Простые решения

Слова здесь будут для нас излишни,

Они нам принесут лишь боль.

Из собрания стихотворных сочинений ***** *********, М30.***

      Ему не пришлось ждать доклада. Что-то притягивало его в апотекарион раз в пару часов совершенно независимо от отсутствия или наличия новостей о состоянии Пертурабо. Жиллиман приходил туда с парой планшетов в руках и пером, писал неловко находу пальцами в керамите кривые заметки относительно того, что собирается сделать, коротко глядел в зеркало Гезелла, и уходил обратно к себе.       Можно ли желать врагу страданий? Теория предполагает, что, отвечая на этот вопрос, человек натуры честолюбивой должен опираться на привычные в его окружении нормы морали. В среднем по Ультрамару большинство жителей ответят, что это, всё же, не очень хорошо, и в себе нужно находить силы на прощение. Но Робаут справедливо сомневался, что после стольких лет они у него остались.       Да и не прощение ведь его вовсе вело, скорее наоборот, если прощать кого и нужно было в сложившейся ситуации, то точно не Пертурабо. Он казался ему чем-то таким безнадёжным и неприятным. Сейчас, в своём коматозном состоянии его жизнь была просто прихотью Робаута. Вот захотелось Лорду Регенту чтобы конкретно этот предатель жил, и вот он живёт. Захотелось ему, чтобы сдавшихся легионеров запихнули, как сельдь в банку, в трюм корабля, и вот они там сидят.       Он не стал утруждать себя разъяснениями глубины вопроса ближайшему окружению. Это было довольно нецелесообразно. Среди всех, кто был с ним рядом, в лучшем случае Коул понял бы его мотивацию, но с ним тоже были бы проблемы. Старый магос не обошёлся бы без чересчур личных вопросов и точно ляпнул бы что-нибудь такое, что ставило бы под сомнение легендарное самообладание Повелителя Ультрамаринов.       Сикарий бы тоже не понял. Этот талантливый и какой-то до смешного правильный мальчишка со всё ещё горящими исподлобья глазами не смог бы так извернуть свой разум, чтобы оправдать сохранение жизни предателю. Тем более такому.       Поэтому Робаут придумал для них историю. Вряд ли талант писателя передавался воздушно-капельным или иным путём, но годы общения с Аврелианом всё же иногда давали о себе знать, проявляясь крайне неожиданным образом.       Он рассказал о потерянном ордене. О заблудших братьях, нуждающихся в поддержке и помощи, в справедливом наказании, но никак не в осуждении. Робаут даже потратил немного драгоценного времени на то, чтобы позаботиться о том, какого рода будут ходить сплетни.       Основные кусочки истории были у капитана Сикария, он станет носчиком их основного сюжета. Для него – романтическая и праведная история о будущем спасении и о чести быть теми, кто примет заблудших и поможет вернуться. Для остальных «телохранителей» – краткие детали, обязательно такие, чтобы вызвать обсуждение, но не противоречащие друг другу. Каждому интересующемуся из офицеров – в первую очередь тяжёлый вздох, напоминающий о тяжести ноши Примарха, и что-нибудь короткое для завершения истории.       Проблемы возникли только с Тигурем. Он не поверил Робауту от слова совсем, и его можно было понять. Он побеспокоил его после одного из визитов в закрытую ныне секцию апотекариона. К его чести, вежливо, с искренней тревогой за отца.       — Мой Примарх, – воин поклонился, а Робаут слишком устал напоминать так не делать, чтобы снова повторяться. – Я прошу аудиенции.       Он стоял подле высоких дверей в кабинет, почти вплотную к золочёным колоннам, украшавшим проём. Разделявшее их расстояние, укрытое потёртым от сабатонов Доспеха Судьбы алым ковром, библиарий сокращать не решался, кажется, больше озабоченный тем, чтобы отвернуть всех потенциальных посетителей подальше от кабинета Примарха, дабы их никто не смел прерывать. Когда прочь затопал почётный караул, Робаут не выдержал:       — Я знаю, зачем ты пришёл, – вздохнул он и отодвинул подальше очередной лист распоряжений. Он мог бы заниматься им параллельно с разговором, но это, конечно, было бы совсем неприлично. – Спрашивай.       Тигурий нахмурился, нахохлился даже как-то, по-своему почти забавно и медленно подошёл к столу. Садиться в богатое широкое кресло не стал, весь обратившись в тревогу.       — Что там такое? – Прошептал он. – Что «это»?       Робаута почти рассмешила эта тревога, но он всеми силами старался не подать виду. И всё равно не смог удержаться.       — Не «что», а «кто», – так же шепотом ответил он.       Со всеми своими удивительными талантами, со всей своей силой, но Варрон был настолько встревожен, что, обычно к таким вещам чувствительный, сарказма не заметил.       — Кто… там? Прошу, отец, ответьте мне, – взмолился библиарий.       — А почему мы шепчим?       Робаут искренне хотел разрядить обстановку, у него были самые светлые намерения. Как минимум потому, что тревога Тигурия была решительно беспочвенной.       А у того от возмущения аж треснул психический капюшон.       — Спокойно, – произнёс Примарх уже не шепотом. – Он не представляет никакой угрозы.       Немного помолчав и стараясь на принимающего попеременно каждый оттенок пастельной палитры библиария лишний раз не смотреть, Робаут качнул головой и всё же добавил:       — Разве что… психологическую. Да и то… только мне.       По постепенно замедляющемуся пульсу Жиллиман понял, что его план всё же частично, но сработал. Варрон успокаивался, и в его глазах даже мелькнула любопытствующая искорка, наверняка откуда-то из глубокой юности, готовая вцепиться в любую тайну и распалиться.       — Это…       — Это Пертурабо. Примарх Железных Воинов.       Тигурий молчал подозрительно долго, и Робаут решил уточнить:       — Ты же… знаешь, кто это?       — Я… слышал это имя всего пару раз. Я… не уверен, отец.       «Это надолго», – с внутренним вздохом подумалось Робауту.       — Это же… Демон.       — Уже нет. Если верить апотекариям… это человек. Самый обычный.       Тигурий приподнял бровь.       — Обычный?              Робаут тяжело вздохнул.       — Не совсем. Тяжело больной, худой до выпирающих костей и отказывающих попеременно органов, не приходящий в сознание. Но его мозг жив, так что шансы есть.       У Примарха не было сомнений в том, что уж мозг у его брата откажет в последнюю очередь.       — Шансы?       — Его… стабилизировали пару часов назад. Я… навещаю его.       Кажется, у библиария начали соединяться воедино кусочки истории. Он определённо стал менее тревожным, зато куда более скептичным.       — Позволите мне его осмотреть?       — Приборы не фиксируют ни намёка на подозрительную варп активность вокруг него. В этом нет необходимости.       Варрон, впрочем, был намерен настаивать, а Робаут – согласен сдаться. Они вернулись к более тонким материям.       — Вы сказали, это Примарх. Значит…       — Мы обойдёмся без курса истории сегодня, Тигурий, у меня не так много времени, – прервал его Робаут.       — Он вам дорог?       Про себя отметив занимательность последовательности вопросов, Робаут неуверенно качнул головой.       — Скорее… наоборот.       — Тогда зачем? Он же…       — Предатель, да. И как человек в целом мне не симпатизировал в своё время. Мы… не сошлись характерами.       — И вы хотите это исправить?       — Не то чтобы.       Они замолчали на какое-то время. Робаут успел вернуться к списку распоряжений, утвердить и подписать его, что, учитывая Доспех Судьбы, заняло ужасно долго, и даже взяться за новый документ. Они оба продолжали молчать.       — Что вами движет?       Робаут усмехнулся. Вот это уже был действительно хороший вопрос. Над ним он все эти пару недель и думал, сначала пытаясь оправдать своё изначальное решение сохранить врагу жизнь, а потом объясняя её поддержание несоразмерными ценности усилиями.       — Вина.       — За что?       — Я же сказал, что сегодня без истории.       На лице библиария мелькнула едва заметная, очень короткая улыбка. Он коротко поклонился и покинул отца в тишине, благодарный за даже те крохи, что узнал. Это уже было больше того, что знали его братья, и сильно больше того, что знали все остальные. С его упертостью, ему вполне хватит и этого, чтобы самому во всём разобраться. А Робаут пока свяжется со старшим апотекарием, чтобы передать тому разрешение впустить Тигурия в палату. Но точно не одного. С него станется проявить ненужную сейчас инициативу.

