В наш последний день на земле

и смерти падая в пасть,

тебя готов я проклясть,

от боли корчась, в огне сгорая

но бог мне шепчет: "прости",

ведь ты помог мне пройти

мои восемь шагов к раю

Когда каждый вдох может стать последним — дышать больно и вкусно. Они с Кисой глотают воздух суматошно, жадно, со смертью наперегонки, но у них получается в унисон. Финишируют одновременно. Чужой смех зреет и раскрывается в его груди, и он смеётся, нота в ноту с Кисой. Тот весь сгибается, а после расправляется, как отпущенная пружина. И чисто, громко и заливисто смеется. И Хэнк, как подернутая струна, дрожит смехом ему в такт. Один мертв. Два других еле живы. А они на ногах. Эта вся информация, что им нужна, прежде чем бросится в новый бой. Им нужно достать бомбу. Новая тварь, кажется, это знает. Она кидается им наперерез, отталкивая от американского егеря. Удар приходится в плечо не то ему, не то Кисе. Хэнк путается в их чувствах, и лево и право кружат в его глазах до тошноты. С их дрифтом что-то не так. Кто-то где-то явно стукнулся головой. Хэнк поднимает руку для удара, но колет тварь Киса. Да, это была сторона Хэнка. И пока его руку с мечом кайдзю зажала в зубах, Киса резанул её своей пилой сверху. Тварь кричит, отпуская его, и Хэнк успевает лизнуть её лезвием по горлу, пока она суматошно отплывает, баламутя воду своей кровью. Они не отпускают. Держат, вслепую находя жабры, чтобы подлезть под чешую. Надо только додавить, только ещё немного. Они стоят неустойчиво. Один из недобитков этим пользуется, толкая их. Теряя равновесие, они упускают свежую. Та вертится бешено, не чувствуя боли от лезвий в своих внутренностях. Они получают по груди задней лапой, но Хэнк успевает резануть её по жиле, пока Киса пытается не завалиться на бок под ударами сзади. Когда они разворачиваются, чтобы ударить, недобиток отплывает. Догнать раненую махину несложно, только под ногами путается новая, свежая. Ебучие кайдзю и их ебучие хозяева. Смогли создать монстров, не умеющих зализывать раны. Мысль о том, что перед ним лишь машина из отравленной плоти, выполняющая задание, безумно странная. Он видел ту сторону. Был в шкуре кайдзю. И всё это никак ему не помогает в реальном бою. Расстояние между ними и лежащим на дне егерем сокращается медленно и неумолимо. Но их силы истекают, а кайдзю с каждым их попаданием только больше беснуется. А две другие все никак не умирают. Они видят их через мутную воду. Одна нападает на них, редко, но неизменно отщипывая каждое преимущество. Сбивает удары, бьёт хвостом по ногам. А вторая сторожит егеря с бомбой. Силы бережет, сука. Раздражение и усталость в них копятся. Лихой забор боя тает под муторным копошением. — Сука, как они заебли, — шипит Киса сквозь зубы, — На симуляторах ваших ебаных никогда не было две! А Гендос обещал три. Да, обещал. Со временем он угадал, а с количеством... ...Или четвертая не в счёт? Это ведь новое пришествие. Раньше, чем Гена говорил, но Хэнк точно помнит: по его расчётам новые кайдзю в конце-концов будут лезть каждые три минуты. — Нет. Не вылазить, — говорит Киса в ответ на его мысли. Рождаться. Они ведь видели. Холод и темноту, из которой пробуждаются кайдзю по зову хозяев. Где они дозревают. Этот кайдзю не должен был выбраться сейчас. Они смотрят на него иначе. Маневренная и непредсказуемая, она, если подумать, мельче прошлых. Агрессивнее и тупее, будто за большинством движений не стоит инстинкт. Неказистая, будто недоразвитая. Они бояться их больше, чем показывают. Это воодушевляет на долю секунды. Большего они не могут себе позволить. Надо менять тактику. Пока эти два кайдзю тянут время, неизвестно, что вылезет из разлома вслед за ними. Время идёт, а каждый удар кайдзю по их реактору может стать последним. И не только по их. Эта мысль не Хэнка и не Кисы, это химера, мертворожденная, искалеченная сущность, что никогда не должна добраться до света. Сплав чувства долга и