В наш последний день на земле

Совместимость 4 процента.

Вход в дрифт невозможен.

Хэнк должен был умереть в 17. Последние два года он думал, что остался не зря. Он может сделать ещё хоть что-нибудь. Надежда таяла с каждой неудачной попыткой. Жизнь во имя долга выжгла из него всё лишнее. Вне штаба у него нет никаких дел, кроме как бродить по улицам. Удивительно, как место, в котором живёшь всю жизнь, может так и не стать родным. И море не то, и проспекты широковаты. Дома словно за мутным стеклом, да и люди, если честно, тоже. Владивосток, сколько он его помнил, выглядит одинаково. Навечно замороженный ремонт прибрежных районов, разбитая дорога и спешащие по ней люди. Ни одно лицо за эти годы не обросло знакомыми чертами. По близости от штаба никто не живёт. Официально. На деле же — толкутся, как муравьи, самые нищие и не учтенные ни в какой статистике. Готовые быть раздавленными. Хэнк не утруждается кивнуть очередному разъезду, узнавшему в нём офицерского сынка, и выбирается в город. Когда он выходил после экзамена, стоял ясный, прозрачный полдень. К этому времени тучи сбиваются в плотную серую кляксу. Тут народ на ступеньку выше в пищевой цепочке. До сих обычно не добираются Кайдзю. Их не всегда успевают эвакуировать. Можно идти и дальше, пока не загудят ноги, но он заворачивает. Дальше ему делать нечего. Иллюзия нормы, сооруженная в центре, его только тяготит. Начинает накрапывать дождь, но ему совсем не хочется возвращаться. Так даже лучше: улицы пустеют, а редеющих прохожих поглощает туман. Ему не нужны свидетели. В этом-то и проблема. Для дрифта положено обнажаться. Доверить себя другому и заслужить доверие. Хэнк до блеска отточил второе, но так и не выучился первому. Сигаретный дым въедается в легкие, пока туман не решается к нему прикоснуться. Окутывает дома и приглушает редкие горящие окна. Хэнку больше нравится вглядываться в пустые. Близится обед, а после него тренировка, на которой ему надо быть. Делать что-то настолько бессмысленное нет сил. Сколько можно тянуть? Мост перекрыт после последней атаки. Хэнк не думая перепрыгивает через ограждение и проходит на пустую дорогу. В окружении серой мороси он едва замечает маленькое пятнышко черного. Чем ближе он к обломанному краю, тем четче угадывает в нем силуэт. Кто-то сидит на последней целой опоре. Очередной неучтённый суицидник. Пропадёт из статистики, так ничего полезного и не сделав. Как Хэнк. Только Хэнк ещё и государственных бабок проел. — Ты собираешься прыгать? — чутко спрашивает Хэнк. — Ага, — парень ни капли не удивляется его появлению. Хотя ни разу не оглядывался, Хэнк знает. Он не сводил с него глаз. — А чего копаешься? — Хочу закурить, — расстроенно тянет пацан, — Ветер этот ебаный не даёт подкурить. Жига еще бля полудохлая. — Прям как ты, — не может не отметить Хэнк. Парень фыркает. — Прям как я. Выпрямляется и смотрит в ответ. Его глаза кажутся совсем черными. Цепкие, блестят слегка нездорово. Чужой взгляд ощущается липким, как нефть. Хэнк с трудом отводит глаза и разглядывает его в ответ. Парень как парень. Один из сотен недокормленных, изъеденных стрессами доходяг, бесцельно шатающих по улицам. Отсыревший под дождем и кудрявый. В облупленной кожанке с чужого плеча, протёртых трениках и кроссовках, чей настоящий цвет никогда больше не вернется. Ветхие шмотки подчеркивают эфемерность чужой полупрозрачной кожи. Парень будто уже мертвый. Белый в белом тумане и под серым дождем. И, Хэнку ведь не показалось? дует губы, когда щелкает зажигалкой. Хэнк, не задумываясь, перегибается через заграждение и протягивает ему свою. Пацан без лишних слов тянется к нему. Вместо того, чтобы взять зажигалку в руки, собирает ладошки домиком и готовится прикурить с чужих рук. Бичи друг другу даже зажигалки