***

      Ещё с пару недель никаких вестей от закрытого за слоями брони пациента не было. Тигурий, после первого же визита закативший страшных масштабов скандал (собравший офицерский состав и Примарха лично для официальной просьбы отложить переход в варп до момента, когда Пертурабо придёт в сознание), даже успел заскучать. Навестил отца с идеей того, что, возможно, стоит освободить трюмы от лишнего груза, апотекариев от лишней работы, а больного от заслуженных страданий.       Робаут от идеи отказался и строго настрого запретил библиарию об этом заикаться.       Чем больше времени проходило, тем лучше Робаут понимал, насколько был детским и эгоистичным его порыв. Поводов прекратить эту возню он в этом понимании не находил, зато всё глубже тонул в глубинах собственной души. Это было мучительно. В первую очередь потому, что он слишком хорошо понимал, как выглядел бы со стороны. Его действия повлекли за собой начало восстания Хоруса, он своими благими намерениями выложил дорогу, по которой Империум все эти тысячи лет шёл в преисподнюю. Шёл неторопливо, лениво, но верно, не сворачивая. И в этом Робаут тоже был виноват, потому что, как ни старался, как ни рвал жилы, был не в силах остановить двумя руками цунами.       И вот он, Мстящий Сын, Регент трущоб и коррупции, со своими гниющими в керамите костями и срывающимся от незаживающей раны голосом, который никто не слышит, сидит сиротливо среди столь дорогих ему руин и тешит своё самолюбие и эгоизм сохранением жизни тому, кто крошил фундамент его дома. Тому, кто выступил против мечты Императора. Тому, кому противостоял его ныне потерянный, такой же далёкий, как и полутруп в апотекарионе в паре секций от кабинета, брат.       Самое ужасное было в том, что, окажись поставленным между выбором, кого из них двоих вернуть, Робаут бы не смог выбрать, и он это прекрасно понимал.       Это, наверное, фундаментальный его недостаток – тупая эта, ослиная надежда на самое лучшее. Он превзошёл в ней Сангвиния и Вулкана. Он переплюнул даже Императора в своём добронамеренном самодурстве.       Робауту было дурно от легко заметных параллелей. Он пытался играть в эти дочки-матери с Лоргаром, отдавая приказ строить на Талассаре поместье на отдалённом от цивилизации побережье ровно за два года до того, как поджечь Монархию. Он со всеми был ладен и дружен, и к каждому до последнего искал подход. Он называл Ангрона безумцем и честно запирался с ним в конференц-зале «Чести Макрагга», чтобы объяснять ему каждую запятую в своём плане, когда тот всё равно всё делал по-своему. Он слушал бред Конрада обо всём сразу и ни о чём конкретно, и к его редким визитам по всему маршруту приказывал приглушать до минимума освещение.       И чем Пертурабо был хуже?       Робаут ненавидел себя за эту надежду и за эту вину. Но куда больше он ненавидел мысль о том, что сдастся, не попытавшись. Он был готов ждать.       Когда ему доложили, что Пертурабо пришёл в себя, он отложил все дела. Он оставил оружие в зале. Он надеялся на лучшее.       Тигурий уже ждал его возле зеркала Гезелла. И к разочарованию Робаута, он притащил с собой Сикария. Короткий обмен взглядами дал понять, что капитана ввели в курс дела в крайне размытых и общих чертах.       — Я пойду с вами, милорд, — решительно заявил Сикарий. — Вам необходима защита.       Примарх терпеливо вздохнул.       — Благодарю за ваше искреннее желание помочь, Катон, — сказал он мягко. — Но вы же и сами видите, что защита нужна не мне.       Сикарий смущенно кивнул. Он точно уже успел заметить, что Жиллиман обращается к нему по имени только тогда, когда капитан говорил какую-нибудь невообразимую с его точки зрения глупость.       Через зеркало Гезелла он посмотрел на Пертурабо. Тот дрожащими руками держал белковый брусок — дневной рацион Астартес, в руках Примарха казавшийся крохотным. По всему телу проступали следы от разъемов — гораздо больше, чем в обычном доспехе. Многие куда более грубые, будто раскаленное железо просто воткнули в живую плоть.       Он сидел на сетчатом каркасе кушетки, свесив тощие конечности к полу. Никогда ещё Робаут не мог наблюдать анатомию своих братьев так отчётливо – даже Конрад выглядел лучше на его памяти.       У него успели отрасти волосы и борода, которая едва ли была способна скрыть впавшие щёки. Лицо было серым, под пергаментно-тонкой кожей читался рисунок вен. На дрожащих пальцах отросли ломкие синие ногти.       Но, если приглядеться, во многом это был все тот же Пертурабо. Робаут знал, какие удивительно яркие глаза на него посмотрят, когда он войдёт, и знал, какое выражение примет лицо. Он мог надеяться на самое лучшее, но не настолько.       Это всё ещё был Примарх. Израненный, иссушенный, покрытый следами вещей, которые Робаут не желал себе представлять. Но он не сомневался, что даже в этом тщедушном теле всё ещё теплится такая сила, что подпускать к нему Катона было бы непозволительным расточительством.       К чему бы они ни пришли, Робаут, будучи уверенным в победе, знал, что легко она ему точно не достанется. Потому что это, действительно, по-настоящему, был всё тот же Пертурабо.       А при общении с ним терпение Робаута имело свойство истощаться очень и очень быстро. Его вообще могли выносить немногие, разве что Хорус и Сангвиний, да и те лишь отчасти. И только Магнус общался с ним по собственной воле, и, кажется, с искренним удовольствием.       Робаут прикрыл глаза, на мгновение выпадая в собственные воспоминания о семье. Как ни крути, как ни назови, но они пытались ей быть. Он пытался их ею сделать. Как же ужасно все вышло. И вдвойне ужасно то, что он был этому причиной.       Вздохнув, Робаут нажал на кнопку открытия дверей и зашел к брату. Пертурабо уже доел белковый брусок и искал воды, чтобы ее запить. Пациенту принесли графин и стакан, и тот отчаянно пытался одной загипсованной и одной дрожащей рукой с ними справиться.       — Десять тысячелетий, а на вкус все такая же гадость. Я тоже поначалу удивился, – вместо приветствия начал он, когда за ним закрылась дверь. Он заранее распорядился, чтобы звук не писали и не передавали никуда за пределами палаты на время его визита.       