В наш последний день на земле

Все заканчивается слишком быстро и резко. Он даже не прикоснулся к Кисе. — Что..? — растерянно спрашивает он в связь. Гена молчит. Он всегда так делает, когда пожимает плечами. Тупица. Но все работает как должно, значит проблема не в нём. Хэнк недовольно оборачивается на Кислова. Он сразу видит виновного — испуганные глаза, прикушенная губа. — В чем проблема? — Ты правда собираешься влезть мне в голову? Это как-то стрёмно, чел. — Да, — рявкает Хэнк. Кисе было абсолютно нормально делать все эти глупые порывистые вещи, ему было весело. Откуда это взялось? — Я не хочу чтобы ты.., — мнётся Киса. И, сука, пытается снять шлем. Хэнк отсоединяется от егеря и шагает к нему. Помогает снять шлем и снимает свой. Это частный разговор. — Ты не можешь уйти. Мы договорились. — Я не думал, что мы досюда дойдём. Зачем? Тебе это даже меньше надо, чем мне. Ты же знаешь, что не получится. Киса бормочет сбивчиво, прячет взгляд, но не пытается отодрать провода. Хэнк же говорит отчётливо, вкладывая силу в каждое слово. — Это мой последний раз. Пусть он будет с тобой. Ты влезешь мне в голову, я тебе. Ничего хуже, чем мы уже друг о друге думаем, мы не узнаем. А потом мы пойдём каждый в свою сторону и закончим это. И никто, никто ни о чем не узнает кроме нас. Киса хмурится. Вкупе с его неспособностью поднять на Хэнка глаза — выглядит жалко. И слегка красиво. — Я бы мог и без этого. Мне не нужно, чтоб левый тип рылся у меня в голове. — А почему нет? Тебя же не волнует по-настоящему, как я буду потом на тебя смотреть? — Нет, но... Хэнку хочется встряхнуть его за плечи и дать затрещину. Первое невозможно в костюме, второе усугубит. — Киса. Ты мне нравился всё это время. Чтобы ни было у тебя в воспоминаниях, это не будет хуже того, как ты жуёшь сопли сейчас. Мне казалось, ты не был какой-то ноющей сучкой, а был просто сукой. Киса фыркает и наконец-то смотрит на него. — А меня выпустят, если вдруг получится? Серьёзно? Проблема что, в этом? — Расслабься, не получится. — Ну вот и зачем..? Договорить Кисе не дает шлепок в стекло. Они оба дергаются и смотрят в глаза егеря. Кто-то (очевидно, Гена) кинул в них... Что-то с водой. (Очевидно, презерватив. Откуда бы Гене взять воздушный шарик?) Хэнк берёт свой шлем и включает связь. — Мы тут электричество жжём, чтоб ты сводил красавчика на свидание? Ну вообще как будто бы и да. — Мы готовы, — вдруг говорит Киса. Хэнк не слишком-то удивлён. Он надевает на него шлем и режется о чужой нечитаемый взгляд. Ничего, сейчас всё считается. И не дай бог это окажется какой-то троллинг, и Киса даже испугался не серьёзно. Вода полностью стекает с линз, не оставляя следов, когда он наконец-то возвращается на место. Они готовы. И отсчёт начинается заново. Погружение в дрифт обычно плавное. Мир сужается, кренится, падает в спираль и перерождается. С Кисой, мягко говоря, не так. Он на живую рвёт секунду. Хэнк оглядывается в поисках Оксаны, а видит Кису. Моргнуть не успевает, как снег и океан сменяются пустым мостом и туманом. В горле едва формируется вдох, чтобы позвать его, и мост исчезает. Киса тоже. Неизменной остаётся тишина. Пустая узкая улица и чуть более приветливое небо. Фальшивое, Хэнк наметанным взглядом замечает сразу. Киса не помнит, каким оно было в реальности. Киса вообще не смотрит наверх. Его теснят дома. Обшарпанные там, где хоть сколько-то целые. Он смутно узнаёт Первореченский район. Дыра. Дорога разбита с последней атаки, окна перебиты, а люди забились по углам, как крысы. Он идёт бесцельно, хотя он тут живёт. Мама должна его ждать. Должна, но не ждёт. Объявлений о пропавших без вести слишком много для одного стенда. Слишком много, чтобы различать лица и пытаться запомнить. Но он видит одно единственное, глядящее