Талион

      В тот год я очень сильно похудела. И, да, для меня это оказалось очень несложно. Просто уровень моего стресса настолько зашкаливал, что я перестала нормально есть. Я уехала в лагерь пухляшкой, а вернулась «прозрачной». Если бы меня хоть раз спросили, хотела бы я снова повторить этот опыт, то я бы с твёрдой уверенностью ответила бы: «Нет»!       Это было так давно, что я практически об этом забыла, но почему-то сейчас, стоя напротив зеркала в новом офисе, где я недавно начала работать, я заметила, как годы наградили меня сполна, и я незаметно для себя набрала десять с половиной лишних килограмм. Не так критично, конечно, как это могло показаться на первый взгляд, но довольно стесняюще. Я перестала носить облегающие вещи. Выбросила все нарядные платья, которые стали на два размера мне меньше. Перестала фотографироваться и, вообще, задерживать свой взгляд в зеркале более, чем на пару секунд. И вот, сейчас, глядя на свои округлые плечи, пухлые щёчки и плотные ляхи, мне захотелось снова почувствовать себя худой… Пусть жутко несчастной, вечно голодной, но худой…       Я с трудом подавила в себе нарастающее чувство тревоги и, наконец, отошла от зеркала. Лучше бы я вообще не смотрела в него. Настроение тут же помахало мне ручкой и улетучилось в никуда, оставляя мне жалкое подобие дежурной улыбки, которое я всегда умело натягивала на лицо для коллег. К тому же, коллектив был новый, не хотелось показаться странной и нелепой, угрюмой и неприветливой. Быть, как все. Слиться с толпой. Я — массовка. Серая масса. Ничем не выделяться, сидеть в говне и не чирикать — моё всё. Особенно с людьми, с которыми приходится контактировать каждый день.       Так было всегда, за исключением одного раза, и уж лучше бы я тогда ничего не делала, плыла по течению и не принимала жалких попыток защитить своего старшего брата… Лучше бы ничего не было…       В тот год мама отправила нас в лагерь за сотни километров от нашего родного города. Долгая двенадцатичасовая дорога по жаре в другой регион страны сопровождалась ссорами, смехом, шутками, музыкой и скучным американским фильмом на маленьком дисплее встроенного телевизора. Автобус до отказа был набит ребятами от двенадцати до шестнадцати лет. Брат отсел от меня к каким-то мальчикам, с которыми успел познакомиться. Я же села туда, где осталось свободное место: на третий ряд с конца, у прохода, с какой-то полненькой девочкой, невысокой и щекастенькой. Мы с ней были, как Вупсень и Пупсень: маленькие, кругленькие и нелепые. Мне было четырнадцать, а брату — шестнадцать. Я знала, что мы попадём в разные отряды, но не думала, что он отдалиться от меня, как только скроется от глаз нашей мамы в салоне автобуса. Это был мой первый опыт лета в лагере. Я была вдохновлена и полна жизненной энергии. Я хотела насладиться этим летом по полной. Мама говорила, что туда съедутся дети со всей страны. И я мечтала о классных дискотеках, ярких эмоциях, крутых нарядах, которые я бы носила по лагерю, и, конечно же, о первой любви… Как я буду танцевать с тем самым медленный танец, как впервые познаю, что такое поцелуй…       Пока мы в месте сбора на главном вокзале ждали автобус и других детей, я с удовольствием разглядывала прибывающих. В абсолютном большинстве это были девочки. Запомнилась мне одна девчонка среднего роста, с крашенным в чёрный цвет каре и выбритым затылком, который очень привлёк моё внимание. Я тогда ещё подумала, что никогда бы на такое не решилась. Как я и предполагала, она оказалась в старшей группе вместе с моим братом. Сверстников своих я особо не замечала. Не «зацепил» взгляд ни один из приближённых мне по возрасту мальчишек. А вот из мальчиков постарше можно было выбирать. Тут и высокий крепкий парнишка блондин был. Волосы его были неаккуратно окрашены, и уже виднелись тёмные корни. И лысый спортивный парень с суровым взглядом из-под густых бровей. И ещё парочка мальчиков, которые уже успели спеться и стать практически одной компанией, лидером которой стал крашенный блондин. Его звали Саша Пономарев, однако об этом я уже узнала в самом лагере. Но тогда, в автобусе, этот крепыш, сколотивший вокруг себя таких же пубертатных шалопаев, забрался на задние кресла автобуса и устроил всем весёлую поездку. Они громко шутили, заигрывали с девчонками своего возраста. Пили много лимонада и просили раз в три часа остановиться, грозясь «залить» автобус, нервируя своими просьбами водителя и главных сопровождающих этой поездки.       