Пертурабо поднял на него широко раскрытые, на исхудавшем лице комически огромные голубые глаза. Тонкие сухие губы чуть приоткрылись в удивлении, но всего на одно мгновение, пока во льду не хрустнуло воспоминание. Робаут ждал. Напряжённо, неподвижно. Ждал самого лучшего. И знал, что зря.              Обстановка в бронированной, слишком большой и слишком скромно обставленной палате сама по себе не предполагала никакой дружественной беседы. Химически белый, особенный и всем ненавистный свет апотекариона не улучшал положение. Они были заперты здесь друг с другом, и хоть Робаут и был здесь по своей воле, от этого ощущение того, что это не палата, а камера заключенного, не уменьшалось.       — Что ты... — призрак Железного Владыки подал сиплый, тихий-тихий голос, — что ты со мной сделал?       Робаут отвёл взгляд. Это был тоже очень интересный вопрос, но они с Тигурем не смогли найти на него ответ. Всё очень хотелось списать на волю Императора, повинуясь желанию верить в самое лучшее, но Жиллиман не стал это озвучивать.       — Я пробил тебе основное сердце мечом Императора.              Пертурабо медленно кивнул. Вспомнил.       В некотором изумлении он себя оглядел, медленно поднял здоровую руку, шевельнул ногами и ногами коснулся холодного гладкого пола. Пока брат себя ощупывал и осознавал, Робаут ему не мешал.       — Не добил, — шепотом заключил он, смотря на пол.       Робаут кивнул.       — Нет. Просто… все, что было связано с Губительными силами, в тебе уничтожено. Удивительно, но оставшееся оказалось в достаточном состоянии, чтобы жить. Я тут… ни причём.       Пертурабо нахмурил широкие, тяжёлые брови и сощурился на Робаута, будто тот ему врал.       — Я устал убивать собственных братьев, Пертурабо. Я… больше не могу.       Робаут был рад, что один из его продуманных ранее сценариев пришёлся к месту. Пертурабо не то чтобы выглядел открытым к разговору по душам, но у него точно не было варианта Жиллимана не выслушать.       Он ведь никогда не хотел ничего этого. Он мечтал о другом. О том, как они покорят галактику и смогут заняться тем, что каждому по душе. Он забрал бы Лоргара с собой, править Ультрамаром вместе. И эта резиденция… ему ведь так нравилось море…       Но это все обратилось в пепел в ту самую минуту, как он согласился выполнить приказ Отца. Может, это чудесное возвращение было знаком, что и сам Император желает исправить прошлые ошибки?       — Я хочу сделать что-то иначе. Это будет очень сложно. Почти невозможно. Но я все равно попытаюсь.       Пертурабо слушал его, не перебивая. И после молчал так долго, что Робауту искренне показалось, что он сейчас его обсмеёт – это было бы более чем в его стиле. Так и случилось.       — Так ли ты много убил… чтобы устать?              Пертурабо наклонил голову вбок и улыбнулся ему, тут же поёжившись от, видимо, дискомфорта в лице. Но из его взгляда не исчезла провокационная, злая усмешка.       — Остальные сделали этого достаточно. Фулгрим, Русс, прочие… Я этого никогда не хотел.       В ответ ему брови Пертурабо скакнули вверх. Он задумчиво кивнул Робауту, смотря куда-то сквозь него.       Между ними вновь повисла неприятная, тягучая тишина. Разговор совершенно не клеился и шёл совсем не по плану Робаута. В его планах люди его обычно слушают и слышат, а не вырывают одну фразу, чтобы высмеять всю идею целиком. Он спрятал под горжетом тяжёлый тихий выдох. Волнение доконает его раньше, чем до него доберётся Пертурабо, если тот это вообще планировал.       — И что теперь…? – снова подал он сиплый голос. – Будешь... выхаживать меня, а потом... отправишь на Макрагг на справедливый суд?       Во всём этом вопросе сквозила риторичность. Идея отправить Пертурабо на какой-то там суд, а по законам Макрагга ещё и адвоката ему выдать, звучала тем абсурднее, чем больше о ней думать. То же самое можно было сказать и об идее выхаживать предателя.       — Что с тобой делать, я пока не решил, — признался Робаут. — Думаю, это будет зависеть от того, как пройдёт твое выздоровление и от твоего собственного желания исправить содеянное. Если ты, разумеется, захочешь.       Он искренне пытался звучать настолько позитивно, насколько позволял контекст. Вот тебе, предатель, шанс всё исправить, вот тебе покушать и попить, давай я подержу стакан, я вижу, у тебя руки дрожат. Не переживай, гипс со второй руки скоро снимут, регенерация у тебя что надо. Ну так что, встанешь вместе со мной в идее за светлое будущее, легендарный скептик и язва всея Империума?       А если он скажет нет? Робаут не знает, что конкретно будет тогда делать. Он планировал сценарий убийства в случае оказания сопротивления хорошему, но не в случае ленивого и смеющегося отказа. Но пока есть время, есть и надежда на то, что сценарий он придумает.       — Исправить... — Пертурабо покрутил слово на языке, обошёл его пару раз, как неизведанное существо, пробуя и изучая. — Ты... сам в это не веришь.       Тут он оказался не прав. Робаут верил, искренне верил. Просто старался лишний раз это никому не показывать.       — Как бы ни думали в нынешнем Империуме, — Робаут чуть поморщился, вспоминая, с какой гордостью Ло показывал ему черновики Lectitio Divinitatus, — я продолжаю считать, что важна не вера, а поступки.       Он взял графин с водой, налил второй стакан и протянул его Пертурабо. Слишком уж долго тот маялся с этой водой, чтобы над ним не сжалиться.       Пертурабо сделал короткий глоток и принялся кашлять, и так надолго и так хрипло, что Робаут успел задуматься о том, не позвать ли апотекариев. Но, отойдя, он уставился на него всё такими же холодными, смеющимися, кажется, над самим его существованием, глазами. Наверное, он собирался что-то сказать, ещё какой-то колкий, недовольный комментарий планировал, но замер на полуслове.       Робаут наклонился чуть ближе.       — Легион… что с ним? – резко просипел Пертурабо, и вся злобная шутливость исчезла с его лица.       