отчаяния Хэнка и Кисиных меркантильности и презрения к воякам. У них есть третий егерь, которого никто не сторожит. С реактором, удар по которому вызовет детонацию. Убьёт пилотов, как умрут они с Кисой, если не переломят ход боя. Убьёт кайдзю. Это решение не Хэнка и не Кисы, оно их общее. Недобиток кричит, посылая очередную вибрацию по воде, когда они отскакивают назад. Тело егеря в воде кажется странно лёгким, когда их собственные тела будто налиты свинцом. Их плечи горбятся под тяжестью тон воды, усталостью и и обреченностью. Это не то, что зовётся их долгом — убивать людей. Они должны их спасать. Прости, няшная азиаточка, думает Киса у Хэнка в висках, выбивая нервный смешок. Недобиток замирает поодаль, наблюдая за их побегом. Четвертая не боится попасть на штык попусту. Лезет и лезет, но это и к лучшему. Кто-то должен быть близко. Только сейчас дрянь мешается, все пытаясь их добить. Хэнк не хочет знать, каким пожеванным выглядит их егерь. Японец лежит на пузе, скрестив руки на реакторе, как покойник на грудине. Его кайдзю даже не ковыряли особо, сосредоточившись на американце, несущем главное оружие. Умные. Им нужны обе руки, чтобы поднять егеря. Он чуть больше, высокий и изящный на фоне танкового американца. Удачи им, конечно, их подковырнуть без рычага. Только с бешеной уродливой тварью, путающейся под рукой. — Потратим последний заряд на неё? — озвучивает Хэнк. Киса посылает согласие в дрифт. Последний заряд остался у него. — Жди, — говорит Хэнк, отмахиваясь мечом от кайдзю. Попасть прямо в неё не выйдет. Та, змеевидная, извивается без какого-либо паттерна и без передышки. Если ранить не прямо в пасть, оправится скоро. А им надо успеть поднять егеря и занять выгодную позицию. Приманить ублюдка поближе и самим не оказаться между ним и взрывом. Радиосвязь работает, но они не слушают. Не могут разобрать ни единого слова. Все вне их кабины не существует. Весь мир ограничивается ареной боя и белым шумом по краям. Если пилоты из Егеря, на котором они топчутся, что-то говорят, они оба не слышат. Затуплять лезвие о металл глупо и долго, но поднять целого егеря им не под силам. Хэнк не придумывает ничего лучше, чем смачно прыгнуть на сочленение чужих бедер. В штабе им не жить. Разбирать егерей прям во время боя настолько лихо, что это даже не государственная измена. Это ещё додуматься надо. И это работает. Они демонтируют одну ногу, потом вторую. Пока Киса пинает егеря под ними, Хэнк отмахивается от кайдзю, наметившейся на их реактор и голову. Наблюдает за разломом. Пока там всё спокойно. Он записывает это им в заслугу: соперник дезориентирован и озадачен. Не видит причин посылать остальных помешать им. — Руки надо? — интересуется Киса, допинав егеря. — Попробуем так. Было бы славно аккуратно снять голову. Но то, чего не могут кайдзю, вряд ли смогут они, не прибив никого в кабине в процессе. Эвакуировать пилотов никак не выйдет. Ебучая электроника, ебучая толща воды над ними. Всё вокруг плац для казни, но они палачи. Время выходит слишком уж быстро. — Стреляй. Пару мгновений он ждёт, пока Киса целится. Для них отсчёт идёт до новой фазы боя. Для троих людей под ними — на смерть. Хэнк пробует было вспомнить их имена, в жалкой пародии на молитву, но Киса стреляет. Они не смотрят, куда попал. Быстро, четко, действуя как единый организм, поднимают тяжелую тушу со дна, прижимая к своей груди. Без рук было бы легче, но времени на четвертование не было. Подняться с колен не удаётся. Они чуть не заваливают на себя остатки егеря, пока пытаются. Но кайдзю им помогает. Кидается в их щит, выбивая сноп искр, и отшатывается для нового удара. Это плохо. Их голова не защищена и ничто не мешает твари напасть сверху или оплыть их со спины. Их руки заняты, и пока в них груда металла, кайдзю намного быстрее. Но ублюдок, кажется, контужен после выстрела. Новая идея опаляет Хэнка, быстая и яркая, как искра. У егерей в шее спасательные