Саша, несмотря на свои шестнадцать, выглядел куда старше и физически развитие остальных своих ровесников, но не умственно. Вечно шалил и не давал покоя вожатым, как и заскучать своему окружению. Приехали в лагерь мы под ночь, уставшие и сонные, нас быстренько раскидали по корпусам, так и началось моё лето в лагере.       Но мнимый рай оказался адом. Девочки из моей спальни невзлюбили меня с самого первого дня. Я не знала, за что и почему, но они сторонились и игнорировали меня просто так, а потом и вовсе стали буллить за внешность, за «немодные» вещи, за отсутствие макияжа, за лишние килограммы. Я молча проглатывала это отношение к себе, потому что была слишком робкой и стеснительной, но когда одна из задир набросилась на меня с кулаками в то время, как я спокойно сидела на кровати, я укусила её за ногу, чтобы они все отстали от меня. От её ударов мне не было больно, я ощущала только страх. Он окутывал меня своею неприятной тяжестью, сдавливая плечи, заставляя сутулиться и хотеть исчезнуть из этого мира.       Я хотела бы попросить помощи у своего старшего брата, но он сам оказался изгоем в своём отряде. И это просто тогда добило меня. Моя жизнь никогда не была малиной, но те три недели в лагере оказались для меня нескончаемым адом, отголоски которого преследуют меня по сей день. Неуверенность, комплексы по поводу своей внешности и навсегда покинутое детство — вот, что осталось в подарок мне от того периода.       Мама расплакалась, увидев моё осунувшееся несчастное лицо, как только я вынырнула из автобуса. Но она ещё не знала, что ждёт нас впереди и что моё похудевшее тело было меньшим из зол.       Две полоски на трех дешёвых тестах для беременности вернули меня в реальность. Я надеялась, что меня пронесёт, что всё обойдется, но, видимо, вселенная решила взять именно меня в качестве примера, чтобы показать остальным, как делать не нужно. Я до последнего не верила в эту реальность. Избегала контакта глазами с домочадцами и пряталась в своей комнате, но чем дольше я тянула с решением, что же мне делать, тем глубже вгоняла себя в непроходимое болото безысходности.       Я знала, что от секса бывают дети, но не думала, что мне настолько «повезёт». Мне доводилось читать мамины бульварные романы, пылившиеся на полках стенки в гостиной. Мне нравилось их изучать, вчитываться, представлять себя на месте главных героинь, но я и подумать не могла, что вкушу запретный плод так рано и при таких условиях.       Но что я могла сделать в тот момент, чтобы предотвратить свою беременность? Ответ был один, единственно верный: не помогать брату… Закрыть глаза на то, что другие мальчики его шпыняли и унижали, но моё сердце обливалось кровью, каждый раз, когда я видела, как ему давали лещей или пинков, обзывали дрыщом и смотрели свысока. Я была младше и сама не в лучшем положении, потому что, как только двери моей спальни закрывались, меня гнобили и ненавидели ещё больше, только уже девочки. Злые маленькие стервы обсуждали меня вслух, обзывали щекастой, жирной, ничтожеством… Дело даже дошло до драки, и только, когда я укусила одну из своих соседок по спальне, те перестали лезть физически, но продолжили уничтожать морально. Мы были двумя неудачниками, заточенными в лагере за сотни километров от родного дома. Я так много плакала, что мои глаза всё время были красными и опухшим от слёз. Но всё же я решилась заступиться, и всё пошло не так, как могло бы пойти. Моя жизнь разделилась на «до» и «после».       