не доверяют? Подкуривается с третьего щелчка. Парень также молчаливо отстраняется и садится на свое место. И охота помирать с мокрой жопой? Хэнк опирается на ограду и смотрит в серую воду вниз. Высоко и совершенно не маняще. Хэнк такое не видел даже из кабины пилота Егеря. А тут под тобой нет десятков метров механизмов в броне. Только ветер гуляет над волнами. И этому парню не страшно? — Зачем ты хочешь прыгнуть? — Ой, не еби только мозги. Я не хочу открывать душу. — Да мне и не надо, — обижается Боря, — Я сам хотел, просто не... Прыгать же страшнее всего. Парень смотрит на него через плечо, нахмурившись. — Страшнее всего петля. Не сразу сдохнешь, обосрёшься, будешь как вялый висеть. А это, — пацан разводит руки, рискуя сигаретой, — Поэтично. Из воды черти лезут, а я туда. Черти лезут из моря, а это река. Но Хэнк решает не придираться. Он легко перелезает через заграждение. — Ты чё? Отстань. — Да кто тебя трогает? Кури, не переживай. Я тоже хочу. Что ему сразу нравится в этом парне — он не пытается с ним поговорить. Хэнк теряется во времени, сколько они так сидят: две чёрные точки слабого тепла на холодном ветру, под холодным дождем и над холодной водой. Даже погода вмерзает в одно состояние, скрывая за бледными тучами движение солнца. До него, до солнца, вроде сто пятьдесят миллионов в километрах. До неба километров двадцать, а до воды всего метров семьдесят. До Доходяги сантиметров пять и три-четыре слоя одежды. Если прижаться, то можно, наверное, почувствовать что-нибудь живое. Пока что теплое, как сам Хэнк. Вечность спустя Хэнк заговаривает первый. — Я, наверное, попробую. — Ну пробуй, — ровно говорит парень, не поднимая взгляд от воды. Хэнк встаёт. Чуть шатко, от того как долго сидел, свесив ноги в пустоту. У него нет особых причин не прыгать. И он не трус. Непонятно, с чего копается. Нужно только вдохнуть, извинится перед богом, и шагнуть. — Ты не оставишь мне сигареты? О. Как мило. — А ты, я смотрю, не скоро собираешься прыгнуть? — он фыркает, но тем не менее лезет в карман. — И жигу. Он отдает ему полупустую пачку. И жигу, да. — Жвачку будешь? Ещё карточка есть. Можешь пользоваться, только тебя тогда вычислят и будут про меня спрашивать. Парень протягивает ему открытую ладонь. — Какие мы важные, Борис, — тянет он, бегло глянув на карту, — Искать будут, переживать. Чё прыгаешь тогда? Хэнк хмыкает, глядя на него со всем своим пренебрежением. — А ты чё не прыгаешь? — Да я... — парень поводит плечами в явном смущении, — Очкую типа. Это больно и навсегда. — А жить больно и долго. — Расскажешь, Хенкин, — нахально улыбается парень, — Тот самый Хенкин? Ебаная именная карта. — Думаешь, в армии легко, потому что деньги платят? — он вообще не должен бы вести этот разговор. Нет смысла оправдываться за себя. И вредно тянуть, но ведь нет смысла и торопиться. Ни в чём тут нет смысла. Но разговаривать-то не больно. — А что, нет? Кормят, в школу ходить не надо. А тебе и пилотировать не надо, как я слышал. — Я не пилотирую не потому, что какой-то блатной, — суровеет он. Парень собирается что-то сказать, ублюдское, судя по ухмылке, но Хэнк его отсекает. — А потому что неполноценный. Пилотировать можно минимум вдвоем. А я никому не подхожу. Парень разглядывает его молча, языком в щеки тычет, будто обкатывает во рту эту мысль. — Бедному мальчику тяжело под давлением? — едко тянет он, — Трагедия. Хэнк пинает его в бедро и отворачивается. Нечего метать бисер перед свиньями. Но если этот придурок думает- — Мне похуй на давление. И на чужие ожидания. Я сам, сам хотел всю жизнь быть героем. Я же их видел живыми, во плоти, а не в телеке. А потом мертвыми. В телеке, в основном, потому что тела редко находят. Редко ищут, если быть точным. Кайдзю вот собирают, их можно продать и