капсулы. Пилоты других экипажей не могут включить их изнутри без работающей электроники, а они свои могут. — Не урони, — велит он Кисе, как мудак, будто от Кисы что-либо зависит. И отпускает свою руку. Их кренит, и их щит кренит, пока Хэнк активирует капсулу со своей стороны. Лишает их запасной. Капсула выстреливает вверх, привлекая внимание кайдзю, но Хэнк успевает скорее: перехватывает свободной рукой и опускает к реактору. Ублюдок кидается за ним, намереваясь отгрызть безоружную руку, скребет зубами по предплечью, когда Хэнк торопливо скрывается за щитом из чужого тела. Успевает, кажется, за секунду до того, как сипящий от усилий Киса не уронит его окончательно. Перехватывает неловко, толком не помогая, но главное сделано. Капсулу он смачно вдавил в чужой реактор. Привлеченная аварийным светом и новыми искрами, тварь делает то, что делают даже самые тупые из них — идёт на свет. Они чувствуют два толчка почти одновременно. Тот, что слабее — это кайдзю лягает реактор со всей дури. Тот, что сильнее — сносящий с ног, отдающийся болью в груди, словно сломанные ребра — взрыв реактора. Они кричат от боли, будто взрывом сжали их сердца и выжали, как половую тряпку. Они не слышат звук, но слышат звон сыплющегося в кабину стекла. Видят зарево, подсвечивающего воду, и красящего кровь в красный. Даже на двоих они не успевают подготовится и додумать паническую мысль — вода быстрее. Их швыряет в глубь кабины, когда вода заполняет пространство со скоростью выстрела. Давление океана обрушивается на них со всех сторон, сдавливая до хрипа. Стекло не выдержало, и кабину заполнила вода. Их костюмы герметичны и воздух есть, но вода тормозит движения, а давление... Давление их убьёт. Даже здесь, а им ведь нужно в разлом, в бездну Челленджера. Паника застилает глаза. Они снова безоружны, снова две соринки, а вокруг бездна, и бездна и бездна. Сверху снизу и во все стороны. И монстры, которые в ней как дома. Вода душит и давит. В темноте и без пола под ногами, без ориентиров, Хэнка спасает от панической смерти от удушения только Киса. Только то, что Хэнк догадывается найти его руку. Киса рядом, он жив, и его нужно успокоить. Его паника в голове Хэнка, рябящая в темноте серыми крапинками, как медь и перец на вкус. Хэнк должен, да. Нельзя умирать. У него много долгов. Костюмы пилотов готовы к такой аварии. Герметичны и поддерживают давление на том уровне, чтобы мгновенно не умереть. Ваня удивлен, не найдя себя мёртвым. Но порадоваться времени нет. Аварийный режим костюмов рассчитан на то, чтобы добраться до спасательной капсулы. Доползти, держась за сочленения механизмов, в темноте, где полопались даже аварийные красные лампы. Иди, велит Хэнк прямо в дрифт, не в силах говорить. Боль сдавила зубы. Нет. У них одна спасательная капсула, несколько минут на эвакуацию и совершенно нет времени спорить. Ваня не должен оставаться. Он путает решимость Хэнка со своей собственной. Ване бежать и жить, а Хэнку доделать начатое. Пока он жив, егерь работает. Полуживые твари не нападают на них. Они всё ещё представляют больше угрозы, чем два человека внутри мертвого титана. Вода замедляет и смазывает движения, но Хэнк справляется с тем, чтобы поднять их на ноги. Он сможет отпилотировать один. Сможет. Мы никогда не узнаем, слышит он у себя в затылке голос Кисы. Вот же упертый. Боль ослепила его на минуту, и первое, что он видит теперь, приходя в себя — это слезы. Заволакивают и без того хреновый обзор. Но он помнит, куда идти. А шагает первым Киса. Кто-то из недобитков приходит в движение. Он не так силён в одиночку, но и они не в ударе. Движениям егеря не мешает вода, а вот им до ужаса. Ебучие костюмы. Нанести жалящий удар почти невозможно. Но Кисина пила работает и сама. Белый шум в ушах нарастает, и Хэнк больше помнит по симуляторам, чем действительно слышит обратный отсчёт. Воздух скоро кончится. Костюмы скоро не выдержат под давлением. А