Беременность заставила меня резко повзрослеть. Из маленького ребенка я превратилась во взрослую женщину, до которой в принципе никому не было дела, кроме мамы. Брат меня презирал, называя грязной, отец сделал вид, что меня не существует. И только мать крепко обнимала меня после работы по вечерам, не давая затянуть на шее петлю, пока никто не видит. Я много раз представляла себе это, но мне не хватало смелости. Она была единственной, кто не осудил меня. Поняла, приняла и оберегала от тяжёлой беременности в столь юном возрасте.       Если бы не мама, я не знаю, как бы я это пережила. Стыд преследовал меня всю мою беременность по пятам: в центре планирования семьи, во дворе, в осуждающих взглядах малознакомых соседей, в магазине детской одежды и просто в магазине у дома, когда я выходила за продуктами… Везде. И после беременности тоже, когда я одна выходила гулять с коляской. Хотя я ни в чём не была виновата, я всего лишь хотела помочь брату…       В тот день я не пошла на кружок хип-хоп танцев, потому что с самого утра увидела, как на зарядке тот противный лысый парень из автобуса прессовал моего брата. Он что-то от него хотел, но когда не получил, ударил с кулака в живот. Он был одного роста с моим братом, но физически сильнее. Мой брат, Тима, осел на землю, сгибаясь от боли, а я расплакалась навзрыд от этого зрелища. Вожатые даже не обратили внимания на моего брата, сморщившегося от боли и неспособного разогнуться. Я знала, что сам он помощи не попросит и не пожалуется. Если прославит себя стукачом, всё станет только хуже. Я хотела помочь, но не знала как. Частичка меня умирала каждый раз, когда я видела такое, и мне было страшно представить, что они могли делать с ним в закрытых дверях спальни.       Саша был с одного отряда с Тимой. Я знала, его все слушали, он был лидер и главным заводилой. Ещё я знала, что он из интерната. В этом парне не было жалости, но вот этого я ещё не знала, когда хотела на неё надавить.       Я застала его, сидящего на облезлой скамейке, плохо прокрашенной в бледно-жёлтый цвет, недалеко от соснового бора. Он сидел один и втыкал в телефон. Я решила, что пока он был один, а не в окружении своих гиен, это мой шанс нормально поговорить, попросить оставить в покое моего старшего брата. Я готова была даже встать на колени перед этим засранцем…       Плохо помню, как подошла к нему на несгибаемых ногах. Я ужасно себя чувствовала из-за стресса, совсем не ела и таяла прямо на глазах. От жалости и обиды за нас обоих мне кусок в горло не лез. В лагере было столько всего прекрасного, но я не могла наслаждаться этим, потому что стресс занимал девяносто процентов всего моего времени. Даже ночью я просыпалась в холодном полу, боясь, что девочки со мной что-нибудь сделают.       Он обратил внимание на меня не сразу. Лениво поднял на меня свои выразительные зелёные глаза, скорее всего, это были линзы, и вопросительно посмотрел. — Оставьте в покое моего брата! — я хотела казаться храброй, но мой голос дрожал и срывался на писк. Я с силой сжимала кулаки, чувствуя, как мои отросшие ногти впиваются мне в ладони. — Твой брат — это кто? Тот чмошник, что ли?       До сих пор помню, как снисходительно он говорил о Тиме. Сколько возмущения было во мне тогда. Я буквально разрывалась от негодования и ненависти к несправедливому отношению окружающих нас подростков. — Тима — не чмо. Тима — мой брат. Он хороший! Не позволю обижа… жать. его! — я плакала и задыхалась от своей истерики. Мне было трудно дышать. Наглая ухмыляющаяся рожа Саши расплывалась от слёзной пелены, застилавшей мои глаза. Я дрожала от гнева и обиды. — Сгинь, малая! Если бы твой брат не был чмошником и лохом, то тогда не дал бы себя поставить в такое положение. Не прятался бы за спину младшей сестрёнки, — он смеялся мне в лицо, продолжая гнуть свою линию и наслаждаясь моей беспомощностью. Его красивое лицо мне казалось в тот момент самым уродливым на свете. Смуглая бархатная кожа его была омерзительнее всего. — Он и не прячется, я сама хочу его защитить! Саша, пожалуйста, прекратите травлю, — губы мои дрожали, слёзы давно крупными каплями срывались с моего маленького подбородка. — Глупая, если сейчас не уйдешь, мы отделаем его так, что прошлые разы ему покажутся цветочками!       