Простые решения

M42.***

Сектор: ***

Планета: Дуальность XIII/IV

Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете вы благословлены Императором всеми возлюбленным, ибо по Его воле восходит солнце над злыми и добрыми, и Он посылает дождь на праведных и неправедных.

Лектицио Дивинитатус

      Я не дышу. К этому не так сложно привыкнуть. Тысячи лет прошли, ещё на половине этого срока мне приелось поддерживать в этом теле иллюзию жизни. Мне не нужен кислород чтобы существовать, у меня нет крови, красные тельца которой могли бы проносить его к органам, чтобы поддерживать их работоспособность.       Мне не нужно топливо, ведь я не машина. Мне не нужны вода и еда, ведь я не живое существо. Мне очень сложно дать себе самому конкретное определение, но чаще всего я останавливаюсь на простом ответе, когда меня ненароком что-нибудь спросит – я это я.       Я стою на земле в глубине развалин города. Я замечаю редкие сохранившиеся детали самобытной для столь отдалённых мест архитектуры. Мне нравится хруст каменной крошки под моими гигантскими сабатонами-ногами. Я даже делаю вдох, чтобы ощутить в мешках своих железных лёгких налёт из строительной пыли. Я действительно люблю этот запах, когда он не смешивается с горьким дымом от горящего прометия. Сейчас редкий момент, когда я могу ощутить его, и им стоит насладиться.       Я делаю шаг и замираю, услышав хруст стекла. Мимо меня вперёд продолжают течь неживые солдаты моей армии, мои сыновья держатся от меня на почтительном расстоянии. Я чувствую и понимаю их страх, и, наверное, я бы даже мог разделить его, если бы в полной мере осознавал, как я выгляжу.       Опустив взгляд вниз и подняв с шорохом тысяч мелких шарниров ногу, я вижу осколки зеркала. Тщетные попытки найти в них своё отражение в очередной раз не увенчались успехом, но я не отчаиваюсь. Я найду, а, если не найду, то создам зеркало, в котором смогу увидеть, во что я превратился.       Далеко за моей спиной что-то взрывается. Я могу по звуку и по вибрациям на земле определить тип оружия, и узнаю расцветку легиона, которому оно принадлежит. Кажется, они уже не называются легионами, но, если честно, я никогда не интересовался. До моего сверхчуткого слуха доходит чей-то крик. Фигура на холме в испачканном синем доспехе падает замертво. Он встретился со мной взглядом, на свою беду. Я успел рассмотреть его черты, и у меня есть несколько минут, чтобы попытаться воскресить в голове образ его генетического прародителя.       Мне опротивело слово «отец» по многим причинам. Я не могу и не хочу считать себя никому родителем, и уж тем более не желаю брать на себя ответственность жизни чьим-то отцом. Мне нравятся некоторые из моих сыновей, и к некоторым из них я проявляю благосклонность. Но лично я никому не отец, никому не друг и не брат. Я господин, я – повелитель гробниц. Я помню, что меня кто-то так обозвал, и хмурюсь, когда не могу вспомнить, кто именно.       На самом деле, я много не помню, и это ещё одна причина для моего отвращения к всякого рода «отцам». Я не помню лица Императора и знаю о том, что не помнит почти никто. Возможно, это его божественная кара, его демонстративное отчуждение меня и остальных его провальных созданий от его возвышенной фигуры.       В заключение можно сказать, что я никогда не знал отцовской любви, и это не та сфера, в которой я стремлюсь расширять свои знания. Мне хорошо и без них, когда я о них не вспоминаю.       Я иду дальше по городу, прохожу площадь, и от моего присутствия рассыпается каменной крошкой чудом уцелевший при бомбардировке и атаке фонтан. Несмотря на невыразительность его конструкции, мне становится как-то неловко за себя и хочется перед кем-нибудь извиниться за свою оплошность.       Я продолжаю путь из города и выхожу на ещё один холм, зеркальный тому, где мой взгляд приговорил незадачливого легионера к смерти. На самом деле, его я тоже не хотел и не планировал убивать, в этом не было никакой тактической необходимости. Но иногда мои таланты и способности бегут впереди моих конечностей и мыслей. Да и смерть людей уже давно перестала как-либо цеплять моё внимание, смерть городов и разрушение зданий я нахожу куда занимательнее и куда печальнее.       Отсюда открывается довольно хороший обзор на поле боя. Я хмурюсь, когда замечаю ошибки со стороны сил Разорителя, и отворачиваюсь, чтобы поставить открытые части лица закату и пыльному ветру. Я снова делаю вдох, в этот раз надеясь ощутить в лёгких эфемерное тепло прогретого солнцем воздуха, или, может быть, свежесть ещё не сожжённых далёких полей. Но в этот раз я ничего не чувствую, и не могу чувствовать, потому что это иррационально и невозможно физически.       Впрочем, у меня никогда не было проблем с воображением. Моей воли не хватит, чтобы воскресить приговорённый мир, но я могу создать для своего тела иллюзию чего-то настоящего. Могу, знаю, что могу, но почему-то у меня не выходит. Должно быть, моё внимание ожидается в другом направлении, и мои достопочтенные покровители ненавязчиво намекают мне, что мне нужно на чём-то сосредоточиться.       Я оглядываюсь по сторонам, от меня расходится пыльный ураган с металлической шелухой. И вот, я вижу его, сияющего и такого удивительно живого, он поднимается ко мне по холму и сжимает в керамитовой ладони пылающий меч, и не боится смотреть мне в глаза.       До того, как он, без лишних слов, замахнётся для удара, я успеваю задаться вопросом, помнит ли он меня. Мы не так много контактировали, провели, кажется, пять или шесть больших совместных кампаний – с Ультрамаринами других не бывало. Вряд ли в его памяти осталось что-то помимо того, что я – жалкий предатель. Мне действительно обидно от этой мысли, ведь я создал для него действительно драгоценный подарок. Если этот поход Абаддона увенчается успехом, у меня появится шанс наведаться на Макрагг и лично проверить, сохранил ли Робаут ту драгоценность.       Я легко выхожу из-под опального и рассчитанного на кого-то существенно медленнее, чем я есть на самом деле, удара, и бью в ответ. Я должен ударить, хотя мне не особо хочется. Если бы Робаут меня не трогал, я бы так и стоял тут, любуясь бойней и закатом. Мы бы стояли вместе, наверное.       