Это был ожидаемый вопрос, и Робаут поставил мысленную галочку о том, что это хороший знак.       — Часть сдалась нам добровольно, вскоре после того, как ты был ранен. Почти все сейчас в мобильном апотекарионе, мы организовали его в закрытом трюме корабля. Многие не вполне понимают, что произошло. Часть бросилась бежать. Но были и те, кто… не сделал ни того, ни другого. Их судьба, я думаю, тебе понятна.       Пертурабо не смотрел на него, опустив взгляд к воде в стакане. По прозрачной глади бежали маленькие волны от дрожи в пальцах.       — Бежали... трусы. Совсем от рук отбились, – выплюнул он, качая головой. – Позорище.       — Я не уверен, что они испугались, — заметил Робаут. — Мои апотекарии передают, что твои легионеры не вполне понимают, что происходит. У многих из памяти пропадают огромные отрезки времени. Вероятно, то, что произошло с тобой, так или иначе на них повлияло. Я допускаю, что бежавшие делали это не из страха, а потому, что не поняли, где вообще находятся.       — Значит, они... мало того, что трусы, так ещё и идиоты, – пробормотал Пертурабо хрипло, так и не подняв глаз.       Робаут кивнул. Его недовольство можно было понять, оно даже было ещё одним хорошим знаком, предвещавшим выздоровление. Но простой перспективы того, что брат встанет на ноги, ему было мало.       И снова между ними возникла уже становящаяся привычной тишина. Робаут чувствовал неожиданно человеческую растерянность. Слишком уж много времени прошло с тех пор, как он беседовал с кем-то, кто не сражался с желанием пасть пред ним ниц. Нервы у него сдали раньше, чем Пертурабо утрудил себя проявить к беседе хоть толику интереса. Его молчание вполне могло сойти за тот самый отказ, которого Робаут боялся.       — Я понимаю, как это звучит. Я понимаю, что я виноват во всем, что случилось. И никогда не смогу вернуть всё так, как было, – принялся он оправдываться, одновременно перед собой и перед братом. – Но у меня есть… шанс. Сделать последствия чуть менее ужасными. И если один раз я уже спасовал перед обстоятельствами, покорился чужой воле, в этот раз ошибки я не совершу.       Он не получил никакой реакции.       — У тебя есть время подумать… возможно, ты пересмотришь своё решение.       В очередную паузу Робаут уже был готов сдаться. Это было отвратительно, невыносимо, слишком напряжённо и тяжело. И хотя Пертурабо едва ли что-то ему отвечал, ему самому становилось всё сложнее в сложившихся обстоятельствах выносить собственное, в первую очередь, общество. Когда Жиллиман уже собирался попрощаться и покинуть палату, Пертурабо неожиданно заговорил.       — Конечно... конечно, Робаут. Это ты во всем виноват. Империум... он крутится вокруг тебя одного, – он наконец посмотрел на Робаута и обнажил ненормально белые, ровные зубы в ухмылке. Попытался, кажется, засмеяться, и вышел только кашель.       Робаут терпеливо ждал продолжения, напряжённо нахмурив брови. Что-то подсказывало ему, что вот сейчас грозовые облака над ними наконец разразятся бурей.              — Не хочу... тебя расстраивать, – Пертурабо сипло хохотнул-кашлянул, и после одного этого звука стало ясно, что плевать он хотел на то, расстроит он Робаута или нет, – но тот факт, что после Монархии ты больше... не мог трахать Лоргара, не является причиной восстания Хоруса. Поумерь... своё самомнение, владыка... Ультрамара.       Робаут замер с приоткрытым от шока ртом. Как бы плохо ни выглядел Пертурабо, его захотелось ударить. И не кулаком, как воина, а открытой ладонью, по лицу, как бьют слугу, слишком много себе позволившего.       Это был отвратительный комментарий, ударивший слишком глубоко и слишком больно. Робаут почувствовал, как напрягаются жилы на шее и как сжимаются зубы от загоревшейся ярости.       Но он не мог дать выход своему гневу. Не мог позволить себе упустить даже этот ущербный, жалкий, неожиданно так сильно ему ненавистный шанс.       — Ты думаешь, будто видишь меня насквозь. А на самом деле не знаешь и половины, – спокойно ответил Жиллиман. – То, что я сделал тогда… я сделал, чтобы его спасти. Чтобы его не постигла иная судьба. Но вышло только хуже. Я говорил с ним после этого лишь однажды, и… он сказал, что лучше мне было бы его убить.       Он не знал, стоит ли объяснять что-то Пертурабо, но не мог не попытаться. Через эту узкую трубку из него выходил собравшийся в груди гнев, и так будет лучше, чем избить лежачего.       — О вас... уйма слухов ходила. Достаточно, чтобы... всё стало понятно, – пришёл ему тихий ответ.       Чуть запоздало Робаут понял, что это было. Провокация. Пертурабо сказал это специально, у него была цель задеть, вывести на какую-то реакцию. Он так же нуждался в спокойствии ясности, как и Робаут, потому что был ещё больше растерян. Просто покой и комфорт он находил для себя в другом.       Робаут прикрыл глаза на мгновение, окончательно успокаиваясь. И пропустил последний плевок ядом мимо ушей. Он не подарит вспыльчивому олимпийцу спокойствие привычного конфликта.       — Все, что случилось тогда, началось с Монархии, – продолжал он так же спокойно. – Я в этом уверен. И я в этом виноват, как бы больно мне не было это признавать.              Он налил еще воды в стакан и снова протянул его Пертурабо. Тому, кажется, трудно было так долго говорить. С крайне недовольным, почти демонстративно возмущённым его спокойствием и гостеприимством, выражением лица Пертурабо принял стакан и отпил.       — Нет. Не из-за Монархии. Я предал не из-за Монархии, – ещё тише, чем говорил ранее, прошептал Пертурабо.       Робаут знал и эту историю. Он провёл в архивах достаточно времени, чтобы найти в себе толику сочувствия к ней.       — Спустя столько веков… ты всё ещё готов пытаться.       Робаут готов был поклясться, что уловил в голосе Пертурабо восхищение. И снова не справился с собой, улыбнувшись.       — Возможно, я просто не могу по-другому, — сказал он, пожав плечами. — К тому же… это отвлекает. Так я гораздо меньше думаю о собственных проблемах.              