Нетривиальность

До саундчека около получаса, но сложно найти себе место. В гримёрке крутятся люди, но никто из не может Андрея расшевелить, заставить подняться с промятого дивана и перестать скучающе листать ленту новостей. Кто-то здоровается, протягивает ладонь — в ответ её только сжимают лениво и поверхностно. Пожурить бы, что с друзьями так невежливо, но плевать. Глаза на каждый хлопок входной двери беспокойно и внимательно мечутся, стрелой ищут мишень — кудрявую и шумную, с таким же вечно весёлым взглядом. Зависимость можно лечить, можно глушить таблетками, сминая в пальцах жёлтый рецептурный бланк. Зависимость можно любить и ненавидеть, разбивать кухонные стаканы и резать пальцы, чтобы стало легче. Кому, как не Андрею знать об этом. Выбрался когда-то, чтобы теперь пропасть ещё хлеще, ещё болезненнее и страшнее. Яма на яму не приходится, есть знакомые, а есть такие, в которые падать можно долго. Андрей падает, и, в общем-то, не против хребет себе переломать, если однажды дно нащупает. — Вы че кислые такие, а? — Серафим вваливается с улицы, косуху сбрасывает на скрипнвшую вешалку. Сам охотно обнимается с толпой галдящих человечков, чтобы стрельнуть любопытно глазами в сторону Андрея, который даже с места не двинулся. Как пригвоздило; как Христа вбило гвоздями в злополучный крест. Серафим бровями играет вопросительно, вставая напротив. Они в гляделки играют с минуту, ничего не говоря, а мир вокруг живёт и надрывается красками, звуками. Ладонь горячая, грубая, за щиколотку голую хватает, чтобы слегка дёрнуть вперёд, из-за чего телефон прямо на лицо падает, заставляя сморщиться недовольно. Какая же вредина, блять. — Императрице отдельное приглашение на перекур нужно? — Без тебя ходил. — Пиздёж. Туше. Они перед концертами всегда месте у двери в гримёрку жмутся, как взмокшие воробьи под лавочкой. Неохотно к себе кого-то ещё пускают, зажигалками делятся, но вся магия момента тогда исчезает. Так что Андрей всё-таки поднимается, затёкшую спину разминая под снисходительный серафимовский взгляд, цепляет с подлокотника выложенную пачку. Заканчивается. Питерский ветер бодряще волосы ерошит, солнце бликует за небольшими облаками, то выглядывая, то прячась. За углом уже толпятся ранние пташки, приходящие на концерт за несколько часов до начала. Не дай бог на глаза попасться. Есть и такие, кто сам к дверям гримёрки липнет, пытаясь получить автограф или фотографию. Сегодня не хочется; вообще ничего не хочется, но Серафим, как мухобойка, отбивает все кислые и неприятные мысли своей болтовнёй про рыбалку, про машину новую, которую присмотрел недавно. — Всё нормально? Ты в последнее время забитый какой-то, — градус беззаботности выветривается мгновенно; Андрей ощущает себя застанным врасплох, дымом давится, кашляет надсадно. Настолько громко, что Серафим озабоченно по спине хлопает, продолжая свою кислятину смолить с таким же задумчивым видом. В принципе нормально. Если под это понятие попадает жадная необходимость за пальцы серафимовские хвататься на сцене во время треков совместных; если совершенно нормально, когда сердце рвётся пополам и неправильно срастается от каждого брошенного сквозь цветные софиты взгляда. Всё нормально, когда где-то под боком вертится человек, выросший из того, чтобы носить колечко в носу и красить волосы в яркие, выжигающие цвета. — Сплю плохо. Пошли обратно, — Андрей знает, что если оставить оголённый участок кожи, не покрыв бронёй его, будет больно. Сомкнутся зубы до звука рвущейся чавкающей плоти, и тогда обнажится всё скрываемое, всё ночами воющее и скулящее. Оно молит о привязанности, о