Саша резко перестал улыбаться и стал серьёзным. Он внимательно смотрел на меня, желая узнать, что же я предприму. Я могла бы уйти, могла бы смириться. До конца заезда оставалась всего неделя, две мы уже отмучались, однако, вспоминая своего гордого, но забитого брата, я понимала, что не могла всё оставить так, как есть.       Я бросилась к парню в ноги. На мне было лишь короткое розовое платье, и я голыми коленками упала на торчащие из засохшей земли корни сосен. Было неприятно, очень больно, но из-за мысли, что Тиме после отбоя будет ещё хуже, я не отступала. — Саша, скажи им. Я знаю, тебя все слушают. Я хочу, чтобы ты прекратил это всё! Я знаю, что ты можешь. Заступись за Тиму. Прекрати травлю! Я умоляю!       Я закрыла лицо ладонями — знала, что красиво плакать, это было не про меня. Я стояла перед ним на коленях. Я была унижена и подавлена, но не отступала. — Как тебя зовут, смелая сестричка?       Саша сощурился, будто бы хотел лучше рассмотреть меня, и приблизил ко мне своё лицо. Я убрала от лица руки, растирая по мокрым щекам слёзы. — Ева.       Вопрос был таким неуместным, что я немного удивилась и даже успокоилась. — Так вот, Ева. На что ты готова пойти, чтобы спасти своего брата?       Я посмотрела в его злые равнодушные глаза, и вся моя печаль куда-то испарилась, вместо неё пришли страх и отчаяние. — Я и так на коленях, — всхлипывая, ответила я, — но если тебе этого мало, проси всё, что хочешь. Только брата больше не трогайте! Необязательно становиться его защитником, просто руки больше не распускайте! — я проговорила свои условия, но чувствовала, как внутри всё сжималось от страха. — Ева-Ева, — он протянул ко мне свою руку и взял меня за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Вот прям на всё? — и его глаза недобро сверкнули.       Я знала, что это мой последний шанс уйти от этого человека, но я кивнула в знак согласия. Я хотела спасти Тиму и решила идти до конца. — Ну, что ж, вставай, пойдём, Ева. Есть у меня одно предложение. Исполнишь его, и брата твоего больше пальцем не тронут, обещаю!       Помню, словно в тумане дальнейшие события: как мы дошли до старых беседок в глубине соснового бора. Покрашенные, полусгнившие, они затерялись среди сосен. Полы их были усыпаны пожелтевшими иголками. Я сама была вся на иголках, нервно вышагивала позади Саши, стараясь, как можно менее шумно дышать. Я ещё не знала, что он у меня попросит, но догадки мельтешили в мозгу, огромным роем, кусая и пугая меня. Мне хотелось развернуться и убежать, но больше, чем за себя, я боялась за Тиму. Боялась того, что они его совсем уничтожат и сделают что-нибудь ещё более зверское, чем просто побьют, поэтому покорно шла за парнем.       Спина его была широкая, развитая, сам он был высокий и плечистый. Я вроде бы и находила его внешность привлекательной, но он был жутким снобом и позёром, это не могло не отталкивать. Да и его отношение к моему брату поставило жирный крест на его самцовости и привлекательности в моих глазах, даже не смотря на мою активную фазу пубертата.       В паре метров от последней беседки проходил забор. Здесь заканчивалась территория лагеря и начиналась моя чёрная полоса. Здесь закончилось моё детство. Здесь девичьи наивные фантазии о любви и романтики разбились о суровые скалы реальности.       Мы зашли за самую дальнюю беседку. Корпуса, вожатые и столовая с основной площадью, где проходили построения отрядов, остались далеко позади. Я молча прошла к нему. Уже знала, догадывалась, что именно он от меня попросит, и хоть мои ноги хотели бежать, тело оставалось неподвижно, возле Саши, который с интересом и капелькой азарта рассматривал меня. — Подойди сюда, — он указал на стену беседки.       Я подошла. Буквально упёрлась спиной в полусгнившие доски постройки. Давно забытые беседки уже пора было сносить, но они почему-то продолжали влачить своё жалкое существование на отшибе лагеря.       