серыми печатными глазами прямо на него. Мама встречает его в дверях. Он возвращается с работы под утро, а она собирается на свою. Греет ему вчерашний ужин, накидывает плед на голову, и даже смотрит в глаза. Будто с ним всё в порядке. — Поставь будильник, а то опять до моего прихода проспишь, — она говорит, и по комнате струится теплый золотой свет. Он ставил в прошлый раз. Просто выключил и лёг дальше спать. Мама утягивает у него сигарету. Значит, сегодня хреновый день. Она курит только после атак и когда видит его таким. Хэнку хочется взглянуть в зеркало, но тело ему не позволяет. Только красноречиво болит. — До вечера, Вань, — снова золото, и на лампочке оседают рыжие крапинки. Его зовут Ваня. Ва-а-аня. Кисе безумно идёт. У Кисы в комнате фонит депрессией каждый угол. Всё в пыли, стены криво покрашены и завешаны жуткими картинами. Ваня настаивает, чтобы ни капля радости не проникла в эти стены: крепит хтоническую мазню на обожженные иголки, расчеркивает ковёр над диваном крестами, и на две трети зарисовывает окно. Надписи наслаиваются до полной не читаемости, а рисунки нагоняют только больше жути своей истерической жизнерадостностью. Бельчата, зайчики и мультяшки со своими неживыми улыбками. Хэнку хочется открыть окно, но Ваня бережёт спертый воздух. Ваня не смотрит никуда лишний раз, когда скидывает тряпьё и заползает в не заправленную кровать. Комната залита сиреневым светом от ночника. Мама взбивает ему подушку и гладит по волосам, пока Ваня без конца ёрзает. Сложно уснуть на новом месте. Его бесят звезды на потолке, расклеенные неравномерно. Ему нравится иметь личную комнату, но она недостаточно своя. Будто сейчас зайдет мертвый мальчик и потребует освободить место. Ляжет под свои дурацкие звезды. Недвижимость в городе никогда не стоила так дешево, как после этой атаки. Маленький Киса уже это знает. Знает про льготы, счета и налоги, и как приготовить обед. Знает много чего, о чем Хэнк в те годы не знал. Мама говорит ему не бояться. Серым в крапинку, как шкура у лошади. Как Киса это делает? Сам бормочет серым и полупрозрачным, как сигаретный дым. А мама говорит белым, теплым, как сливки, когда уверенно обещает, что их не постигнет участь прошлых жильцов. Потому что молния не бьёт дважды в одно место. Она ошибается. В Кису молнии попадают регулярно. Мир не крутится, но Хэнка едва не выворачивает на изнанку в этой веренице людей. Мужчины, и реже женщины. Рубли, йены и доллары, реже переводы, а ещё реже марки и цветные таблетки. Они говорят и говорят, склизким зеленым, ядерно-желтым, мрачным бордовым, холодным синим. Они сливаются в коричневую кашу. Киса старался не запоминать, но не получилось. Хэнк ждёт, когда люди кончатся. Но они, люди, только становятся больше. Потому что Ваня с годами всё мельче. Сколько тебе было лет в первый раз? Хэнк спрашивает, будто Киса ответит. Вместо этого декорации снова меняются. На память Хэнку остаётся полный рот цемента. Слишком поздно заговорить и сплюнуть, он уже схватился, а Ваня уже увяз. Тесное убежище, толпа, в которой он теряет руку мамы. Перед глазами черные мошки и серый шум. Толпа давит и бьёт со всех сторон, а ступеньки для него слишком большие. Он запинается. Он упадёт и его раздавят. Он видел таких людей в прошлый раз. Их не успели или не захотели убрать, когда выпустили живых на утро. Ване не впервой чувствовать себя соринкой. На фоне егерей и чудовищ, на фоне города и на фоне людей. Хэнк перебирает сцену за сценой, а чувство всё никак не кончается. Трещины в желтой краске больничных стен. Треск ламп и закрытый конверт. Он режется о бумагу и морщится от заполнившего комнату едко-желтого цвета. Вот бы ебаная лампа разбилась и оставила его в темноте. Он на самом деле не хочет знать, что там написано. Но