Кажется, после того как провокация Пертурабо провалилась, они начинали хоть куда-то двигаться, и наступило самое время, чтобы, по правилам хороших переговоров, попросить оппонента об услуге, чтоб повысить его вовлечённость процессом.       — К примеру… знаешь, этот доспех… – начал он как бы специально издалека, лениво складывая руки на груди. – Я не могу его снять. Не буду врать, это очень неудобно… во множестве аспектов. Но когда я работаю, я об этом почти забываю. Работы всё же много. Некоторая даже интересная, – немного юмора, который оппонент точно поймёт, чтобы повысить восприимчивость. – И если я что-то про тебя знаю, Пертурабо, так это то, что ты тоже не любишь сидеть без дела. А мне… нужна помочь. Особенно кого-то с твоими знаниями.       Он ожидал возмущения такому профессиональному подходу в разговоре с практически прикованным к постели человеком. Ожидал интереса полубезумного изобретателя, который бросится дрожащими руками лапать синий керамит. Ожидал прямого отказа.              А получил… разочарование?       — Ты меня, конечно, просто так не отпустишь.       В голосе Пертурабо появилась живость, и, неожиданно, Робауту это совсем не понравилось.       — Не можешь снять... в нём тебя и держали, так? Почему просто не... разобрать его тогда? Атрофия мышц, восстановление мышечной памяти и массы это всё — дело относительно несложное. С ним что-то не так? Что он с тобой делает?       Робаут тихо выдохнул. Это всё же будет интерес механика. Это было очень, очень хорошо.       — Он не позволяет яду от клинка Фулгрима убить меня совсем, — коротко сказал Робаут. — Есть довольно долгое объяснение его функционала, но… если честно, сейчас я не буду тебя им утомлять.       Пертурабо приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул, мол, продолжай.       — Я могу обходиться без него… какое-то время. Наверное. Если честно, я не пробовал. Во всяком случае, пока. Боюсь, если я попробую снять хотя бы перчатку, капитан Сикарий сойдет с ума от беспокойства. Он добрый малый, но чересчур уж обо мне печется.       Едва в голубых льдинках мелькнула заинтересованность, она тут же куда-то исчезла. Пертурабо медленно отставил стакан на металлический столик и почесал отросший затылок.       — Вакциной варп-заразу не изведешь, это да... – протянул он, цокая языком. – Тебе придётся дать мне его чертежи, если ты хочешь, чтобы я его с тебя снял. Но если там замешана псайкана... Никейский Эдикт вы благополучно отменили, так что понадобятся твои библиарии.       Робаут, конечно, сделал заметку о том, что наличие любопытства и живого интереса это не только признак скорого выздоровления, но ещё и большой почёт ему как мастеру переговоров, но что-то в облике Пертурабо говорило о том, что совсем не к месту сейчас были такие разговоры.       Технически, то, что хотел, а хотел он согласия работать вместе, за одну идею, он получил, и можно было перейти к следующей части.       — Я знаю, что тебе тяжело, – мягко начал Робаут, делая шаг к Пертурабо. А тот дёрнулся от него как-то странно, будто боясь, что его сейчас ударят, но они оба после небольшой паузы решили это проигнорировать. – Что ты не хочешь работать со мной. И я в каком-то смысле тому причиной. Но у меня много планов, и мне нужен кто-то, кто мог бы помочь мне реализовать их. Тот, кто разбирается в технологиях, но не скован догматами Механикум.       Он не мог в полной мере, пока что, сочувствовать этому созданию. Но он пытался.       — Мне тяжело? – вода сделала своё дело, как и еда. В голосе Пертурабо начали появляться эмоции, пусть лучше бы их там и не было. – Это тебе будет тяжело. Не ты ли назвал меня кровожадным сумасшедшим в мои лучшие годы, поставив под сомнение мою возможность полноценно управлять легионом?       Робаут кивнул, соглашаясь. Было такое, скрывать не было смысла. Но у него был подготовлен аргумент.       — Нас создавали как часть единого целого, чтобы мы работали вместе. Если Отец и совершил ошибку, то она была в том, чтобы раскидать нас по галактике, заставить воевать вместо того, чтобы дать каждому его дело…       Он по привычке оглянулся и тяжело вздохнул.       — Только, Трона ради, не ляпни здесь никому, что я это сказал.       Робаут успел уловить короткую усмешку, означавшую и согласие, и принятие завершения очередной фазы их качелей.       — Они ведь ничуть не лучше выглядят в реальности, чем там? – Пертурабо поставил стакан на костлявую коленку и снова наклонил голову вбок. – Такие же совершенно. Фанатики, утописты... все, поголовно, дураки. И ты с ними общаешься? Полноценно, по-настоящему? Это же пытка.       Робаут прищурился. Это был… интересный поворот беседы. Но это было движение, и он готов был его поддержать.       Пертурабо решительно не выглядел как кто-то, кто пытался выведать у него разведданные. Наверное, сейчас он был в самом безобидном своём состоянии со времён младенчества. Робаут мог бы рассказать ему любые государственные тайны, и самым страшным последствием было бы то, что бедняга задохнётся со смеху, со своим то ослабшим организмом и постоянным кашлем. Или вовсе сам тут удавится, не желая участвовать в бардаке, в который Робаут пытался его притащить.       — Я… пытаюсь разговаривать с ними. Наставлять, обучать. Увещевать. И иногда, — вздохнул Робаут — у меня даже получается.       В голубом льду снова мелькнул интерес, уже не от механика, а от человека. Робаут на мгновение удивился, а потом понял причину. Сплетни. Все любят сплетни. Ничто не сближает людей так хорошо, как процесс поливания дерьмом тех, кто им обоим не нравится.       — Чтобы Примарх так унижался перед смертными, — с удивлением произнёс Пертурабо. — Воистину, Робаут, мы живём в тёмное время.       Как ни печально было это признавать, он был прав, как никогда.       — Недавно я пошутил. Ты бы видел, какими глазами на меня смотрел Сикарий, — пожаловался Робаут. — Кажется, если бы при нем воскрес Сангвиний, он и то был бы меньше удивлен.       Снова сиплый смешок.       — Сикарий… даже я о нём слышал. Надеюсь, шутка того стоила.       