Я испуганно смотрела на парня. Моё розовое платье с рюшами на подоле мне в моменте показалось ужасно нелепым. Я сама была ходячей нелепостью: светлые волосы, выцветшие на солнце, серые глаза, бледная кожа, не поддающаяся загару, а только сгорающая из года в год до волдырей. И пусть за две недели я заметно сдулась, неуверенность всё равно осталась со мной, крепко держа меня за потную ладошку.       Я стояла, топчась на месте, боясь посмотреть на Сашу. Я ждала, когда он скажет или прикажет то, зачем мы сюда пришли. Да, мне было всего четырнадцать, но я не была тупа и недалёка. Я всё поняла и не убежала к воспитателям, хотя могла. Я покорно пошла за ним в надежде, что после того, как всё произойдет, моего брата, наконец, оставят в покое.       Он, немного подумав, всё же решил действовать. Подошёл ко мне близко, разглядывая меня сверху вниз. Мягко оттолкнул мои растрёпанные светлые пряди за спину. Посмотрел мне прямо в глаза. Я чувствовала ужасное волнение и то, как в моменте пересыхает во рту. Не разрывая зрительного контакта, он чуть склонился ко мне, губами коснувшись моего уха. — Ещё не поздно убежать.       Его шёпот заставил меня вздрогнуть всем телом. Но я осталась на месте и через секунду почувствовала, как обе его руки скользнули мне под платье, сминая в сильных юношеских руках мои ягодицы. На мне не было колготок, и трусы были до ужаса вульгарные: красные и кружевные, с камушком посередине. Сама их купила на карманные деньги, но в момент покупки не думала, что кто-то реально заберётся в них. Я просто хотела чувствовать себя более уверенно в красивом нижнем белье, более женственно.       Я ничего не отвечала, молча стояла, чувствуя, как чужие руки трогают меня в тех местах, где они быть не должны. Я не до конца понимала, что я чувствую. Я застыла, словно восковая кукла, не в силах пошевелиться, даже дышать было страшно, мне казалось, что меня могут услышать, увидеть. Я не хотела, чтобы это затягивалось на долго. Я боялась огласки. Я чувствовала себя ужасно грязно. Понимала, что поступаю неправильно, но, ступив на кривую дорожку, не в силах была с неё сойти.       Когда ловкие пальцы поддели тонкую кружевную ткань трусов, я максимально напряглась. Мне было ужасно неловко, я чувствовала, как краснеет моё лицо, даже уши. Я никогда не мастурбировала раньше, и то, что он делал своими пальцами с моей киской, заставило меня содрогаться, но уже не от страха и волнения, а от нарастающего скользкого, липкого, противного желания продолжать. Я не хотела, чтобы он останавливался, и он, будто читая мои мысли, продолжал стимулировать мой клитор. Всё это происходило днём в сосновом бору. Я слышала громкий щебет птиц, но всё это перекрывал мой собственный звон в ушах. Всё сузилось до единственной точки, что ласкал парень напротив. Я видела, как вздымается его грудь, и слышала, каким возбуждённым стало его дыхание.       В какой-то момент мне ужасно захотелось его поцеловать и я потянулась к его лицу. Он не оттолкнул меня. Не сразу, но ответил на поцелуй, смачивая слюной мои губы, продолжая ласкать меня пальцами. Чувствуя наплывающее удовольствие, я не смогла сдержать рвущийся наружу стон. А потом ещё и ещё… Я дышала, как выброшенная на берег рыба, жадно хватая ртом воздух. Выдыхая томные звуки, вырывающиеся из моих приоткрытых губ. А потом я почувствовала, как содрогается моё тело в экстазе. Я схватилась за его плечи, чтобы не упасть. Я чувствовала, как внизу всё стало мокро.       Он подхватил меня под бёдра, вжимая спиной в облезлые доски. Я слышала и чувствовала, как ткань моего платья цеплялась за отошедшую от дерева засохшую краску. Я обхватила его ногами, чтобы не упасть. Что-то невероятное мягкое, тёплое и нежное коснулось моей чувствительной зоны, скользнуло вниз, собирая мою влагу. Я посильнее вцепилась в широкие плечи Саши и почувствовала давление. Он вошёл в меня резко. Я едва не закричала от боли, сильнее вжимаясь в тело парня. Тогда я впервые на себе ощутила выражение «искры из глаз». Я их буквально почувствовала. Посильнее обняла Сашу за шею, утыкаясь губами ему куда-то в мягкую ткань футболки в районе ключиц. От него пахло вкусным парфюмом и слегка потом. Он трахал меня грубо. Насаживая меня до конца, вбиваясь в моё тело, которое не сопротивлялось, удерживая меня на весу. Я шептала о том, что мне больно. Удовольствие от недавнего оргазма тут же испарилось, остались лишь жёсткие толчки в моё девственное тело. Я не плакала: слёз не было. Я лишь шипела от боли и шептала, что мне больно, чтобы Саша меня услышал, но он был слишком увлечён процессом, и ему не было никакого дела до моих чувств.       