пустить деньги в дело. Остатки Егерей тоже. Люди — самая дешевая часть. — Жуть какая, — не проникается парень, — Вы реально там все промытые. — Мы, — он осекается, — Они защищают людей. Таких, как ты. Он снова оглядывается. Кажется символичным, что он не знает его имени. Но неужели он прыгнет, и в последнюю секунду своей жизни будет думать, что не смог выиграть спор с каким-то безымянным типом, которого встретил впервые? — Я Их благодарил. По мере сил и за посредственную плату, клянусь, товарищ прапор. Или кто ты там? Работал не покладая рук для человечества и страны, — парень делает весьма очевидный жест рукой и языком. Хэнк содрогается от омерзения. Оно пронимает сильнее, чем ветер. — Пару раз даже этих твоих видал. Тоже не в телеке. Второй раз за пятьсот бачей, а первый раз за хавку. Парень вдруг поднимается. Так же шатается, но немедленно идёт к краю. Поддевает Хэнка плечом, а ему рефлекторно хочется его придержать. — Это я к тому, Борис, что твоя причина хуета. У тебя деньги есть, безопасность. А гордость твоя задетая копейки не стоит. Гордость вообще лишнее чувство. Удивительно, как мало времени этому пацану понадобилось, чтобы до скрежета его выбесить. Часы меланхоличных мыслей прогорают и выедаются в миг, и вот он уже отпихивает парня к заграждению, не позволяя ему прыгнуть первым. — Подожди меня, блять, и прыгай, я не хочу в полете с тобой стукаться. Парень смотрит на него ошалевши и толкает в ответ. Он и без того слабый, а тут ещё и за куртку Хэнка хватается, стоит ему сделать шаткий шажок назад. Боится убить. — Так просто подожди меня, я вообще-то первый сюда пришёл! — А я первый встал! Ты тут неизвестно сколько сидишь и сопли жуёшь! — Зато у меня первая по старшинству причина, — чеканит парень, — И вообще, иди в другое место и ныряй, че тебе тут-то надо? Вот ещё. До следующей опоры ещё идти, да и на другую сторону моста тоже. Хэнк не собирается больше никуда идти. Он настроился на один конкретный шаг. — И с чего это твоя причина весомей? В чём проблема-то, в том что ты за долары хуи сосёшь? — Ну извините, у меня биологического папани при доларах не было, — огрызается, — Вообще никакого не было! — Нет бати — нет и проблем, — Хэнк говорит быстрее, чем успевает подумать, — Некому тебя пиздить, например. Он никогда и никому об этом не говорил. Мгновенно обжигает кипучим стыдом, но он не задерживается на этом долго. Не говорил, чтоб не смеялись и не жалели. А этот чел не делает ни того, ни другого. — Меня пиздили и без бати, представляешь? Такое бывает, когда растёшь на улице. Если б не хотел — пошёл бы учиться в академию. Туда берут пацанов всех сортов: мясо есть мясо. Парень будто мысли читает, а может, Хэнк совсем не следит за языком и говорил вслух. — Надо было мясом к вам, да? Только я не ты, в тылу бы не отсиделся. Пустили бы в расход не дожидаясь, пока я школу закончу. Это правда. Хэнк не собирается её признавать. — Мог бы пойти в инженеры, в ликвидаторы, хоть куда. Никто не виноват, если ты умеешь только хуи дрочить. Парень смотрит на него жутко обиженно. Сбрасывает руки с его ворота и отряхивается, как от грязи. — Знаешь, в чём причина? Я завязал. Решил нормально бабок залутать, поехал на вахту на три месяца. Угадаешь, чё тут недавно случилось? Атака. Кайдзю, чуть не убивший четырёх пилотов. Разъебавший этот мост и ещё пару районов. — Приезжаю, а у меня мать на столбе колышется, — Хэнка неконтролируемо передергивает от образа, — На бумажке из самой нищей бумаги, которую на половину дождем размыло. Вместе с остальными пропавшими без вести. А остался бы тут — болтался бы с ней. Они снова замирают. Или может, это время не движется. Зачем ему тратить свой ход на них? Двух слабых и потерянных детей, которые никого уже не смогут согреть. — Ну, законтри, — заговаривает