Робаут понимающе улыбнулся. Было что-то забавное в этом, в обсуждении таких вещей с врагом. И в том, что слава о капитане дошла до Демонпринца. Катону стоило отдать должное.       — И он, и Астартес в целом — еще не самое ужасное, с чем приходится иметь дело, – продолжал Жиллиман. – Ну, кроме Черных Храмовников, конечно. Уж не знаю, кто подсунул им писанину Лоргара, но они уверовали в нее. Причем уверовали так, что спорить с ними бессмысленно. Считают отца Богом, везде выискивают ересь.       Это было исключительно наболевшее. Было много причин того, как долго Робаут отходил от визита на Терру, и Чёрные Храмовники, с которыми он имел несчастье пересечься по пути, были одной из них.       — Седьмой… да-а, – протянул Пертурабо с печальной улыбкой. – В конце концов, мы всё же оказались лучше, как мне кажется. Осознанное предательство лучше, чем глупая верность.       Робаут отвёл взгляд. Эту черту он ещё не был готов пересечь.       — Сигизмунд шкурку Абаддону попортил, жаль, так и не закончил дело. И что они теперь? Молятся на него, как на апостола, а на Дорна как на сына божьего?       Пертурабо, должно быть, уловил нежелание брата поддерживать его иллюзии, и отчаянно пытался найти хоть что-нибудь, что и его правоту подтвердит, и Робаута таки заставит согласится.       Не он один тут всё же вырос при дворе со знанием дипломатических правил.       — Сигизмунда многие почитают… почти как святого. И он такой не один. Тут теперь верят в святых, которым отец дарует силы, которых больше ни у кого нет. – Робаут тяжело вздохнул. – Тут теперь есть целые ордена Инквизиции и своя церковь. Упразднить их я не могу, приходится считаться. Во всяком случае, пока.       Они снова умолкли, каждый сосредоточенный на поводе для своей собственной улыбки. И в этот раз тишина уже не была такой отвратительной.       — Я с самого начала знал, что эта книга ничего хорошего нам не принесет. Надо было сжечь ее еще на этапе первой рукописи, – Робаут сжал силовой кулак. – А знаешь, кто тот злодей, который надоумил Лоргара изложить все эти мысли на бумаге? Чтобы зря не пропадали? Знаешь, из-за кого эта чертова Lectitio Divinitatus увидела свет? Это я.       Теперь уже он убеждал Пертурабо в том, что его тезис о вине был правильным, и искал согласия тем же самым образом.       — Благими намерениями, Робаут. Благими намерениями. Тебе бы стоило жалеть об этом, а не о Монархии. Не Монархию, не твоими руками, так другой мир и с помощью Расса, но Лоргару бы указали, где его место. Но поддержал его в этой... ереси ты.       Робауту очень захотелось, как в детстве, скорчить передразнивающую брата рожицу. Он, конечно, с ним согласился, но совсем не так, как он хотел.       — Мне теперь это и расхлёбывать. Отчасти я сам связал себе руки. Codex Astartes запрещает нам иметь те огромные легионы, что и раньше, но… ордена, происходящие от одного Примарха, все равно могут быть достаточной силой, чтобы влиять на остальных просто самим фактом своего существования. Но этого недостаточно.       — Кодекс? Что за кодекс? Его написали люди, а ты его принял? Как вообще какой-то кодекс может запретить Примарху что-либо? – в голосе Пертурабо сквозил абсолютно справедливый скептицизм, он даже сел поудобнее на кушетке, чтобы своим расслабленным видом выражать максимально возможное возмущение. – Не думаю, что кто-то посмеет возмутиться, если ты соберёшь Тринадцатый снова.       Робаут тихо посмеялся. Да, было бы забавно, будь всё вот так.       — Я сам его написал. Вскоре после того, как все это… началось. Тогда мне казалось, что у нас было слишком много влияния и силы, что это из-за нас и наших легионов Галактика стала такой. Мне казалось, что Астартес надо ослабить, разделив. Сам понимаешь, я не Магнус и не мог предвидеть, что это решение выйдет боком через десять тысяч лет.       Жиллиман вздохнул.       — Но, в общем и целом, это что-то вроде учебника. Основы тактики, построений, рекомендации по использованию и разработке стратегии, маневрам… Я не мог быть везде и всех учить всему, поэтому и написал эту книгу.       Пертурабо пару мгновений смотрел на него удивлённо, а потом голубые глаза как-то расфокусировались, будто он пытался переключиться на что-то.       — Если бы легионов было двадцать… восемнадцать даже, их сил бы хватило, чтобы тонким, но крепким защитным кольцом оцепить Имперуим. Девяти не хватило бы ни за что. Их нужно было разделить, сделать независимыми. На батальоны... гарнизоны... вы называете их… ордена, да, ордена космического десанта. Это было правильное решение.       Пертурабо вздохнул и сделал ещё один глоток воды, опустошая стакан. Робаут же молчал, слишком удивлённым этими словами.       — Хорошая, должно быть, книга, за что ты её так ругаешь? Мне есть, что тебе предъявить за твои тактики во время Крестового Похода, но боюсь, мои комментарии уже несколько утратили в актуальности. А в остальном... почему нет? Советов много не бывает, особенно на войне. А если они даже не понимают в полной мере, против кого сражаются, им тем более нужны наставления.       Робаут выдохнул смешок.       — Клянусь Троном… неужели… сам Пертурабо… меня похвалил? Вот уж чего не ожидал так не ожидал.              — Вы были обо мне настолько плохого мнения?       Он посмотрел на брата. И смех, и улыбка не были больше издевательскими, скорее — теплыми, неожиданно… человеческими.       — Спасибо. Я делал что мог, на самом деле. И да, если подумать, не такое уж плохое было решение. Правда с тем, чтобы следовать кодексу, есть определенные трудности… я сильно подозреваю, что численность некоторых орденов превышает необходимое число. Но смотрю на это сквозь пальцы. Пока, во всяком случае.       Кажется, теперь они не просто куда-то двигались, а даже чего-то достигли. Тонкого, едва заметного пока что, но полноценного контакта. Шутки, улыбки, похвала – это очень, очень хорошо.       — Удивительное рядом, Робаут. Если я смог отринуть демоничество, то на похвалу уж тем более способен.       