Нетривиальность

За спрос денег, конечно, не берут. Почему-то Андрей уверен, что за его «спрос» расплачиваться придётся не наличкой, а выбитыми зубами. Серафим, когда пьяный, либо добрый, как сраный ретривер, либо ебальники только так крошатся. Хочется поморщиться от воспоминаний: вот Сидорин опять цепляется языками с каким-то быдланом, а через минуту приходится вместе с Федей хватать его под руки и вытаскивать на улицу. Будет круто, если сам при этом не отхватишь в ухо. Вопреки складному образу «исполнительного, но тупого», Серафим бывает слишком умным. Настолько, что его природное ослиное упрямство вкупе с догадливостью, ну, заёбывает. Поэтому Андрей только минуты через две замечает пристальный и вопросительный взгляд; замечает, что Сидорин перестал самозабвенно базарить о покупке какой-то там новой бэхи... Дежурная улыбочка, виновато сдвинуть брови: — Прости, задумался. Скоро машину покупать будешь? — ещё немного, и глаза у Симочки прямо в череп закатятся. Они пьяные, очевидно. Для этого не нужно смотреть на заполненное стопками пространство, освещённое холодной приглушённой лампой. Достаточно кинуть взгляд на Серафима, у которого плечи в ровном состоянии уже не держатся, наклоняясь куда-то в сторону. — Когда Андрюша перестанет придумывать ответ очередному шизу в запрещённой соцсети, — туше, привычка действовать на нервы определённому контингенту в "Иксе" действительно за долгие годы никуда не делась. Поэтому Андрей даже позволяет себе улыбнуться шире, наклонив голову. Понимаешь меня, да? Или думаешь, что понимаешь. Пусть лучше Серафим действительно рассчитывает, что растерянность друга связана напрямую с ироническими и немного гадкими баталиями в Интернете. Телепатия остаётся на уровне фантастических вымыслов, поэтому за содержимое своих мыслей Федорович спокоен. Наполовину, к сожалению, потому что слишком пьяно-умный Сима продолжает тупить в невидимую точку на чужом лице, грозясь выжечь кожу. — Нравлюсь? — хрипло и надрывно. Что, блять? Немеющий рот складывается в идеальную букву «о», в светлой башке проносится такое количество ответов на прозвучавший вопрос, что барабан Якубовича лопнет от зависти к подобной оригинальности. В мгновение находится миллион причин, чтобы не оставаться больше в безымянном баре, кинуть наличку на стол и уйти, ну, по-русски. Не сдаваясь под напором, короче говоря. Перед стеклянными глазами раз пятый щёлкают пальцами. Андрей подскакивает, растерянно крутит головой, а потом снова смотрит на Серафима, словно пытаясь подтвердить услышанное минутой ранее. Подкативший к горлу ком до сих пор мельтешит от пищевода к языку, заставляя сипло вдохнуть. — Перебрали, короче, — понимающе вздыхает, — Дивлюсь, говорю, как ты выпадаешь иногда из реальности в свои... Миры, — Сидорин лениво стучит пальцем по собственному виску, спутывая вьющиеся пряди, слегка влажные от пота. Хочется жадно залипнуть, раскрутить в памяти мгновение в полсекунды, но приходится только ногтями впиться в собственную ладошку. В голове бьётся импульс нервно поржать над близостью слов «перебрали» и «проебали», но Серафим тогда вызовёт машину на свой адрес, а потом в какую-нибудь круглосуточную наркологичку, чтобы Андрюшу прокапали нормально и проверили на вменяемость. Поэтому он только слабо кивает, соглашась с тем, что пора заканчивать пятничные посиделки. На выходные планы были, нехорошо будет с похмельем проваляться до следующего вечера. — Так а чего, давай ко мне, — мычит Сима, зажимая фильтр между губ и щёлкая зажигалкой. И сделанное, и сказанное лишено какой-либо романтической пошлости, но Андрей, к сожалению, заточен под бытовую насмотренность. Воспринимать обычные вещи нетривиально, вписывать их чернилами нейронов куда-то в