словах идиотских и романтичных, о перекурах на одном балконе в шаге от спальни с мятыми мокрыми простынями. Андрей только верёвки на рычащую пасть накидывает. Не сегодня. Может, вообще никогда. *** В гримёрку вваливаются под грохот аплодисментов уставшие, довольные. Ноги подводят, басы такие, что прошибают до костей — звукарь перекрутил что-то. Дыхалка подводит, Серафим заботливо бутылку с водой холодную прижимает к влажному лбу, продолжая о чём-то бессмысленно говорить с барабанщиком. Становится легче, а ещё тошно до скрученных листьев в лёгких. — Умотался, родной? — Серафим на корточки присаживается, пытается заглянуть в глаза, пальцами осторожно налипшие светлые пряди вбок сдвигает. Андрей дурак, на долю секунды ближе к руке жмётся, продолжая выдыхать сипло и судорожно. Разве нельзя руки свои подальше держать, чтоб не примагнитило? — Ко мне поедем, окей? Машину вызову сейчас. Баллон дайте, — глаза озабоченные с периферии пропадают, под грудью колет обиженно и растерянно. Андрей бы и рад собственными хрипами задохнуться, если Серафим на него так постоянно смотреть будет. Маску кислородную к лицу прижимает до боли, чтобы с концертной пьяни, дурманящей и сладкой, наконец выйти. Сцена — совсем другое; на сцене они тоже другие, открытые и смолой из чувств покрытые, оттого и липнут постоянно, боками сталкиваются, обнимаются так, будто в землю вот-вот влетит на всей скорости метеорит, залив огнём города и страны. Конец света на двоих, декорации рассыпаются, вот она — романтика, любовь чистая, об руку со смертью идущая. Через толпу на выходе приходится проталкиваться с боем, и Серафим едва ли не до хрипа орёт со злостью, когда Андрея кто-то за рукав джинсовки ловит, упрашивая на чехле расписаться. Того и гляди — руку по локоть откусит. Шумно и душно. Дежурно улыбнувшись и ребятам опечаленным помахав, первым в такси заваливается, радуясь прохладе, циркулирующей по салону. Адрес вбит действительно знакомый, но не свой. И помнится, что Андрей пару дней назад отпирался на предложение дома у Серафима засесть, а теперь это кажется не такой плохой идеей. Особенно, когда тяжёлая рука ободряюще через шею перекинута, плечо сжимает тесно, поближе притягивая. Водитель не оборачивается даже, всё пялит в лобовое, баранку свою крутит под приглушённую хитовую попсу с радио. Бешено болтающаяся подвеска на стекле заднего точно сведёт с ума под конец поездки. Серафим не говорит, и Андрей благодарен, потому что в сон клонить начинает. Для виду побаранившись с желанием на плече тёплом отключиться, только на сиденье ёрзает, поплотнее на лоб сдвигая кепку. Ехать минут пятнадцать-двадцать. Преступно мало. Сквозь дремоту чувствует, как Серафим пальцами сползает с плеча, почти робко зарывается в копну светлых волос, взъерошивает осторожно, боясь разбудить. Сам ворочается на месте, сползая пониже, чтобы шея андреевская не затекла по прибытии в пункт назначения. — Я до вечера только, — выплёвывает сразу, как у парадной оказываются. Здравый смысл говорит бежать прямо сейчас, засунуть горячую голову прямо в Неву ледяную, чтобы остудить, встряхнуть мышление бедовое и опутанное бутонами цветущими. Андрей хочет бежать, а Серафим никуда его не гонит. — Жалко. Поесть закажем? — ни капли разочарования, только в глазах всё то же смирение тёплое и ненавязчивое, как солнце апрельское. Становится обидно. За себя ли, за ситуацию ли в целом, а может и вовсе за Серафима, который ведёт себя как обычно, только мириться вынужден со всеми странностями, которые Андрей подкидывает какую неделю подряд. Знает, что пока не захочет ларец — не откроется.