Я закрывала глаза и молилась всем богам мира, чтобы это не длилось слишком долго. И вот тут-то они меня услышали. Не там в комнате, после издевательств ровесниц. Не тогда в столовой, когда я видела, как брат ушёл голодный, потому что в его еду нахаркали. А сейчас, когда лидер всех этих малолетних шакалов натягивал меня на себя.       Он кончил спустя минут семь. Прямо в меня. Я чувствовала, как наполняется нутро его семенем. Как подрагивается внутри меня член. Тяжело дыша, он прижимал меня к себе ещё какое-то время, а потом отпустил на ноги и вышел из моего тела. В тот момент я почувствовала вселенскую пустоту. Необъятную и всепоглощающую. — Твой брат теперь в безопасности, — Саша спрятал своё достоинство обратно в ширинку джинс и подмигнул мне, — благодаря тебе! Я своё слово держу. — Только, пожалуйста, ничего не говори ему про меня. Я, правда, очень-очень-преочень прошу!       Я смотрела на парня с отчаянием. Никто не должен был знать о том, что здесь случилось. Я спустила своё задранное платье, чувствуя, как из меня течёт сперма. И воспринимала себя ужасно грязной в этот момент. Мне было дико стыдно и больно, и вместе с тем жутко от мысли, что я только что распрощалась, вот таким вот образом, со своей невинностью. — Я была девственницей!       Я сказала это, не посмотрев на Сашу. Стыд изнутри разъедал. Не понимала сама, зачем ему говорила эту информацию, ведь ему было всё равно, абсолютно всё равно на меня и мою невинность. Это только в тех самых книжках, в дешёвых переплётах и с мягкой обложкой, главный герой был готов положить весь мир у ног той самой. В реальности же — меня использовали во всех смыслах этого слова. — Я знаю! Поэтому я был с тобой без резинки, — он снова безжалостно и издевательски усмехнулся.       Его ответ не был непредсказуемым. По моей скованности и мольбам о том, что мне больно, трудно было не догадаться, что он у меня первый.       Я так много ещё хотела ему сказать, но услышала удаляющиеся шаги и, наконец, посмотрела на его исчезающую из поля зрения спину. Не так я себе представляла свой первый раз. Точно не так.       Я знала о том, что кончать внутрь всё равно, что ходить по краю обрыва. После того, как Саша ушёл, а я немного пришла в себя, я бросилась со всех ног в свою спальню, чтобы, как можно скорее, смыть с себя следы позора и избежать беременности. Наивная, я полагала, что обойдётся, но бог был не на моей стороне, и последствия не заставили себя долго ждать.       Когда по прошествии недолгого времени всё вскрылось, брат отдалился от меня, потому что думал, что, пока он страдал в том летнем лагере, я развлекалась с мальчиком, и мне было хорошо.       Отец равнодушно промолчал, негласно обвиняя меня в распутстве. Его взгляд из-под тонкой оправы очков был куда более красноречив, чем его воздержанное молчание. Только мать не позволила мне сломаться, затыкая Тиму каждый раз, когда он хотел бросить в мою сторону колкий выпад.       Мама допытывалась, кто отец ребенка. Она в ужасе предполагала худшие из вариантов. Обвиняя дворников, вожатых и ушлых пацанов, но я молчала, как партизан, лишь успокаивала её, заверив, что всё было по взаимному согласию. Но я не люблю отца своего ребенка и видеть его не хочу, уж тем более посвящать в своё интересное положение.       На семейном совете, за ужином, мамой было принято решение, что я буду рожать. Конечно, мужская часть нашей семьи явно была против такого развития событий, но деликатно промолчала, оставляя своё мнение при себе. Лишь кислые выражения их лиц отражали реальное отношения к моей ранней беременности:       Позор!

Позор!

      Позор!

