Любимая

— Иди к черту, Шнайдер! Это звучало как пощёчина. Звонкая, хлёсткая, с тем характерным звуком, после которого кожа горит алым, а в воздухе висит тишина. Такая, от которой болит не только лицо — но и рука. И сердце. Потому что не стоило. Потому что нервы важнее. Потому что внутренний покой — вещь редкая, а ладонь целее, когда ею не машешь. Но легче от этого не становится. Напротив — всё внутри начинает кипеть с новой силой. Приходится держать руки-ноги при себе, чтобы не превратить лицо напротив в непонятное месиво. Но Ксено не может себе этого позволить. Никогда. Поэтому она кричит. Не для неё — для себя. Чтобы не задохнуться от всего, что внутри. Кусает губу до крови, давится комом в горле, моргает часто, не давая слезам даже малейшего шанса. Она знает — переигрывает. Играет, выводит на ответную реакцию, манипулирует. Но знаете что? Это — перебор. Это — почти измена, предательство, дворцовый переворот в её личной, хрупкой империи. Она тоже ведь не железная. Не робот, коим хочет казаться. Не вычислительная машина без чувств и мыслей. Она — тоже девочка. Юная, невинная, крайне ранимая. Доверившаяся и чуть ли не насильно всучившая в чужие ладони свое горячее бьющееся сердце: «И делай что хочешь с этим. Теперь моё сердце, чувства, настроение — твоя ответственность». А Стэнли… А Стэнли это всё херит. Топчет ногами в этих лакированных берцах. Плюет и мочится. Ведет себя так, будто ей всё равно! А ей не должно быть все равно. Не на Ксено. Не на то, что она чувствует. Не на то, что они — это больше, чем просто подруги. Она вспыхивает пуще прежнего, замечая на лице Шнайдер полное спокойствие и отрешенность. Её бесит это непробивное безразличие, выражение лица, которое хочется либо снести ударом с ноги, либо вырезать его. Повесить, чёрт подери, как трофей над кроватью — чтоб не забывала, с кем имеет дело. Плакать не хочется, нет. Просто это — слишком. Слишком много навалилось. Конец учебного года, олимпиады и конкурсы, неуспеваемость Шнайдер по физике (за которую Ксено переживает как за свою). Дел навалилось с головой, всё летит к чёртовой матери, а тут ещё и вот это. И ей, грубо говоря, некогда терпеть очередные выкидоны Стэн, которая следом придет как ни в чем не бывало — будто не флиртовала с какими-то шавками из параллели — и будет надеяться, что пролетит. В этот раз не пролетит.       — Ксен… — почти шепчет Стэнли, поднимая руки в примирительном жесте и делая шаг вперед.       — Не подходи. Она замирает. Хорошо. Хоть что-то усвоено. Дрессировка работает — иногда. А как насчет команды: «Не трахать своих ебливых фанаток»?       — Мне с пульверизатором ходить? — не орет, не базланит — вкрадчиво говорит. — «Фу, Стэн! Не ешь с пола, Стэн! Не шляйся, не трахайся с давалками, Стэн!». Хочешь? Могу устроить. И смотрит на неё. Сверху вниз. С ненавистью и жалостью. Со всей той болью, которую Стэнли сама же в неё и всадила. Потому что в этот момент Ксено — не просто злая. Она разочарована. А разочарование — куда страшнее злости. Но Стэнли — молчит. Конечно, молчит. Как всегда, когда нужно что-то сказать. Когда всё уже разваливается, а она только хлопает глазами и делает этот свой «я же не виновата» взгляд. И она не дура. Всё понимает, осознает, анализирует. Творит херню, кокетничает с девчонками из своей команды по стрельбе, а потом такая: «Ой, да это ж не измена, мы не встречаемся». Именно. Не встречаемся. Потому что она не хочет называть это отношениями. Потому что ей удобно держать дистанцию. Потому что так проще. Потому что если у них нет ярлыка — значит, и ответственности нет. Потому что тогда Стэн может творить что хочет, а Ксено будет просто… стоять в стороне и глотать. Каждый флирт. Каждый взгляд. Каждую чужую руку на своей девочке.       — Сколько ещё я, по-твоему, буду терпеть это всё? Сколько ещё стоять в тени, пока ты пыжишься ради своего гребаного образа? Она резко разворачивается. Белый халат за спиной взлетает, коса откидывается на плечо — и почти хлёстко задевает Стэнли по щеке. Точно пощёчина. Она терпела. Долго. Потому что знала, насколько для Стэн важна эта сраная репутация. Эти взгляды, эти сплетни, этот глянцевый фасад. Она молчала, когда было больно. Терпела недомолвки, эти поцелуи, секс «по дружбе». Но много ли в мире друзей, что клянутся тебе в вечной любви, забирают девственность, обещают достать с неба луну — однако уже днем, на людях, забывают с тобой даже поздороваться? Да, они подруги с детства. Только вот в голове Ксено всё это уже давно перешагнуло понятие «подруги». Это стало — больше. Глубже. Но, видимо, не для Стэнли. «Зачем тебе эта зубрила?» «Слушай, я свободна вечером, зайди…» «Даже ради халявной домашки — никогда б не полезла к такой» Да пошли вы, блядь, все. И прежде чем Стэнли успевает ответить, прежде чем откроет рот, чтобы сказать свою очередную невнятную «ты всё неправильно поняла», Ксено уже идет вперед. Стучит каблуками. Громко, намеренно, так, чтобы каждая её эмоция эхом осталась в воздухе. Потому что в этот раз — она не будет глотать. Не будет сжимать кулаки и делать вид, что ей плевать. А в душе — там, где-то очень глубоко, до куда Ксено не может дотянуться — ноет: Пусть пойдет за мной. Пусть скажет, что я права. Пусть обнимет. Пусть… хоть что-нибудь. Однако никто не идет. А Ксено — не замедляется. Но всё же:       — Да когда ты уже научишься слушать?! — кричит Шнайдер ей в спину. И вот тут Ксено останавливается. Не из страха, не из сомнений — от неожиданности. Это крик самой настоящей обиды. Редкой для Стэнли. Как будто она впервые сказала то, что чувствует. Громко, по-настоящему. Она оборачивается. Медленно. Почти нехотя. И видит, как Стэнли стоит — сжав кулаки, растерянная, сбитая с толку. И впервые Ксено не знает, что сказать. Голос Шнайдер звенит в ушах отвратительной трелью, но Уингфилд — не стыдно. Она добилась своего. И она, конечно же, права. Но это — не та реакция, на которую она рассчитывала. Ксено думала, что всё будет, как всегда: виноватые глаза, скомканные извинения, «прости, ты права», поцелуи, шёпот на ухо. Однако…       — Я всегда тебя слушаю, — говорит Стэнли. Тихо. Неуверенно. Словно признаётся в чём-то, что самой себе боялась признать. — А ты — никогда. Вот это — нож. Не в спину — в грудь. В центр. По самую рукоять. Ксено сглатывает.       — Я… — начинает она, но голос предаёт. Потому что Стэнли смотрит — по-настоящему: без масок, без бравады, без всего этого «не при делах». Как человек, которому больно. Который не справляется. Который, может, даже любит — но не умеет показать это. Не так, как надо Уингфилд.       — Ты ни разу не дала объясниться, — продолжает Стэн. — Ты всегда на шаг впереди. Кричишь, обвиняешь, убегаешь. И мне остаётся только молчать. Потому что в твоей голове — ты уже всё решила за нас обеих. Стэнли глубоко вдыхает и делает пару неуверенных шагов вперед, будто боясь спугнуть подругу. Но Ксено слишком ошарашена и увлечена, чтобы сбегать. Как всегда.       — Я не спала с ней, Ксен, — говорит Стэнли. — Даже не целовалась. Это был флирт — на автомате. Кто же знал, что она воспримет комплимент как призыв к действию? Ксено закрывает глаза, ладонью сжимает переносицу и вздыхает — так устало, словно вагоны разгружала.       — А если бы ты, наконец, соизволила афишировать наши отношения — такого бы не было, — ворчит она, уткнувшись взглядом в пол и сложив руки на груди — обиженная, как маленький ребенок.       — Тебя злит только это? — удивленно спрашивает Стэнли. Прямо в лоб. Уингфилд закусывает губу и выдавливает из себя нечеткое:       — В основном. Шнайдер облегченно вскидывает руками и усмехается. А потом делает то, что Ксено не ожидала. Она подходит. Осторожно. Почти робко. И просто — обнимает. Обнимает, будто держит что-то хрупкое. Бережно. Не требуя взаимности. Ксено сначала стоит, как камень. Замерев, не отвечая. А потом… в какой-то момент сдаётся. Медленно, нерешительно, словно нащупывая разрешение внутри себя, Уингфилд поднимает руки и отвечает на объятие. Не из прощения или слабости. Просто потому, что тоже хочет. Потому что любит, даже если считает, что Стэнли — нет. А ещё ей просто нравится обниматься, да. И никак иначе.       — Что ж ты раньше не сказала? — бормочет Шнайдер ей в шею, запутавшись в выбившихся из косы пепельных прядях. — Я думала, тебе это не нужно… Всё это. Быть официально «вместе». Она усмехается. Почти виновато.       — Типа, ты занята, увлечена своими делами. Ну, умная, серьёзная. Я и думала, что тебе это только мешать будет… Она умолкает. Вздыхает. И добавляет уже совсем шепотом:       — И думала, ты выше этого. Ксено хмыкает. Почти высокомерно и с насмешкой.       — Ниже только ковра, под который ты меня каждый раз подметаешь, как только кто-то рядом появляется. И это не упрёк. Просто факт. Стэнли обнимает крепче, мычит куда-то в изгиб холодной шеи. А Ксено — не двигается. Просто стоит, чувствуя, как снова в груди поднимается что-то горячее. Не ярость, нет. Даже не обида. Просто — усталость. Потому что, по правде, она и сама не до конца понимает, зачем ей это всё. Зачем ей статус, слова, ярлыки. Зачем, если она ненавидит всё это милое притворство в школьных коридорах. Если её саму тошнит от влюблённых парочек, демонстративно сосущихся на лестницах между уроками. Если для неё личное — это то, что держат за плотно закрытой дверью, в ночной тишине, между строк. Но даже так — даже с её раздражением ко всему «романтичному» — она всё равно хочет владеть Стэнли. Со всеми прилагающими на неё правами. Владеть не в смысле «принадлежности», а в смысле — уверенности. Чтобы не нужно было гадать, прятаться, втискиваться в тени других. Хочет знать, что это — её человек. Что если кто-то спросит, Стэнли не уйдёт взглядом в сторону и не скажет: «Мы просто друзья». Хочет знать, что за ней — стоят. Что она не просто удобный тыл для самой популярной девочки в школе, которой удобно иметь запасной аэродром, пока та флиртует с кем попало. Она хочет иметь право. Право на ревность. На обиду. На «это моя». На всё, что приходит с этим неуклюжим словом — «вместе». Шнайдер молчит. Долго. Потом осторожно, не отрываясь от объятий, говорит, будто обжигаясь собственными словами:       — Значит, переименую тебя в телефоне на «Любимая». С тремя сердечками. Ксено не отвечает. Только сильнее сжимает объятие, как будто этим можно остановить мир. Утыкается носом — в духи, в яблочный гель для душа, тот самый, что сама когда-то ей подарила. И впервые за весь вечер… ей не хочется бежать. Не хочется кричать. Не хочется делать вид, что она в порядке. Но — не может удержаться от улыбки. И, выдыхая почти в самое ухо, мурлычет:       — Фу. Сойдемся на просто любимой.