пацан. Хэнк не обязан. Но Хэнку хочется. — А я свою предал. Она уехала. Умоляла поехать с ней, не умирать тут, говорила, что я не для этого рожден. А я остался, — так странно произносить это вслух впервые, — Ради ничего, видимо. Пилотом-то так и не стал. Не знаю, что с ней последние десять лет. И как её искать. Ни её, ни сестру. Зато так ей про его смерть никто не скажет. Он не пилот, чтобы крутить его гибель по телеку. На мгновение в глазах парня мелькает понимание. Затем он вновь отворачивается. — Да о чём мы спорим? — горько хмыкает он, облокачиваясь на основание перилл, — Сытый голодного не поймёт. Ну да, Хэнку члена в рот ни разу не перепало. Но он не чувствует себя до них голодным. И остроту эту решает не озвучивать. Он хочет прыгнуть сам, а не с толчка какого-то безымянного дохляка. — Как тебя зовут? Мне надоело мысленно звать тебя "тот чел". — Тот чел. Хэнк кривится. — Мне угадывать? — А у тебя что, много других дел? Хэнк мог бы потратить свои последние минуты на что-нибудь получше. Или он мог бы придерживаться изначального плана. Никакого пафоса, никаких исповедей. Быстро, технично, решительно. Как всё, что он делает. И сам не понимает, в чём теперь проблема. О чём это спор, для чего эта детская толкотня. Хэнк вообще не уверен, что стоит прыгать первым. Если этот паренёк такой нерешительный, Хэнк только оставит ему какую-нибудь психотравму. Как будто у нищих шлюх их мало. Нищих шлюх с мертвыми мамами, как он мог забыть. Это очень долго. Ему нужно знать имя. — Саша? — Фу, нет. — Глеб? — Какой нахуй Глеб, Борис? — Хэнк. — Нет, я русский. Как будто можно подумать иначе. Он выглядит как эталонный Иванушка-дурачок. — Я Хэнк, дебил. От слова Хенкин. Хватит звать меня по имени, мне не нравится. Парень фыркает. Готовит остроту. — Я тогда Киса. Тоже имя не люблю. А нет, похоже он не такой уж... Да нет, какой Киса? Кто добровольно представляется так? — Рабочий псевдоним? — Это от слова Кислов. Хэнк отказывается признавать, что ему капельку стыдно. И это опять не та эмоция, с которой он собирался шагнуть в вечность. — Дай ещё покурим, — бормочет он, сам залезая Кисе в карман. Ветер крепчает, и шатает даже огромный мост. Они близко к разлому. Почему было не прыгнуть прямо оттуда? Киса понятно, он та ещё пусси даже исходя из имени, но почему Хэнк выбрал этот относительно укромный закуток? С чего он решил, что приятно умереть не в одиночестве? И он оказался прав. Они с Кисой (Господи, так ведь даже хуже) снова садятся. На этот раз, не сговариваясь, спиной к пропасти. Хэнк поджимает колени к груди, Киса (нет, это невозможно) скрещивает тощие ноги в позе лотоса. Так его колено слегка касается Бориной лодыжки. Едва-едва теплое, как он и думал. За их спинами начинаются владения вечного холода. От ветра внизу бурлит, словно вскипает вода, но Хэнк знает, что это обман. Кругом миражи, сливающиеся в одну сферу своими оттенками серого, и только в Кисе есть нечто, за что глаз цепляется. Может, тату на ладони, может, потемневшие от влаги кудряшки. Может его смешные глаза, как у собаки. Он не какой-то сексуальный или даже красивый, просто... Видимо, в его бизнесе не так высока конкуренция. Хэнку тоже выбирать не из кого. — Мы как дайверы, они ж с лодки тоже прыгают спиной назад, — замечает Хэнк, — А знаешь, почему? — Потому что если прыгнуть вперед, они уебутся в лодку? Пробил его шутку. Ну и ладно, Хэнк не должен был и пытаться. Разряжать обстановку никогда не было его сильной чертой. Напряжение, впрочем, тает само. Неудивительно. Людям без целей не о чем конфликтовать по-настоящему. — Если хочешь, можешь первый, — предлагает он, затягиваясь. — Хочу, — тихо говорит Киса. И ещё тише, — Не могу. Хэнк вздыхает. Он понимает, наверное. Тишина не затягивается. — Так