      Я никогда не стремилась быть менеджером в компании грузоперевозок. Но всё, что я смогла окончить с маленьким ребёнком на руках, это местный колледж сервиса и связи. Благодаря моей маме, я не бросила школу и отучилась в колледже, получив красный диплом. Конечно, он по большому счёту ничего не значил, но сама мысль о среднем образовании придавала мне уверенности в себе.       Забеременела-то я в четырнадцать, а родила — в пятнадцать. Девятый класс пришлось оканчивать на домашнем обучении, в перерывах между уроками кормя ребёнка грудью. Несмотря на мой страх возненавидеть ребёнка, родив его, я всё же почувствовала тепло к этому маленькому беспомощному комочку.       Карие глаза, тоненькие тёмненькие волосы и слегка смугловатая кожа — он был чертовски похож на своего отца, настолько сильно, что, казалось, природа забыла, что можно было бы использовать ещё и мои гены в создании этого малыша.       Мама только ухмылялась, глядя на подрастающего внука. И лишь однажды, неловко хохотнув, она сказала: «Теперь понятно, почему ты забеременела в четырнадцать. Видно, папка был неписанный красавец и совсем вскружил тебе голову. Поди, татарин по национальности. Они умеют очаровывать. Вон, какой у меня внук красивый растёт». Я тогда лишь горького усмехнулась скрытой внутри себя реальности и прошла гуглить, как выглядят татары.       Я назвала сына Всеволодом — Сева, Севочка. Я всем сердцем полюбила его, ведь он ни в чём не был виноват. Сева оказался спокойным и улыбчивым маленьким мальчиком, не доставляющим никаких проблем. Он был настолько тихим и послушным, что я даже подумала о том, что бог вознаградил меня таким замечательным ребёнком за все мои страдания. Я так отчаянно любила этого ребёнка, что постепенно боль от всего пережитого мной в тот период сошла на нет.       Человеческий мозг — удивительная штука. Он прекрасно справляется с плохими воспоминаниями, которые надо заблокировать. Вся моя злость и отчаяние канули в лету, словно это был какой-то короткометражный фильм, который я посмотрела и тут же забыла. Словно всё это было не со мной.       Сейчас Севе уже было девять лет. Мой сын заканчивал третий класс и был неплох в учебе. Он всё ещё любил по вечерам ласкаться со мной на диване, любил обнимашки и моё внимание, но я понимала, что близился тот возраст, когда произойдет сепарация. Ему ужасно не хватало мужского внимания. Отца.       Брат вместе с моим папой почему-то приняли тактику тотального игнора, будто мой сын был корнем всех зол в их жизни. Несмотря на то, что до моего совершеннолетия он жил с ними под одной крышей, ни дядя, ни дед ни разу даже просто не поиграли с ним в игрушки.       Я не собиралась быть надзирателем своего сына. Я хотела быть его другом и наставником, хотя в свои двадцать пять сама не была тем человеком, с которого нужно было брать пример: ранимая, никого к себе близко не подпускающая, кроме одного своего очень близкого друга.       Я два раза пробовала строить серьёзные отношения, но обе попытки с треском провалились, украв у меня по полтора года жизни с каждым из несостоявшихся партнёров.       До восемнадцати лет у меня больше не было ни разу половых контактов. С восемнадцати до двадцати двух я пережила несчастные и даже скучные отношения, которые ни к чему не привели, а после я пустилась в отрыв, позволяя себе больше, чем было позволено в приличном обществе.       Я неосознанно искала похожего на Сашу партнёра. Не ведомого, не мамину корзиночку, неспособного даже оплатить билеты в кино, а ведущего. Знающего чего и как он хочет. Такого, кто бы не спрашивал, чего же хочу я, а просто брал всю ответственность на себя и делал. Саша точно знал, чего он хотел и как он мог это получить. Я искала такой типаж везде. На сайтах знакомств, в баре, среди коллег, но их было так мало, что за все десять лет мне хватило пальцев одной руки, чтобы пересчитать тех, кто более-менее подходил под этот критерий: тёзка Александр с прошлой работы, но он был староват, да и женат; один парнишка из бара почти вписался в этот типаж, но был со мной одного роста и слегка быдловат; пару парней с сайта знакомств, но оба оказались слишком самовлюблёнными и кроме напускной харизмы и уверенности ничего больше не имели. Это точно мне не подходило… А ещё, мой самый лучший друг, с которым мы не только дружили, но и периодически занимались всякими непотребствами, снимая напряжение.       Его звали Ярослав, и он был наполовину еврей, наполовину русский. Наглый, харизматичный и уверенный в себе молодой человек. Мы познакомились с ним в училище и так и остались рядышком, идя по жизни нога в ногу, поддерживая и своеобразно любя друг друга. Мы оба знали, что если попытаемся попробовать серьёзные отношения, то ничего хорошего из этого не выйдет. Наша дружба будет разрушена, ведь два блядуна не смогли бы ужиться вместе…