя. Август утешать не умел, но сейчас ему предстояло научиться. Да и чего Дмитрий вообще разревелся? Все же в порядке было. — Дмитрий, что с… — Хольт успевает удивиться тревожным ноткам в голосе, пока его не перебивает парень. — «Дима», — вяло и пискляво говорит Дубин. — Что? — с Августа нещадно лезет «грим», и его это пугает до дрожи в коленях. — «Дима» — сокращение от «Дмитрий», — парень говорил довольно довольно четко для того, кто лил слезы, как из ведра. Ещё на пару секунд Хольт подвисает. Дима пытается стереть между ними границу официальности, и Август не хочет этого допустить. Но какая-то жалость в нем все же просыпается. — Что случилось, Dima? — парня пробивает мелкая дрожь от того, как его имя звучит любимым голосом с бархатным акцентом. Слезы уменьшают поток. Но тишина как была, так и осталась. Диме даже хотелось всхлипнуть ради приличия, но как Август он быть не хотел. — Я люблю Вас, — сорвано шепчет Дима и сильнее сжимает махровый халат в кулаках. Почему-то это откровение Хольта не удивляет. Привык, что всем нравится, несмотря на фальш. И иногда его это раздражало. Но больше его бесило то, что люди, даже видя эту фальш, хотели быть с ним, если их, конечно, привлекали не деньги. Мужчина опускает руки на Димину спину и вздыхает. Дима-то тоже ему нравится. — Мы не сможем быть вместе, — обречённо говорит Август, запрокинув голову к потолку, в жесте, похожем на взывание к богу. Сейчас бы на лицо холодного дождя, освежиться. «Мы не сможем быть вместе» — Хольт надеется, что Дима уловил нотки сожаления в его голосе. Но «Мы не сможем быть вместе» для Димы звучит, как невзаимность чувств. Парень начинает отходить от Августа — не хочет досаждать своим никчёмным присутствием. Хольт вроде хочет схватить его за руки и остановить, но ничего не делает. — Мы можем попробовать, — специально Август подбирает немного томный голос, чтобы обрадовать Диму. Но у того лицо не то, что не расстроенное, а злое, вернее сказать, гневное. Тихий гнев, дремлющий одним глазом демон внутри парня. Август на секунду теряется. — Только больнее будет, — Димин голос по-странному спокоен. Не только Август умеет контролировать свои эмоции. Да и гнев этот у Димы только на лице, в душе у него опустошение, частицы тоски, живущие там, кажется, на ПМЖ, да некое облегчение. «Уж лучше разбитое сердце, чем незнание». — Мне точно. О Вас судить не берусь, — Августа завораживала эта благоговейность, когда Дима говорил о нем. Август уверенно шагает Диме навстречу, когда тот бесплодно пытается отойти назад, и берет его лицо в ладони. «Возьмём нежностью,» — думает Август уже в надежде, а не решимости. — Дима, — голос у Хольта заботливый, тихий такой. Смотрит он с ним восторгом, а Диму начинает мутить. Он сперва хочет вырваться из ладоней Августа, а потом, пустив ещё пару крупных капель слез, тянется навстречу, будто в попытке сильнее прижаться к чужим рукам. — Ну, сладкий мой, не надо плакать, — и тут Дима начинает буквально рыдать, уже не на «беззвучке», а в голос. Август притягивает его к себе в объятия. Им правда будет непросто, иногда невыносимо, возможно больно, но попробовать они могут. Август прижимает к себе Диму, смотрит на очаровательную светлую макушку, подрагивающие плечи и понимает, что не в силах сопротивляться. Какие бы там проблемы не вызвали их отношения, Август готов рискнуть, готов попробовать. Но осталась ещё одна проблема: Хольту придется открыться. Он давно ходит в маске, кажется, она уже приросла к лицу, и теперь придется ее отдирать. Но Дима поможет ему это сделать, Август уверен, и поэтому спокоен.