раздражает, — продолжает Киса, — И жить не за чем, и умирать... Даже не столько страшно, сколько обидно. На тебя посмотрел и прям грустнее стало. — А чего я? — удивляется Хэнк. — У тебя блин выбор есть, — хмурится Киса, — Бабки, все шансы. Мог бы свалить и сейчас хоть куда, делать что хочешь. А ты какую-то хуйню выбрал, не получилось, и теперь с моста кидаешься. Несправедливо. Даже не хочется снова на него злиться. — А мне кажется, у тебя выбор тоже есть и был, — задумчиво говорит он. У него была и есть свобода, — Не всё же упирается в деньги. — Всё. Хэнк не сдерживает смешок. Такой суровый, сказал как отрезал. Злая Киса. Хэнку лень искать аргументы. — Например, ты бесплатно можешь записаться в программу Егерей, — ухмыляется он, — Там и с собой покончить легко. Будешь драться с Кайдзю и умрёшь, никто тебя даже не спросит. Киса посмеивается. — Кто меня пустит в дорогущего робота? А полы, спасибо, я в другом месте помою. — Я напишу тебе рекомендацию. Скажу какой ты... — он разглядывает Кису ещё разок, — Решительный. Опытный. На вахте где, говоришь, работал? — На лесопилке. Пилить умею, поможет? — Да! — веселится Хэнк, — У нас есть такой Егерь. Он как раз самый дешевый. Старый, ещё аналоговый. — А что-то для сосалок у вас найдётся? Там у меня опыт побольше. Хэнк снова брезгливо морщится. И как он не стесняется? Это тоже форма предсмертной исповеди? Отрекается от гордыни, типа. — Гадость, — лаконично отзывается он. — Откуда ты знаешь, если не пробовал? — нахально улыбается Киса, отбрасывая бычок. Хэнк делает последнюю затяжку и выкидывает следом. У Кисы вышло изящней. — Чё это я не пробовал? — К шлюхам ходил? — искренне любопытно спрашивает Киса. — Нет, я, — он в очередной раз морщится, — Делал это не за деньги. — Но и не по большой любви, да? — издевается Киса. Это очевидно. Иначе он не был бы здесь. Или был не один, — Поэтому тебе не понравилось? Ты похож на любителя романтики. Хэнк не хочет знать, на кого он похож после всего этого времени под дождём. Зрелище явно жалкое, но, блин, не настолько! — Ой, иди ты. Я нормальный. — Девочка не очень была? Какая пустая трата такого как ты, — продолжает издеваться Киса, — А я такому симпатичному за триста бачей оформил бы что угодно. Только согрей меня. Он выдыхает Хэнку на ухо, нарочито сексуально. — И триста баксов. Это со скидкой. Хэнк отпихивает его, не позволяя себя дразнить. Но. Всё, что угодно? Где-то за тучами к нему рвётся солнце. Свет совсем близко, только лучик рукой не схватить. — За содомию надо приплачивать? — серьезно уточняет он. — Так ты парень, я парень, это и есть содомия. Или у тебя там..? — Киса вдруг скользит по его бедру ладошкой. Хэнк от неожиданности подпрыгивает и рефлекторно хватает чужое запястье. Теплое. — Дурак, бля. Так чё, триста бачей и на час ты мой? Киса смотрит на него со здоровым сомнением. Но ни на миг не теряет ухмылки. — Если хватит. Ты всё-таки такой робкий, — масляно улыбается он и подмигивает. — Всё, что угодно, — настойчиво уточняет Хэнк. Киса отрывает и закрывает рот. Его глаза загораются нехорошим понимаем. — Да не полезу я в ебаного робота! Ты не смешной. Чудесно, у них уже есть взаимопонимание. И им легко разговаривать друг с другом. Это уже лучше, чем у Хэнка с большинством кандидатов на вхождение в дрифт. — Ты тоже. И в твоей голове мне придётся смотреть на мужские пенисы, — а то и женские, — Считаю, мы равны. И ты ничего не теряешь. Как и я. Не получится — вернёмся сюда и закончим. Получится — умрём на службе. Тебя перед смертью покормят и всё такое. Он видит в карих глазах напротив — Киса прислушивается. Он сомневается. Он почти готов. — У меня что, дел других нет? Хэнк смотрит на него снисходительно. — Ну, какие?

Пройдите в отсек пять для освидетельствования.