до егеря по другую сторону разлома ни хрена, блять, не скоро. Уходи, пожалуйста, уходи, скулит Хэнк, смаргивая слезы, пока его рука находит Кисину, помогая сжать пилу. Уходи, пожалуйста, не умирай, молит он, пока его тело сражается. Они делятся силой и разят кайдзю, вместе, как двуручным мечом. В её горле зреет новая волна силы, испустить которую она не успевает. Умирает со вскрытой глоткой. Ты не сможешь один. Хэнк знает, что это правда. Они едва могут вдвоём. Не могут, но делают. Последняя тварь встречает их прямо над разломом. Они снова хватаются друг за друга, а может, они и не отпускали. Под грудами боли и страха, под тоннами воды и металла он чувствует чужое касание. Он, кажется, чувствует её тепло и мягкость сквозь металлические перчатки. Они сжимают друг друга, занося руки над головой, и обрушиваясь на ублюдка сверху. Кругом темно, и кровь кайдзю кажется черным дымом, из которого проступает такие же черные челюсти. Распахнутые в посмертной атаке. Они падают на край разлома и шатко удерживаются. Нанизанный на меч кайдзю валится перед ними. Почти всё. Достать... Он моргает и встряхивается. Сознание мигает, норовя погаснуть окончательно. Перевернуть егеря и достать бомбу. Взять кайдзю и скинуть... Киса пихает его в плечо. Да. Он здесь. И Киса здесь. Уходи, просит Хэнк немедленно. Время ещё есть. Дышать всегда было так трудно? Кажется, времени уже нет. Киса знает, о чём Хэнк думает. Времени ковырять громадного егеря нет. Сил скинуть кайдзю вместе с бомбой нет и не будет. Но сила их реактора... Гена говорил... В клубящемся мраке Хэнк видит удивительно четко: большая зеленая доска, белые каракули и ядерно-яркая салатовая толстовка. Красный огонёк лазерной указки на белых цифрах. — И если дестабилизировать портал выбросом энергии, он закроется, короче. Вот это — минимально допустимая величина удара. Тут главное с местом и временем не промахнуться, а так, величина заряда дело второстепенное. Конечно чем больше, тем лучше. А так... Хватит и их реактора. У них всё есть. Тьма слегка расступается, когда они шарят по дну, ища как подхватить кайдзю, соскользнувшего с их меча. Время неумолимо заканчивается. Спуск вглубь, к нужному месту, его добьёт. Нас, взбешенно повторяет Киса. Нет, не их. Хэнк отпускает контроль над ногами егеря, позволяя Кисе идти, пока Хэнк плывёт. Преодолевает небольшое расстояние между ними и нашаривает вслепую нужный контакт. Если оторвать Кису от дрифта, у него не останется причин оставаться на смерть. Он ведь больше ничем не поможет. Киса осознаёт, что делает Хэнк, слишком поздно. Хэнк слышит его крик в голове. А потом резко остаётся в тишине. Никогда не было так тихо, что больно. Хэнк неконтролируемо хнычет, но это не помогает. Оказаться в затопленной кабине ощущалось так же, только это хуже. Он один в мертвом мире, и Киса один. В метре от него, а это слишком много. Вся тяжесть неба обрушивается на него, вдавливая в пол. Весь кайдзю на нём. Оседает на колени, пока Хэнк внутри пытается прийти в себя. Нужен только один рывок. Уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи-уходи, как заведённый молится Хэнк, зная, что Киса больше не слышит. Он здесь один, как и Хэнк. Хэнк бросил его одного. На плацу перед финальной казнью. Он чувствует рядом движение, но не находит сил о нём думать. Надо встать. И он встаёт. Кису он отсоединил только от дрифта. Канаты держат его на ногах и помогут добраться до капсулы. Его не должно тряхнуть от движения. Он должен уйти. Хэнку остаётся только верить, что Киса прислушается к последней мольбе. Той, которой Хэнк заменил прощание. Он хотел бы сказать больше. Никогда не знал что и как, но уж точно не это. Но время не на его стороне. Он думал, что ему было больно до этого. Не было. Каждый шаг выворачивает его наизнанку, оплавляет кости и наживую рвёт мышцы. Его тошнит прямо в маску. Желчью и, кажется, кровью. А в голове набатом бьётся, как обезумевшая