Ваня ведь уже знает. Волны серые, и их бурление отдаётся серым в висках. Наконец-то всё как положено. Поэтому Ване и нравится здесь быть. И ещё потому что больше никто не приходит. Он видит себя. Это воспоминание ложное, слишком свежее, чтобы позволить себя обмануть. Он не подходил так близко и не гладил Ваню по щеке. И мир вокруг был серым от мороси, а не наэлектризовано-голубым. Киса помнит красивее. Боря тянется к нему-к себе в ответ. Он холодный и гладкий, свежевыбритый и сырой от мороси. Дурацкие кудри взмокли, налипли на лоб, и чужая рука сама тянется их убрать. Ваня-Боря зеркалит движение. Он никогда не знал, что у него настолько грубые руки. И такие голубые глаза. — Пожалуйста, не буди меня, — просит его зеркало голосом Вани. — Я не могу, — выдавливает он. Ему жаль. Он не слишком хочет оставаться в чужой коже, но он хочет, чтобы Ваня отдохнул. Даже если быть им не кажется отдыхом. А потом зеркало разбивается. Он выныривает на поверхность. Киса всё ещё с ним, только чуть дальше. Он хлебает воздуха и судорожно пытается скинуть шлем. Хэнк тут не первый раз и не первый десяток раз, но это возвращение совсем другое. Его не было очень долго. Но часы на костюме показывают, что прошло сорок семь секунд. Это возвращение плавное и легкое, как опустившееся на простынь перо. Он словно в церковь сходил и наконец-то подействовало. И ему хочется обратно. — Ты в порядке? — спрашивает он, находя Ваню взглядом. На фоне треплется искусственный интеллект, но Хэнк никак не может сосредоточится. — Теперь нет, — ошалело говорит Киса. — Почему..? — начинает было Хэнк, но вдруг слышит, что до них доносит программа.

Совместимость 100 процентов.

Вход в дрифт выполнен успешно.

Ох. И... Что теперь? Они с Кисой переглядываются. Получилось. Он и Ваня подходят друг к другу. Понимают друг друга. Могут, в теории, пойти и прописать в сосальню гигантскому монстру из бездны. Стоило бы догадаться. Конечно, они достаточно конченые, чтобы быть идеальной парой. Хэнк и парень, которого он встретил на смертном одре пару часов назад. Он может только смеяться. И Киса смеётся вместе с ним.

— И что ты думаешь делать теперь? — с еле заметной издевкой спрашивает отец. Он ведь знает, что они не знают. Они так далеко не планировали. Ну, или планировали, но немного в другую сторону. Киса косится на него. Хэнк должен сказать что-то уверенное и умное, но не настолько соврать, чтобы Ваня засмеялся. А он заржёт, Хэнк точно знает. Ему самому хочется. Времена, когда он боялся отца, закончились. Теперь Боря взрослый, полноценный и в теории даже может принести пользу. И душа у него всё-таки есть. — Мы будем тренироваться, как и все, — дипломатично говорит Боря. Отец переводит взгляд на Кису. — Ты что-нибудь знаешь о ближнем бое? Умеешь стрелять? — Он умеет драться, — спешит заверить Хэнк. — Нет, ничего, — в один голос с ним ляпает Ваня. — Класс, — тянет отец. Ему видать тоже весело, только он не признаётся, — Где ты его нашёл? — На улице. Всё равно у отца на столе уже лежит настоящее Кисино досье, нет смысла врать. — И мы должны пустить тебя с каким-то ребёнком с улицы в бой? — Мы одногодки, — они снова говорят одновременно. — Ване просто нужно лучше питаться, — добавляет Хэнк. Он уже прикинул для него программу тренировок. Кисе нужно больше белка. И чаще бывать на солнце. — Ага, и мы должны кормить и обучать сорокакилограммового пацана с девятью классами школы, пустить его в дорогого егеря и отправить спасать людей? — Он очень умный, — только и может возразить Хэнк, — Я же был у него в башке. У него есть... Типа уличная смекалка. Он справится. — По-моему не справлюсь, — вворачивает Ваня, — Я путаю право и лево и у меня дислексия. — Дислексия — это когда читать не умеешь и пишешь с ошибками, а у