Под ударом Крушителя Кузниц, который Робаут, как и меня, вряд ли узнает с первого раза, с лёгкостью ломаются золотые украшательства на синем доспехе. Я срываю с его спины крылья, нимб и, кажется, что-то ещё. Меня удивляет сила, которую я обнаруживаю в своих руках – драгоценный, наверняка подвергнутый множеству обрядов керамит, не поддающийся моим всевидящим глазам, рассыпается в труху под моим ударом. Мне не хочется тешить себя глупой мыслью о том, что в Империуме разучились делать доспехи.       Пока я в замедленной съёмке наблюдаю за крошками драгоценных украшений, Робаут поднимается с земли и встаёт в идеальную стойку для нового удара. Он сильно ниже меня, и это довольно странно, потому что мне правда казалось, что в росте я не слишком поменял.       Его неприкрытое ничем лицо лижет лучик заката, и тот же лучик, выскочив из-за чёрного бока облака, прячет от меня искажённое варпом пламя на мече нашего создателя. Мне как-то неприятно смотреть на этот меч, и он дарует мне неожиданно человеческое ощущение дискомфорта, но я не отворачиваюсь, потому что хочу рассмотреть лицо Робаута. Кажется, я совсем его позабыл, мы так давно не виделись.       Я бы хотел поговорить с ним. Мне не придумать тему, да и рассказывать мне нечего. Но я бы послушал его. Ему всегда было, что сказать.       Он ударяет мечом сверху вниз, целясь мне в голову. Этот удар, я полагаю, должен был раскроить мне череп. Но я уворачиваюсь, и неправильное, непонятное мне пламя только облизывает мне висок, а потом жадно искрит по поверхности нагрудника. Это так неожиданно, это настоящее, живое ощущение ожога, так похожего на позабытую мною боль, что заставляет меня в удивлении отшатнуться.       Это неправильный и инстинктивный способ отступить от такого натиска, и Робаут о нём знает. Это эффективная, но старая техника, мы оба ею владеем. Я ожидаю ещё одного удара и прикрываю предплечьем лицо, потому что ударить он должен именно туда. Но удара нет, и несколько коротких единиц времени мне кажется, что его не было вовсе. Я потом я делаю вдох и понимаю, что захлёбываюсь. Я чувствую, как моё израненное, измученное тысячами лет пыток тело, сокрытое под тоннами доспеха, уже давно со мной сросшегося, содрогается в предсмертной агонии.       У меня широко распахиваются глаза. Я судорожно пытаюсь сделать ещё один вдох и ощущаю, как слабеют мои неожиданно тяжёлые руки. Я роняю на землю Крушитель Кузниц.       У меня… бьётся сердце. Только одно. Потому что другое, чёрное, сгнившее, но всё ещё качающее гнилой порох крови по моим истлевшим венам, пронзено мечом Императора. Пламя опаляет этот тщедушный уголёк моей жизни, и он сокращается, в тщетной попытке сохранить меня целым.       А потом лопается. Робаут прокручивает меч в моей груди, он ломает мои полые рёбра и рвёт сдувшиеся лёгкие, задевает желудок, а потом вырывает его, и вслед за мечом тянутся чёрные потроха.       Я не смотрю вниз. Мне страшно, мне теперь совсем не хочется знать, чем я стал. Я не хочу видеть эту черноту, и мне противен запах стылого топлива, вырывающийся из моей груди.              Я смотрю на Робаута, смотрю в его светлые голубые глаза. Я моргаю впервые за несколько тысяч лет, у меня в глазах всё мутнеет, и я пытаюсь отогнать этот морок. Я, кажется, снова забываю его лицо, и очень не хочу, чтобы это случилось.       У него на горжете есть кусочек, не покрытый ни грязью, ни пылью. Отполированный, в нём отражается сначала закат за моей спиной, а потом и я сам.       Я вижу своё лицо. Я вижу, что у меня больше не голубые глаза, и мне очень печально от этого. У меня такая бледная кожа, и она так плотно облепляет мой череп, что я вижу контур зубов на своих впалых щеках. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу. Вместо слов с моих ссохшихся губ льётся масляная чёрная гниль. Она такая ужасная на вкус, меня тошнит от неё, и я щурюсь от отвращения к ней и к себе.       В горжете Робаута больше не отражается моя физиономия. Там остался только закат, потому что меня сгибает от боли, физической и моральной. Её так много, она такая настоящая, что у меня на глаза наворачиваются слёзы, потому что это первая настоящая вещь, которую я чувствую со времён восстания Хоруса.       Опустив взгляд вниз, на свою распоротую грудину, я вижу, как горит моя душа. Она очень материальная, почти такая же реальная, как Робаут, но совсем не такая реальная, как я сам. Моё существо крошится здесь, на этом холме на закате дня, даты которого я уже никогда не узнаю. Я умру, не зная, сколько я прожил.       От моего тела не осталось живого места. Точнее, от того, что скрывало его от мира. Моё тело, человеческое, всё ещё почему-то живое, несмотря на мумификацию в железном саркофаге, открывается миру спустя неприлично много времени. Я – артефакт прошлого, реликвия и материал для археологов. От доспеха, от моего существа, на создание которого я потратил так много сил, не остаётся ничего – всё железо плавится и стекает на землю, испаряясь в чёрной луже у моих ног.       Мне уже не в чем усмотреть своё отражение, но теперь я и не хочу. Моё тело, моё настоящее тело, падает на землю, моё лицо прижимается к влажному и холодному грунту. Я чувствую землю под собой, и чувствую, как холодный ветер лижет мои выпирающие кости.       Моё падение оказалось очень удачным. Я не совсем у ног Робаута, я как бы просто рядом с ним, как мы могли стоять и смотреть на бой, если бы он на меня не напал. Я могу смотреть на закат и на пятнышки голубого неба за чёрными облаками.       Я должен чувствовать вину и стыд, наверное. Перед смертью я должен вспоминать, как проходила моя жизнь и объективно её анализировать, ведь нет смысла обманывать себя на смертном одре. Но я не чувствую. Я думаю о том, что мне нравится смотреть на закат, и что у меня мерзливо подрагивают плечи, потому что я так и не смог привыкнуть с холодным ветрам на других мирах.       Я думаю о том, что искренне хочу домой.       Кто бы меня ни ждал, теперь я готов вернуться.