Киса крутит головой, осматривая обшарпанные стены штаба, пока Хэнк пытается на ходу заполнить за него анкету. Он постеснялся при Егоре спрашивать, умеет ли Киса писать. Егор идёт с ними вровень и искренне старается сделать вид, что ничего странного не происходит. Хэнк не рекрутировал парня с улицы и не пытается уломать его записать их на внеочередной тест, в обход стандартной процедуры. Пары лет обучения и экзаменов, и всякого там по мелочи. Киса находит всё новые и новые вопросы, а Меленин терпеливо на них отвечает. Хэнк понятия не имел, что в этом месте есть хоть что-то интересное. Желтоватый свет, много пространства и металла, вездесущее эхо и сочащийся из каждой щели недостаток финансирования. Базу не ремонтировали с тех пор, как построили. В простые и светлые времена, когда человечество забирало победу за победой, а в героев верили все, а не один только маленький Боря. С тех пор безнадежность прочно впиталась в обветшавшие стены. Быть может, на ней одной они и держаться. На таких людях, как они, что черпают силы в отсутствие веры хоть во что-нибудь. — Они сильно проверяют подлинность документов? — спрашивает Хэнк, закончив самую легкую часть анкеты. Теперь осталось всё, что сверху. Ф.И.О., дата и место рождения, серия номер паспорта. Штуки, о которых Хэнк с удовольствием бы соврал, как обо всём остальном. — У меня ничё нет, — добавляет Киса. Кто бы сомневался. — Э-э, да, я думаю, при обработке заявки у них будут вопросы. — А говоришь — программа равных возможностей, — язвит Киса, пихая Хэнка локтем. — Подразумевается, что тебе сделают документы и все нужные прививки в процессе обучения, — вступается за него Мел, — Это обычно год, не меньше. — У нас только два часа, — отмахивается Хэнк от прозрачного намёка. — Вообще уже меньше, — безмятежно улыбается Киса. — Накинь мне немного времени за сигареты и мою карту, хорошо? — закатывает глаза Хэнк. Егор продолжает смотреть на него вопросительно. Это не странно, боже. Мел странный. — Как скажешь, Борис, — покорно кивает Киса. Хэнк знает его следующие слова до того, как он наберёт для них воздуха, — Но передёрнуть тебе я точно не успею. Они поднимаются в ангар. Мелу явно тут неуютно, хотя никто из снующих по делам работников на них не смотрит. — Так почему вы решили попробовать пилотировать вместе? — За время знакомства у нас выработалось огромное доверие и взаимопонимание, — отвечает за него Киса, пока Хэнк пытается навскидку понять его год рождения. — И давно вы..? — начинает было Мел, но Хэнк его прерывает. — Так как тебя на самом деле зовут? Киса игриво улыбается ему. Легко выхватывает лист с анкетой из рук, и записывает сам, прислонив бумагу к стенке. — Я скажу тебе там, — обещает он. Чужие теплые пальцы легонько стучат ему по вискам, а в такт к ним разгоняется сердце. Только сейчас он в полной мере осознаёт весь абсурд и гротеск. Могло быть и страшно, но тогда, на мосту, он не соврал: они ничем не рискуют. Время идёт невыносимо быстро, а бюрократия чудовищно неповоротлива. Они с Кисой проебываюся на мостике, в ожидании непонятно чего. С каждой минутой Хэнк всё отчетливей понимает, что подделывать пропуск надо было для него. Отец узнает и точно придёт разбираться. В хорошем сценарии, который наметил Хэнк, заявка не поднимется выше научного отдела, Гена Зуев над ним сжалится и разрешит пробный дрифт с магически реализовавшимся мальчиком, вместо изначально назначенного ему в пару кадета. Того самого, что после Бориной юбилейной, двадцатой неудачной попытки, потребовал другую пару. Хэнк даже не злился. Каждый дрифт — это время и деньги, это строчка в резюме, влияющая на многое. А Хэнк — трата времени. Это очевидно любому, кто приложил хоть каплю усилий для нахождения здесь. Это очевидно и отцу, который забросил все планы сделать его пилотом после седьмой попытки. Тогда Хэнк повторил прошлый рекорд. Теперь у него больше провалов, чем у любого. После одиннадцатого закончились сочувствующие. Последние девять раз его хобби подыскивать себе