тебя называется по-другому, — Хэнк не знает как, но он спросит Антона чуть позже. Отец потирает висок и закидывает папку с Ваниным досье в стол. — У нас мало людей. Сам знаешь, сколько мы потеряли. Я не хочу терять тебя остаётся висеть в резко загустевшем воздухе. Невысказанное, никогда не вслух, да это и неважно. Хэнк знает, что оно там. — Это значит, что нам нужны новички. А очередь не выстраивается. — Да, я например тоже не хочу, — снова вклинивается Ваня. — Никто не хочет, — отец переводит взгляд на Кису и кивает на него, — Ты думаешь, он хочет? Вы же оба не знаете, что там. Но да, там именно настолько страшно, насколько ты представляешь. Ваня согласно кивает. Хэнк цокает. — В моё время эти черти лезли тупые, неповоротливые и перли напролом. И уже в моё время они начали умнеть. И не останавливаются. Ускоряются, становятся токсичнее, осторожнее, сильнее. Эволюционируют. А мы им в пасть кинем две амебы. Пустая трата машины. — Зато они не смогут на нас обучиться, — ничуть не проникается Ваня, — Подумают, человечество ослабело. Расслабятся. — Я тоже тренировался, — влезает Боря, — А он был со мной в дрифте. Он может всё то же, что могу я. Отец переводит взгляд между ними и вздыхает. — И нас можно использовать как трату времени, — продолжает накидывать Киса. — Он имеет ввиду отвлекающий маневр. Выиграть для кого-нибудь время, — Хэнк морщится. Он совершенно не думает, что они будут так плохи, но ему нужно поддерживать Ваню, как Ваня его. Боится и не верит в них, но ведь вступается. — Идите. — Запиши нас в запас на того, которого меньше всех жалко, — настаивает Хэнк. — Субординация, сержант, — холодно отсекает отец и машет в сторону двери. Что ж, всё прошло отлично. Его повысили до сержанта. Они молча добираются до курилки. Хэнк слегка удивлён, что Ваня так долго молчит, но спугнуть не решается. Его сигареты чуть отсырели в Ваниной куртке и тянутся как-то плохо и блекло. Не облегчают. — Я не хочу тренить. — Это весело. — Меня будут пиздить солдафоны. — Нет, только я. Сегодня вечером сходим в зал, когда все разойдутся. Оценим твой уровень. Рефлексы у тебя хорошие, а остальное егерь сделает. Хэнк уже наметил им Black Russian. Старый, ещё аналоговый, его меньше всех жалко. И у него есть меч! Киса с ним не разберётся, но Хэнк сможет. К тому же, Киса левша. Очень удобно. Они вовсе не безнадёжны. Ваня вздыхает. — Я не пойду спать в казарму. — Я уступлю тебе кровать. — Ты правда очень хочешь попробовать подраться с кайдзю? Тебе не стремно? Как мне можно доверять? — Я шарился у тебя в голове, Кис. Ты никогда никого не подставлял. А если вдруг что — он готов к смерти. Киса это знает, поэтому Хэнк этого не говорит. Ваня вздыхает и тушит сигарету. — Пошли заценим армейские харчи. Киса слишком отходчивый. Он попытается сбежать ночью. Но сейчас даже не коммендач, и можно расслабиться. — И короче он в тишине всё видит нормально, но все звуки и голоса у него цветные. Как будто фильтр наложили. То на весь кадр, то частично, — распинается Хэнк в столовке. Антон внимательно слушает, тактично не косясь на Кису и Гену, сидящих рядом с ними и напихивающих за обе щёки курицу с картошкой. Получается , за четыре щёки? Егор сидит во главе стола и нетактично пялится на Хэнка, как на препарированное животное. — Синестезия. Это даже не заболевание, просто неврологическая особенность. Стимуляция одного органа чувств или когнитивной системы вызывает непроизвольное переживание в другой системе чувств. Можно слышать цвет, как Ваня, чувствовать вкус слов, видеть запахи. — У тебя только цветные фильтры? — с набитым ртом спрашивает Гена. — Слово секс как побелка на языке, а слово извини вяжет, как хурма. — Рили? — распахивает глаза Гена. Киса молча возвращается к курице. Хэнк знает, что он не