Возможно, на фоне этого имело бы смысл несколько ввести Пертурабо в курс дела. Даже если он всё ещё не выглядел особо заинтересованным в беседе и вместо попыток продолжить разговор продуктивно отпускал ехидные комментарии, теперь он его хотя бы слушал.       — Тебя это может удивить, но… никто толком и не знает, что тогда произошло. О том, что сделали… да все. Часть населения верит, что отца убил демон Варпа по имени Хорус. Кое-кто слышал еще про меня и Сангвиния, но и только. Ты – давно потерянный Примарх, сын Императора… и всё. Про остальное никто и не знает.       Робаут с грохотом керамита пожал плечами, стараясь сохранить в голосе непринуждённость. Вот только звук в тишине палаты-камеры вышел неожиданно громким, и вместе с растерянным, шокированным лицом Пертурабо заставил его осечься.       — Никто не знает...? – прошептал он.       Робаут заметил, как чуть сильнее задрожали едва ли ни синие пальцы брата. Как упали плечи и как он облизнул губы, встревоженно щурясь и выдыхая. Это было похоже на… страх?       — Прошло десять тысяч лет, – Робаут снова пожал плечами, такой же растерянный от столь яркой реакции. – Одни записи были уничтожены, другие – потеряны, третьи – искажены так, что в них уже не узнать правды. К тому времени, как они добрались до Lectitio Divinitatus, о её истинном авторе уже успели забыть. Даже для большинства орденов многое… неизвестно.       Пертурабо мотнул головой, нагоняя на себя прошлую враждебность, но после улыбок и страха она уже совсем не казалась Робауту настоящей и больше напоминала броню из картона.       — Легион... ордена седьмого должны помнить. Не могут не помнить. Но остальные... это правда?       Робаут медленно кивнул, стараясь поддерживать с Пертурабо зрительный контакт. Отчасти от волнения за то, что тот потеряется ещё сильнее, и он его потом уже не найдёт.       — Знаешь, за все годы, что я тебя знал, – Робаут попытался хоть как-то сгладить ситуацию, – я никогда не видел тебя настолько ошарашенным.       Пертурабо сглотнул и сжал в здоровой руке стакан. Без своей брони, без своего сарказма и злобы, он выглядел ещё хуже, чем когда был без сознания. Растерянный, изломанный и… всеми позабытый. Как будто пустота в памяти человечества навалилась на эти костистые плечи и придавила хрупкое тело, и его владельца теперь стало действительно жаль.       Столько труда, столько лет и стараний… чтобы всё закончилось вот так. Чтобы обнаружить себя совершенно одного в камере без окон, лишённым всех сил, достижений и регалий, и никому, совершенно, неинтересным.       — Значит… я не предатель для людей. Даже не враг.       Робаут попытался представить себя на его месте. Предположить, что бы он чувствовал, проснись он в крепости на троне в полном одиночестве и получив от первого встречного вопрос о том, кто он такой. Выходило по-настоящему жутко.       Они вновь замолчали, и Робаут просто наблюдал за тем, как постепенно Пертурабо накрывает принятие.       Дрожащие пальцы сжались в кулак. Перед ним открылось зрелище удивительной метаморфозы, такой очевидной и яркой, что стало понятно, почему брат в своё время не вылезал из доспеха. Его тело, в отличие от каменного лица, выдавало каждую его мысль. Кожа, натягивающаяся над дрожащими во вдохах лёгкими; мышцы, иссушенные, напрягающиеся под ней в чём-то похожем на припадок. Робаут видел, как пустотой в венах растекается по чужому телу страшное понимание реальности, и видел, как после оно отступает, бледнея в коже.       Осанка. Расслабленные, пусть и всё ещё дрожащие руки. Короткое, дёргающееся движение головы, после которого идёт смиренный наклон в сторону. Так выглядело самообладание, и Робауту стало на секунду любопытно, есть ли в их подходе к нему схожесть.       — На чём мы остановились? – сглотнув, произнёс Пертурабо непривычно для себя медленно. – На сборе легиона, верно? На том, что церковь не может заставить Примарха делать что-либо.       Робаут кивнул. Лучше будет переключиться, и лучше сделать это быстро. Он не был готов никого сейчас успокаивать. Он вздохнул и собрался с мыслями.       — Видишь ли, Экклезиархия — это не просто церковь. Это вооруженная до зубов церковь. Когда-то им запретили набирать собственные армии, но разрешили оставить личную охрану. В нее набирали и до сих пор берут только женщин, но это… фанатички, которые сначала разряжают обойму, а потом задают вопросы.       Если он и переключился, то в Пертурабо всё ещё сохранялась растерянность, и он ему не отвечал.              — Или Инквизиция. Их Серые Рыцари те же Астартес, но они не подчиняются кодексу, и их численность больше официально заявленной. Ни они, ни Экклезиархи… не позволят мне по-настоящему исправить положение дел, потому что их оно устраивает. Но воевать я с ними не хочу. Еще одной Гражданской войны Империум не переживет.       Пертурабо на него не смотрел, но, чуть запоздало уловив окончание мысли, всё же ответил.       — Ты всё равно можешь собрать свой легион. Можешь собрать и другие. Тебе не составит труда вытравить эту дрянь из Империума военным путём. Но ты не станешь.       Это было странным, явно пытающимся натолкнуть его на какой-то желаемый Пертурабо вывод, повторением уже сказанного. Но Робаут в упор не мог увидеть, что это был за вывод.       — Может, это тоже хорошо, что не станешь, – продолжал Пертурабо. – Без Императора, без нас, какими бы мы ни были, без общей объединяющей идеи, все люди, от смертных до Астартес, теряются. Я понял это слишком поздно.       Робаут наклонился чуть ближе, пытаясь поймать взгляд брата, но у него не выходило. Тот выглядел слишком глубоко ушедшим в себя после услышанного.       — Ни мне, ни моему легиону было не за что сражаться. Я не верил в мечту нашего Отца, не привил эту веру своим сыновьям. Мы воевали ни за что, что во время Похода, что за Хоруса. И проиграли, закономерно, – он говорил очень медленно, и голос будто шёл от самого сердца, из того самого главного, от которого ничего не должно было остаться. – Но и поклоняться богам я им не давал. Пытался, как минимум. Война без цели обречена на провал, особенно если сражаться с теми, у кого она есть.       