птица, одна мысль. Птица ищет выход, а Хэнк ищет в этой пустой тишине Ваню. Ему нужно его присутствие. Он хочет к Ване, хочет с Ваней, Хочет в Ваню. Забраться под чужой череп и остаться там навсегда. Горло сдавливают рыдания, забирая последний кислород. Перед ним раскинулась бездна. Время рывка. Ваня должен был уйти. Ваня-Ваня-Ваня-пожалуйста. И Хэнк прыгает. Жмурится, готовясь к перепаду давления. Земля уходит из под ног и мертвая туша кайдзю трепыхается, нанизанная на левую, Ванину руку. Она онемела, как и правая. Всё его тело онемело. Он не чувствует ни себя, ни егеря. Только чувствует, как голова скоро лопнет от напряжения. А потом чувствует Кису. Его присутствие резкое, как выстрел. Хэнк не успевает осознать ничего, когда темнота сменяется потолком его комнаты. Тяжесть океанов и небес на его теле сменяется легким телом Кисы на бедрах. Проворными пальцами на груди и щекотливыми каплями пота, катящимися в ложбинку ключиц. — Я хочу тебя, — скулит Киса, толкаясь ему на встречу. — Я уже здесь, — ласково шепчет Хэнк, обжигаясь новыми чувствами. Ох хватает воздух, пытаясь привыкнуть. Моргает и серый потолок сменяется бескрайней лазурью. Море из могилы, где всё вокруг сулит смерть, становится лишь декорацией. — Ты ахуел, блять, — рявкает Киса, свои, наверное, последние слова. И пихает его на снег. Хэнк захлебывается чистым, морским и бескрайним воздухом. Его здесь так много. Он рыдает, переполненный напряжением до краёв. Боковым зрением он замечает зыбкий силуэт Оксаны, но воспоминание сбоит. Навязанное снаружи, непрошенное, последнее в его умирающем мозгу. Киса тянет его на себя и там... Пободрее, уж точно. Оксана монотонным голосом произносит: Совместимость 100 процентов. Вход в дрифт выполнен успешно. Бликует и распадается, как лаг на экране. Киса уходит, и Хэнк ползёт следом. Он не может позволить себе провалиться в дрифт, пока Киса завершает бой. Цепляясь за остатки контроля, Хэнк успокаивает свой плач и открывает глаза. В глазах Кисы так же темно, как у Хэнка, и бледными фантомами мелькают на периферии только свежие воспоминания с инструктажей. Голос Егора, поясняющего Кисе принципы работы егеря, и оседающие по углам шепотки Хэнка. Так много всего, что губы трещат в улыбке. Он с Кисой, а Киса с ним. Вернулся. Каким-то чудом верно выполнив должностные инструкции. Он не думал, что Киса слушает. И уж точно что не запомнит. Какой из проводов за что отвечает и куда подключается; куда нажимать, чтобы перезагрузить дрифт в крайнем случае. Как сохранять спокойствие в экстренной ситуации. Киса справился. Хэнк его недооценил. Гондон тупой, сладкой трелью прямо в его сердце звучит голос Кисы. Только тем оно и бьётся. А если бы у тебя не получилось!? А что если у Вани не получится? Но у Хэнка нет времени об этом подумать. Он видит свет. Разлом. Они над самым краем. Его рука двигается против воли, и он заторможено понимает, что правой стороной управляет Киса. Сейчас. И Киса действует. Снова без прощания. Вместо последних слов им обоим чудится металлический свист меча. Плавный замах и резкий удар. В их общее на двоих сердце. Это больно, но не так уж сильно на общем фоне. А взрыва они не чувствуют. Смерть обволакивает их холодной анестезией. Похоже на сон. Похоже на исцеление. Он открывает глаза в незнакомом месте. Дикий пляж, талый снег и неспокойное серое море. Киса сидит спиной к нему, на мокрой полоске песка, где отражаются синие и фиолетовые тучи. Шум волн прорезает гроза, а у горизонта вспыхивает молния, но Киса остается спокоен. Он смотрит вдаль, где бродят два силуэта. Побольше и поменьше. Хэнк щурится, различая в красном и желтом пятне мать и ребенка. Лариса в красном пальто, Ваня в дождевике. Дразнится, упираясь, пока его за обе руки тянут подальше от воды. Маленький Ваня не боится, будто знает, что больше нечего. Словно и ему не уйти. — Я думал, ты не проснёшься, — скрипит взрослый Киса, оглядываясь. Он