шутит. — Вряд ли это будет мешать с вашей синхронизацией, — продолжает Антон, — Если Ваня привык, то и ты привыкнешь. Хэнк в них не сомневается. Но под ложечкой сосёт от мимолётного упоминания их результатов. Сто процентов ни у кого нет. Их лучшая пара с девяносто пятью. Ох, Хэнку не терпится показать им готового Кису и заглянуть в эти высокомерные лица. — Сходите на медкомиссию обязательно. Если есть какие-то хронические болезни, нам лучше знать. Хэнк смотрит на Кису, мгновенно поблекнув. Нет, им не обязательно про всё знать. Это в конце-концов никак не помешает... — Типа как ВИЧ? — ровно спрашивает Киса, — А то у меня ВИЧ. Все замирают. Хэнк оживает первый, находя под столом и мягко подглаживая его бедро. Хэнк почти говорит, что он шутит. Им ведь не обязательно это знать. Егор его друг и хороший человек, доктора интересуют только кайдзю, а Гену... Блять, Гена. Хэнк почти требует, чтобы он никому не говорил. Ничего из этого Киса не хочет услышать. Просто хочет, чтобы Хэнк был на его стороне. — Это не важно, — уверенно говорит он, нарушая тишину, — Ты же пьёшь таблетки. Купим ещё. Киса перестаёт ковырять картошку и смотрит на него. Мгновение кажется, они снова в дрифте. Снова смотрят друг в друга, как в зеркало, и никто другой до них не достанет. А потом он кивает. Поверил. — Надо подобрать другие, — подаёт голос Антон, — Ты ведь наверняка что-то дешевое пьёшь? — У меня и щас денег на дорогие нет. Папик сказал, что я говно инвестиция. — Он не так сказал! Киса закатывает глаза и горбится над столом. — Он сказал, что шансы есть, — врёт Хэнк, оглядывая пацанов. Ему отвечают неровными кивками. После ужина они возвращаются в комнату Бори. Он лезет в шкаф за сменкой для Кисы, а Киса изучает обстановку, будто не видел это всё глазами Хэнка. — Дорого-богато, — заключает он. Хэнк рассеяно кивает и замирает, когда Киса льнёт к нему со спины. Укладывает на плечо острый подбородок. Ух ты. — На, возьми, — он неловко подбирает с полки свои вещи, — Эти для сна, эти для тренировок. — А если я сплю голышом? Хэнк заводит глаза к потолку и игриво бодает его в висок. Он ведь видел его шорты с Чипом и Дейлом и футболку с Сумерками. — Спи. Я всё равно собирался уступить тебе кровать. — Ты гей, — внезапно бросает Ваня. Хэнк теряется до того, что роняет вещи на пол. — Нет, я не, почему ты вообще, у меня с девушкой было, — лепечет он. Ваня закрывает ему рот ладонью. — Не оправдывайся. Я не буду домогаться, если ты не будешь. Хэнк так возмущен, что стеснение мгновенно забывается. Он скидывает чужую руку и хватает Кислова за запястье. Поворачивается к нему лицом и впечатывает, глядя в глаза. — То, что мне могут нравиться парни не значит, что я к тебе полезу. Киса хмыкает. Это не слово, а у Хэнка нет никакой синестезии, но этот тихий звук горчит. — Конечно, куда уж мне. — Да чё ты начинаешь? — Хэнк с концами теряется в этом диалоге. Ваня что, хочет, чтобы его домогались? — Я не буду каким-то идеальным сладким гейчиком и не полезу в пасть ебаному чудищу только из благодарности за то, что ты меня как котёнка бездомного подобрал. — Да с чего ты взял, что я так тебя вижу? Что я этого жду? Я вообще ничего от тебя не жду, Вань, я не ебу что мы делаем и почему мы тут. И почему я так сильно хочу, чтобы ты остался, — Хэнк изо всех сил пытается не тараторить в своей отповеди, а говорить с ним четко и спокойно. Получаться начинает только к концу, — Но я хочу. Ты можешь перестать меня провоцировать и проверки какие-то тупорылые устраивать? Киса выдергивает руку и хмурится. — Ну ты не знаешь, а я вот сказал. Ты так хочешь, просто себе не признаёшься. И в столовке это была не "тупорылая" проверка. Хэнк вздыхает. Какой же это был долгий, долгий день. — И чего ты от меня хочешь? — обреченно