партнеров для дрифта перестало вызывать что-то, кроме смешков и презрения. Гена Зуев из тех, кто смеётся. — Что случилось с японской девочкой? — несмешливо тянет он, разглядывая Кису. Похож он скорее на мокрую мышь. Хэнк же смотрит на Гену в упор, зная, что тот чувствует тяжелый взгляд. Это всегда на нём работает. Вопрос только в том, за какое время. Он не верит, что Киса уйдёт, когда его часы кончатся. Останется из любопытства, и потому что Хэнк ему пока не заплатил. Но ему совершенно не вперлось присутствие тут отца. Кого-то ещё из высших чинов — тем более. — Мы торопимся, Гендос. У тебя же тоже есть расписание, да? Гена цокает и разворачивается в своем кресле. Пока он неловко откатывается к пульту, шаркая по металлическому полу мостика, они с Кисой остаются сидеть в новообретенной неловкости. Или только Хэнк. — Чё ты, нервничаешь? — негромко спрашивает Киса, — Ты ж хотел. — Хотел, но... Нет, я и сейчас хочу. И я даже на десять процентов уверен, что получится. Просто... — Просто что? — Киса пододвигается ближе, даже голову склоняет к нему. Кажется, словно он искренне вовлечен. За это Хэнк снимает один процент. Если ему такое чудится, то он не должен доверять никаким своим суждениям о Кисе. — Если мой батя придёт, веди себя нормально, хорошо? Я совру, что знаю тебя давно, и что ты хочешь тут быть. — Скажи, что мать умерла и я готов мстить, — подсказывает Киса, — И у нас куча общего. Общая мечта, например. Мы одинаково чуткие, сопереживающие чужим проблемам люди. — Да, точно, — нервно сглатывает Хэнк, ерзая на своем месте. Киса кладёт руку ему на бедро. Снова. Теперь, когда они оба подсохли и отогрелись, он кажется Хэнку холодным. Но от этого не хочется вздрогнуть и сбросить, его тянет взять тонкую ладонь и согреть. — Мы оба педики, скорей всего, — продолжает Киса. Хэнку вдруг приходит в голову, что он называл свою фамилию. Кислов. Хэнк мог бы называть его так всё это время. — Ты-то точно, — находится он с ответом чуть позже, чем нужно. Киса только мягко посмеивается. Его рука продолжает вытягивать тепло из Бориного бедра. Но не сбрасывать ведь её, Киса, Кислов, вернее, просто пытается помочь. Не имея на то никаких причин. Вместо этого Хэнк берёт его руку и кладёт себе в карман. Киса чуть удивленно мычит, но не высказывается. — Ты здесь реально ради шести соток? — Нет, — хмурится Кислов, — Ради восьми. Первый час скидочный потому что ты сам с виду как наш, а второй по стандартному прайсу. Тоже давай не наглей. Я же вижу, в каких ты живёшь хоромах. Напряжение вновь развеивается бесследно. Киса искренне возмущен, и Хэнк может над ним только смеяться. Кислов выдергивает руку и пихает его в плечо. — Не смешно, гондон, мы тут не на свидании. Я бы в это логово конторских за бесплатно ни за что не пошёл. — Да дам я тебе денег, дам, — примирительно подняв руки, обещает Хэнк. Киса продолжает хмуриться, и Хэнк решает его отвлечь, — Ладно, ты же ничего не знаешь о дрифте? Надо будет расслабится и ни о чём не думать. — Всю жизнь, бро. — Найди комфортное воспоминание. Начать лучше с него. Что-то умиротворяющее, без подводных камней. — Нашёл. — Слушай, если это связанно с твоей мамой... — неловко говорит Хэнк, не зная как подступиться. — Я понял, Борис, я тоже заметил там ахуенный подводный камень. — О тогда... Тогда хорошо. Оно должно быть чётким, чтобы... — Чёткое. Это было меньше часа назад. Ого. Какое!? Смятение отражается на его лице. Так, что аж сводит мышцы. Но Киса не торопится отвечать. — Будет стимул стараться, а, Хенкалина? — задорно улыбается он, — А то сколько можно? Двадцать раз проебался со своей мизантропией. Когда он про это услышал? Никто сегодня не произнёс число двадцать вслух. — Ты худший человек, чтобы лечится об него от мизантропии. Киса отвечает на выпад выпадом. — А ты всё равно выбрал меня. У Хэнка давно не было выбора. Но он соврёт если скажет, что недоволен тем, кого судьба подкинула ему в тупике.

Кадеты, проследуйте на мостик и переключите ваши костюмы в тестовый режим.