память. Не получается выдать умозаключение сложнее, чем примитивное «ты, братан, охуеть какой красивый». Красота — понятие относительное, но вся абстракция сводится к нулю, когда хочется нервно облизнуть губы, смазывая вышедший из чужих лёгких сигаретный дым. Становится стыдно. Друг, всё-таки. — Не, я лучше... — лучше я поеду домой, чтобы перестать безбожно залипать, — У себя отосплюсь. Мне потом сразу на студию ехать, хотел пару демок посмотреть, — врать, вообще-то, плохо, но учили выбирать меньшее зло. И небольшой обман по сравнению с кризисом ориентации кажется манной небесной. Андрей только ободряюще пихает Серафима в плечо, сам закуривает, неловко тыкая пальцами в приложение. Пять минут ощущаются как приговор. Особенно в момент, когда стоящий рядом убирает свой телефон в карман кожанки, поворачивает голову, делая затяжку. Почему-то Андрей затягивается синхронно, раскатывает вишню по языку до нёба, прикрывает глаза с дрожащими ресницами. Он действительно просто перебрал с шотами. Большой перерыв между такими алкогольными посиделками оказался фатальным. Когда возвращается в реальность, то совершенно не удивляется тому же взгляду. Нет, этот другой. Серафим смотрит как-то... Неясно, мутно, влажно. Будто ждёт. Почему-то Андрей понимает, чего именно — на синхронном выдохе сигаретный дым смешивается в едкий комок из смол и рассеивается в ночном воздухе. Сначала кажется, что никаких эмоций Сидорин не выражает. Принимает как данность, потому что нормальному человеку не придёт в голову наделять какой-то символикой курение. Они обнимаются на прощание. Сима едва слышно хмыкает, скорее по привычке трётся носом о колючую щёку, машет рукой перед тем, как забраться в подъехавшую машину. Андрей не дурак, он видел, как в горячем зрачке развернулась пара кругов ада по Данте. «Ты, братан, охуеть какой красивый» Из высказывания для его истинности нужно убрать одну переменную. Даже вусмерть пьяный Андрей понимает, что Серафиму для «братана» он может и хочет позволить слишком многое. Нужно только протянуть руку, нащупать пыльные, стёртые границы, а там — делай что хочешь. Он думает, когда вваливается в ухоженный салон тачки. Думает, когда тащится на лифте, когда тычется ключом в замок, когда присаживается на корточки перед встречающим его Ра. Андрей Пирокинезис думает о том, как охуенно он вмазался в проблему, решение которой найти не предвидится в каком-либо из вариантов потенциального будущего. Не совсем понятно, что хуже — до собачьего визга втрескаться просто в мужика, или в конкретного такого мужика, он ещё по совместительству твой лучший друг, с которым вы время от времени устраиваете на сцене игрища. Становится ясно, что выпил Андрей слишком много для возможности придержать ход мыслей, но слишком мало, чтобы совсем не разбирать, что там нашёптывает блудное подсознательное. Напоминает — Серафим, блять, тактильный. Он всегда за талию перехватывает, кончиками пальцев гладит плечи на концертах, когда сидят в баре поддатые, успевшие размякнуть от лёгкой алкашки. Иногда наклоняется к мягкому уху, чтобы донести мысль сквозь играющую на фоне музыку, обдаёт тёплым дыханием кожу. Потом — лыбится спокойно, потому что знает. Между ними ведь нет подтекстов, правда? Тактильные друзья. Голосом Феди в башке рябит нравоучительный комментарий-шутка про необходимость свою же латентность признать и перестать изъёбываться. Иногда внутренний Букер дельные мысли подкидывает, но на пьяную голову хочется просто хорошенько приложиться и без того гудящим лбом о ближайшую стенку. Андрей обещает себе разобраться. Просто не сейчас и не сегодня. Потенциально — платоническая хворь перестанет мутировать и вернётся в нормальное своё состояние после аспиринчика с утра.