спрашивает он. Он уверен, что Киса не знает. И вот ведь сюрприз — Киса не знает. Он молча отходит от него и машет рукой. — Восемьсот баксов и я домой. У нас не было договора на службу в армии. Блять, ещё и это. Хэнк кидает шмотки для Кисы на кровать и лезет в тайник. Ваня молча смотрит, как он отсчитывает наличку. — На. — Могу идти? — скептично выгибает бровь Ваня. — Не можешь, — мрачно роняет Хэнк, — У тебя же нет дома. Киса предсказуемо дергается, как от удара током. Как от попадания молнии. И так же предсказуемо лезет в драку. Хэнк вяло отмахивается, как от комара. — Если хочешь подраться, давай сделаем это в зале. — Звучит как тренировка, а я не хочу тренироваться, — боже, ну что за ребенок. Хэнк ловит очередной удар: Ваня даже не старается. — Нет, я думаю, ты на самом деле очень хочешь этого. Ударить меня, ударить других богатых военных, а потом ударить одну из огромных хуевин, которые разрушили тебе жизнь. Хэнк блокирует слабый удар за ударом и начинает что-то подозревать. Должно быть, Киса усыпляет ему бдительность этой щенячьей возьнёй, а потом ка-а-ак... Да. Удар в печенку прилетает быстрый и сильный. Хэнк успевает поставить блок, но он чувствует всю вложенную силу. И злобу. — Ты знаешь, что все кайдзю клоны? Та тварь, которая убила твою маму, не умерла. Она вылезет в новом теле и опять кого-нибудь убьёт. И ты очень, очень хочешь убить её раньше. Киса останавливается. Хэнк окидывает его взглядом, выискивая опасность. Но тот теряет даже смутное подобие стойки и обмякает, словно щас упадёт. Переборщил? — Если ты хочешь, чтобы я остался — никогда больше про мою маму не говори, — контрастно с его еле стоящим на ногах телом, в голосе Кисы прорезается сталь. Холодная, без той едкой истерики, заполнявшей все его прошлые предъявы. Хэнк кивает ему. Они снова погружаются в микросон, возвращаясь в дрифт, но так же быстро выпадают. Киса отворачивается и шагает к кровати. — И кстати знаешь что? — очередь Хэнка быть желчным, — Я передумал на счёт кровати. Сам спи на раскладушке. — Доползи до неё сначала, — кидает Ваня, не оглядываясь, — Пошли в твой обоссаный зал. Оценивать уровень, или че ты там хотел. И я тебя отпизжу. Хэнк не сдерживает широченной улыбки. Она не сходит с его губ всю дорогу, мешая ему довольно насвистывать. Они даже соблюдут его план тренировок! Вопреки ленивым попыткам Кисы всё испортить, их сотрудничество продвигается успешно. — И, для протокола, даже если я гей — оно никак нам не помешает и не поможет. Это никак ни с чем не связано. — Тогда для протокола — если не захочешь умирать девственником — нужны ещё деньги. — Сколько? — спрашивает Хэнк прежде, чем подумать. — У тебя столько нет, — гундит Ваня себе под нос, и даёт ему по шее, — Просто блять не умри, когда я с тобой в одной кабине. Я слышал это больно... Одному. Киса уже представил их в бою. Хэнк знал, что он превосходный рекрутёр. Но гордость спотыкается о прилив нежности. Он вновь берет Ваню за руку. — Я сделаю всё, чтобы тебе не было больно из-за меня, — обещает он. Но поправляется, — Из-за нашей связи. В целом-то я щас уложу тебя на лопатки. Киса фыркает от смешка, но кивает. Доверяет, как и должна делать родственная душа. А Хэнк должен позаботится о том, чтобы их поделённая на два тела душа не умерла. Они проходят в полупустой зал в начале одиннадцати. Киса кидает красноречивый взгляд мимо часов — на хронометр, отсчитывающий дни с прошлой атаки. Прошло много времени. Тем меньше его остаётся для них. — Сколько прошло между последними двумя атаками? — Две недели. Шесть часов, шестнадцать минут. Хэнк говорит каждое слово всё тише, и всё сильнее хочет зажмурится, как ребенок. Вместо этого он вместе с Кисой смотрит на экран хронометра над дверьми.

10.2.43.25.

10.2.43.26.

10.2.43.27.