Киса снова дергается от монотонного голоса из динамиков, а Хэнка же напротив, подбрасывает с кресла в припадке энтузиазма. Прокнуло. Надо только успеть... — Блять! Ген, ты не мог нас позвать, прежде чем включать!? Мы даже ещё не в костюмах! — У нас будет форма как у людей в чёрном? — наивно спрашивает Киса, пока Хэнк за обе руки тянет его к лестнице. — Лучше, — воодушевленно врёт он.

Кадеты, проследуйте на мостик и переключите ваши костюмы в тестовый режим.

Не умолкает оповещалка. Хэнк слетает вниз, пропуская по три ступеньки, и у основания ловит запнувшегося Кису. Ставит на ноги и едва сдерживается, чтобы не расцеловать в обе щеки.

Кадеты, проследуйте на мостик и переключите ваши костюмы в тестовый режим.

Киса путается в застежках костюма, созданного специально, чтобы его можно было надеть за секунду. Хэнк даже не понимает, что у него произошло. — Это вообще не надо было трогать, зачем ты..? — он искренне пытается понять, не сломал ли Киса костюм. — Да я не трогал! Я только рукой пошевелил, и оно вот. Он слегка задыхается, когда они поднимаются на платформу к Егерю. Хэнк думал, этот момент будет величественным. Киса впервые увидит Бродягу вблизи и сердце его наполнится гордостью и трепетом. Киса же едва взглянул в его сторону, заходя в ангар, а теперь и вовсе не смотрит. Только гундит и гундит про лифт. Хэнк мог бы проникнуться тем же восторгом, что и в первый раз, но все его мысли занимает отходящий рукав на Кисином костюме.

Кадеты, проследуйте на мостик и переключите ваши костюмы в тестовый режим.

Кадеты, проследуйте на мостик и переключите ваши костюмы в тестовый режим.

В кабине Кислову тоже не слишком гордо и трепетно. Он оглядывается с легким любопытством, пока Хэнк заталкивает его на своё место. — Не верти так башкой, щас ещё и шлем отвалится. Вот на эту кнопку опустить забрало. Стой и жди, я всё сделаю. Покажу тебе, как что работает в следующий раз. — Ты реально двадцать раз с разными людьми это делал, и каждый раз не получалось? — Да, — нервно рявкает Хэнк, — Это проблема? Ты теперь боишься со мной? Было бы чего бояться. Хэнк вон сколько раз объебался, а всё жив-здоров. Вместо ответной агрессии Киса нехорошо улыбается. — Знаешь что? — Что? — обреченно выдыхает Хэнк, заканчивая приготовления. Надо давать Гене отчёт о действиях, но Гена знает, что Хэнк знает, что делает. Он делал это сегодня. Гена явно слушает их перепалку, но только молча хрустит в связь чипсами. — Не очко обычно губит, а к одиннадцати — туз, — певуче тянет Кислов. Хэнк косится на него, вытесняя всю пассивную агрессию в нажатие последней кнопки. — Мы готовы. — Я вижу, — гогочет Гена по связи, — На счёт три... Нет, пять. Погружаю. Успокойтесь и помолчите. Раз. Хэнк выдыхает и готовится, как обычно. Успокоится. Всё это не важно, всего этого нет. — Два. Есть только бескрайняя зима. Заснеженное поле блестит, покрытое свежей коркой. Он катается по ней, пока небо не путается местами с полем, сверкающий белый с голубым, а солнце не множится на глазах. Вот оно слева, вот спереди и вот справа, пронзает синеву и рассыпается в снежном блеске. — Три. Вот оно справа, спереди и слева, отражается от длинных кудрей Оксаны. Свалявшихся от их игр, мокрых и с комьями снега. Тонет в синеве её глаз и рассыпается веснушками на лице. — Четыре. Он снова катится, ей прямо под ноги, а она лишь легко перешагивает, даже не сломав сугроб. Теперь синее небо путается с синим морем. Он счастлив, он свободен, он не думает ни о чём лишнем. Ведь от лишних мыслей и кувырков его укачивает. Они с Оксаной лишь две яркие точки в бесконечной степи, на границе с бесконечным морем. Она в голубой куртке, он в красной. А вокруг всё чистое-чистое, белое-белое и и синее-синее. А затем свет меркнет. Остаётся только чёрное и Киса.