заплаканный, розовый на белом и красный на розовом. Хэнк тянется собрать кровь с его прокушенной губы и утереть слезу с бледной щеки. Киса дергается, когда Хэнк задевает раздраженный, просоленный край кожи вокруг глаз. Границы их восприятия стерты. Силуэты множатся, как отражения в разбитом зеркале. Он видит себя со стороны, в бледной дымке — та подволакивает чужой взор при шуме набегающей волны. Он до сих пор в голове Кисы. — Я не проснулся. И ты тоже. Кажется, мертвым людям не должны сниться такие долгие сны. Но кто и как мог бы их вытащить? — Это просто дрифт? Да. Или нет. Может, это и просто Рай. Я так не думаю, отзывается Киса у него в затылке, над самым загривком. Хэнк присаживается напротив него и продолжает касаться. Бедра Кисы теплые под тонкой тканью. На нём штаны Хэнка, слишком большие и в катышках. Киса носил их сегодня утром, в их последний день. Хэнк горбится, пока не прикоснётся лбом к острому колену. — Если нас срубит, я должен попросить. — Нет. Я не приму. Киса лягается, но Хэнк только сжимает его сильней. Он будет кланяться и биться лбом, пока не замолит свой главный грех. Он подвёл Кису к смерти. Дрожь мелкими иглами прорезает всё его тело. — Прости меня. Прости меня. — Отвали, а? — тянет Киса, лягается, но его голос дрожит от слёз, — Я сам пришёл. Сам остался. И если бы я так не сделал, не только я бы остался жив. Ты тоже. Они квиты, да. Равнозначное партнёрство. Сам себя за всё это прощай, шелестит Киса в его мыслях ласково, будто гладит. Или злись на меня в ответ. Хэнк не сможет. Он ведь так и хотел, где-то в глубине души. В костях, там где требуха. Хотел, чтобы Киса в него влюбился. А любовь значит, что тебя никогда не оставят. Хэнк хочет раскаяться, но мысли дрожат от плача, подобно словам. Кажется, на этом берегу между ними нет особой разницы. Только цвет и вкус, заволакивающие восприятие Кисы при звуке чужих голосов. Киса знает без слов. Киса у него под кожей, и даже под костями, где в каше все худшие мысли. Хэнк знает в ответ, что у Кисы внутри только грусть и тонкая, длинная иголка из боли. От живота до горла, прямо посередине грудины. Сидит глубоко и крутится, нанизывает на себя мясо. И всё это тает в грусти светлой и спокойной. Киса не смотрит на Хэнка и на себя с мамой, уходящих с пляжа не смотрит. Хэнк видит его глазами море спокойное, как стекло. Гроза стихает и ветер опадает на землю, недвижимый. Мысль о конце не принадлежит кому-то конкретному. Может Боря, может Ваня. Будто теперь это важно? И они оба ошибаются. Мир замирает неестественной до жути картиной, густеет вокруг них, будто вот-вот сожмётся в одну чёрную точку... А потом начинается дождь. Гром заставляет Хэнка дернуться и привстать. Они молчат минуту, может, пять. Существует ли сейчас время? Дождь только густеет, а гроза приближается. Темная фиолетовая туча теперь прямо над ними, а молнии утыкаются в песок. Они оба начинают мерзнуть. Ваня натягивает рукава на ладони, пряча от капель мурашки. Хэнк садится, осматриваясь собственными глазами, но ничего не меняется. Разве бывают такие длинные сны? Разве бывают сны на двоих? Время в дрифте идёт по-другому. Они провалились, и им незачем выбираться. Тут не больно, тут некуда спешить. Только и ждать, когда отведенное им время истечет, и свет померкнет. Тут некуда идти. У них почти сорок лет на двоих из воспоминаний. Достаточно, чтобы ходить кругами и не заметить. Это не звучит и не ощущается как надежда. Но чтобы ни было, оно гораздо лучше, чем прощание. Дождь косеет под крепнущим ветром, а волны дотягиваются до них своей тяжестью. Было бы неприятно, но им есть чем сравнивать. Ничто больше не будет так же больно как там. — Да плевать, — отвечает Боря. То ли себе, то ли Ване, — Может, пойдём? Киса хватается за протянутую руку и встаёт. Ведёт за собой по пути, который не помнит, и неважно куда, главное, подальше от океана. В той стороне закат. Очередной день заканчивается.