***

      — Он всё ещё жив, – деловито заключает командующий его Механикум. – Слабый пульс в обоих сердцах. Слышите?       — Нет. Не на таком расстоянии.       Робаут не может сказать честно, слышит он чужой пульс или нет, потому что слышит сейчас только свой. У него стучит в ушах и кружится голова, и ему хочется куда-нибудь сесть, но, кроме как на землю, некуда. Но он чувствует жизнь в этом создании, которое едва узнаёт – какую-то знакомую искорку, что-то, что он ненароком достал и разбудил, что-то, что он… защитил.       Было бы проще, если бы он его убил. Удивительно, что этого не случилось, и что всё сложилось именно так. И так всё становилось ещё сложнее.       Уничтожить Демонпринца Хаоса было легко. Сложнее оказалось к нему подобраться, продираясь сквозь железный шторм, чем нанести финальный удар. А убить этого человека… убить его куда сложнее, хотя он и не смог бы сопротивляться.       — Шансы на выживание можно оценить достаточно высоко, – заключает адепт. – Прикажете продолжать?       Робаут вздрогнул. Он вспомнил вдруг – вернее, вновь ощутил – то странное чувство, которое впервые охватило его, когда Отец показал ему на голопроекторе Кхур и отдельно – Монархию.       Он ведь мог бы тогда отказаться. Он ведь… мог бы… может, это обрушило бы Отцовский гнев на самого Робаута, но это была бы всего лишь одна смерть против миллионов, которые повлекло за собой его согласие.       Но тогда он больше боялся за Лоргара. Робаут прекрасно знал, что бывает с теми, кто слишком долго нарушает волю отца, и мысль о том, что Лоргара, прекрасного, золотого, так искренне любящего, его Лоргара просто сотрут, отправят в забвение, казалась ему худшим итогом на свете.       Каким же он тогда был дураком.       — Да, — сказал Робаут наконец. — Продолжайте.       Он и сам не знал, почему. Убить Пертурабо было бы логичнее. Проще. Но…       — Когда закончите, обеспечьте наблюдение за ним на круглосуточной основе. Он должен быть под стражей, по крайней мере первое время. И пусть мне доложат, когда он придет в себя.