Робаут заметил это желание выговориться. Этот, опасно близкий к истерическому, словесный поток. И не нашёл в себе к нему сочувствия.       — Ты прав. Я не стану начинать в Империуме новую войну, ни за какую идею и ни за какую веру. Но это не значит, что я собираюсь сложить оружие и позволить им творить все, что вздумается. Они могут думать, что переспорят меня одного, смогут победить мои войска или просто задавят меня влиянием. Но что, если я буду… не один?       Пертурабо дёрнулся так резко, что Робаут от него отшатнулся. А потом улыбнулся, довольный тем, что вырвал брата из глубин его души.       — Понимаешь теперь, да? Мне до сих пор… странно это говорить, но мне нужна твоя помощь. Ты сам. Твои знания. Нам будет тяжело. Нам и в лучшие годы было нелегко вместе работать. Но… мне кажется, стоит попробовать.       — Значит, не только в доспехе дело, – резко произнёс Пертурабо.       — Я не собираюсь воевать с ними, – отрезал Робаут, как ему показалось, то, что хотел добавить Пертурабо. – Не в открытую. Но мне нужно влияние. Такое, которое смогло бы если не перевесить их силу, то серьезно заставило бы волноваться и обдумывать каждый шаг.              Несколько секунд стояла тишина, неизвестно уже которая по счёту. А потом палату оглушил сиплый, поломанный, теперь уже точно истерический смех. Пертурабо согнулся на кушетке, неровной рукой отставляя прочь стакан, а потом растянулся на ней, проводя руками по лицу.       — Сколько прошло с того боя? Сколько времени я был не в себе? Быстро же ты всё продумал, – хохотал Пертурабо, кривясь то ли от боли, то ли от непонятной Робауту комичности, которую нашёл в его словах. – У меня нет никакого влияния. Ты мне не позволишь его заполучить. Я не хочу быть Примархом «на бумаге». Я не позволю тебе играть со мной эту шараду.       — Что? – попытался Робаут тихо вставиться в чужой срыв, но было, кажется, уже поздно.       — Я даже знаю, что вы будете делать, – с видом победителя произнёс Пертурабо, смотря в потолок. – Будете держать меня на грани жизни и смерти. Даже лезвие мне не дадите, чтобы бороду сбрить, а то вдруг я его не по назначению использую. Доставать из чулана и наряжать на какие-нибудь дипломатические встречи. Как куклу.       Он продолжал смеяться, а Робаут глядел на него в неверии и не мог поверить, что он слышит.       — Перекрасишь Ультрамаринов в чёрный? Не забудь жёлтые полоски на наплечниках. И следи, чтобы актеры рядом со мной не проболтались ненароком. Всё должно быть по правилам.       — Пятьсот королевств Ультрамара, да что ты такое несешь?!       Пертурабо замер, откинувшись на кушетке, и посмотрел на него с вызовом. Робаут схватился за лоб рукой в бронированной перчатке.       — Серьезно? Кто я, по-твоему, Фениксиец, чтобы устраивать все эти спектакли? Да до такого даже Фулгрим не додумался бы!       Кажется, Пертурабо хотел что-то возразить, но теперь нервы окончательно сдали и у Робаута. Он принялся расхаживать по палате, всплескивая руками, и не давал брату ни шанса вставиться.       — А если тебе так нужна бритва, ты можешь ее просто попросить! – воскликнул он. – Хоть бритву, хоть силовые когти, хоть цепной топор с молекулярным лезвием! И с едой это работает точно также, – добавил он, заметив с какой грустью Пертурабо смотрит на обертку белкового бруска. - В апотекарионе сказали, что наедаться до отвала не лучшая затея для тебя, но неужели ты и впрямь решил, что я буду морить тебя голодом?       — Я не могу её «просто попросить»! – услышал он тщетно пытающийся перекричать его возглас с кушетки. – Мне... не у кого! И силовыми когтями, как и топорами, я не пользуюсь! Можно было бы запомнить за столько лет!       Робаут бы хлопнул себя по лбу, не будь его руки заключены в керамит.       — Послушай, если бы мне нужна была «кукла», а не ты, я бы придумал что-то попроще и побезопаснее. Я рисковал своими людьми, их жизнями, чтобы тебя достать, поставил на кон свою репутацию! Я готов простить тебе всё, что случилось, всё забыть, я прошу твоей помощи — и это всё, что ты можешь в ответ? Издеваться?!       Пертурабо, было поднявшийся в приливе гнева на локтях, опустился обратно с поражённым видом.       — Мне кажется, морить голодом того, кто может тебя убить, хорошая идея, – спокойно ответил он. – Как и не допускать до любых вещей, которые можно использовать как оружие. И всё остальное тоже. Я бы поступил с собой так. И, опять-таки, мне действительно не у кого что-либо попросить.       — Я стою прямо перед тобой! – крикнул Робаут. – Я твой брат, а не… надсмотрщик. – он тяжело вздохнул, но продолжил уже спокойнее. – Я не собираюсь держать тебя в таком состоянии. Магос Биологис будут следить за твоим восстановлением. Ты выздоровеешь, твой доспех соберут и адаптируют для новых условий. А дальше…       — Займётесь моим имиджем?       — Мне не нужны куклы! – отчаянно пытался донести Робаут. – Не нужны подставные лица. Мне нужны союзники. Те, кто разделит мою точку зрения. Будет идти со мной по своей воле. Я рассказал тебе о том, что я планирую, хотел вдохновить тебя. Но не смог. Что ж, я не буду держать тебя насильно и уговаривать не буду. И знаешь что? Я даже не отправлю тебя ни на какой суд.       На это Пертурабо, к счастью, не нашёлся, что ответить.       — Тебе все принесут. Бритву, книги, регицид, всё, что захочешь. Капитан Сикарий будет счастлив составить тебе компанию. При необходимости он сам тебя побреет, если пожелаешь. А мне надо возвращаться к работе. У меня уйма дел помимо твоих истерик.       — Вот о них-то ты не забыл.       Но Робаут уже направлялся к двери. С него было достаточно этого концерта. Если Пертурабо намерен показывать свой характер, то у него найдётся отличный терпеливый зритель для такого расчудесного актёра.       — Подумай обо всем, что я предложил. Что я сказал. Если ты не изменишь решение — так тому и быть. Держать тебя насильно я не буду.       И с этими словами Робаут вышел, оставив Пертурабо одного. Он не услышал короткого и тихого «прости», шепотом отправленного ему вслед.