Талион

      Маленький мальчик сидел на старой облезлой кровати, зажатой между шкафом и стеной, прижимая к себе колени и складывая на них голову. Звон в ушах не прекращался ни на минуту уже который час, а может быть и день. Подтянув к себе костлявые коленки, он иногда смотрел в сторону старого пузатого советского телевизора, расположившегося на такой же советской тумбе, своей сверстнице, с покосившимися дверьми, жалко повисшими на верхних петлях. Мужика в доме не было, чтобы их починить. Телек почти никогда нормально не работал: хрипел-сипел, показывая вечные помехи.       Мальчик бы хотел отвлечься хотя бы на мультики, с утра идущие по развлекательному каналу, но, видимо, с антенной что-то случилось, и старый бесполезный ящик лишь продолжал шипеть, издавая на всю комнату неприятный белый шум. Хотя, возможно, шум был и не такой уж неприятный, потому что с ним голова как будто бы раскалывалась чуть меньше.       Когда она ушла? Это было три часа назад? Может быть, сутки? Или же уже прошла целая вечность, потому что желудок ныл, неприятно спазмируя, напоминая, что в него надо бы что-то всё-таки закинуть. Холодные слипшиеся одним куском макароны, смазанные каким-то дешёвым томатным кетчупом он доел ещё вчера вечером. Мальчик устал. Хотел ли он, чтобы она вернулась? Да! Без неё он не знал, куда идти и что делать. Как дальше жить в свои шесть с половиной лет?! И он её ждал, безропотно и покорно.       Женщина, что его растила, была с ним груба? Нет! Скорее жестока! Она никогда ему не улыбалась, вечно разглядывая мальчика сквозь неприкрытое раздражение. Наверное, она хотела, чтобы он исчез, но мальчик продолжал жить с ней рядом, покорно принимая все удары судьбы, что женщина ему готовила.       Она наказала его, а он покорно принял это наказание, не зная, что с детьми так поступать нельзя. Вечный страх перед её перекошенным от злобы лицом жил с ним, идя нога в ногу. Обволакивая его в часы одиночества, как старый плед. Почти друг, иногда враг…       Мальчик уже и не помнил, за что точно в этот раз получил от неё «по заслугам». Опрокинул цветок, когда играл? Нет, это было две недели назад. За это она его просто оставила без ужина, хотя и про обед она тоже «забыла». Голод был его вторым спутником наравне со страхом. Почти товарищи, в чьей компании ему всегда было плохо.       Может, она снова разозлилась из-за того, что он взял из холодильника её сырки? Но есть хотелось до невозможности, а, кроме них и сухой пачки макарон, в доме ничего не было. Телевизор отвлекал его от этих голодных пыток, но он уже сломался и безучастно стоял, пылясь на своей подружке-тумбе. Мальчик не выдержал и съел эти угощения, предназначенные не для него. Он давился ими, даже не почувствовав их вкуса, запивая их водой. Голод немного притих, но рука женщины, что отчаянно била его в наказание, долго не останавливалась. Когда же она сама начала болеть от ударов, что ему наносила, женщина наконец успокоилась и, отойдя, села на старый скрипучий диван. Она ещё долго причитала, поливая его грязью и всякими ругательствами, которые не должен был слышать ребёнок. Ничего, он привык: это же норма.       А может быть, всё-таки её так сильно разозлило то, что он пришёл домой к полуночи? Он заигрался с соседскими ребятами, один из которых позвал его потом в гости. Мама мальчика, чьего имени он уже и не помнил, была совсем не похожа на его. Она обняла своего сына при встрече и вежливо улыбнулась незнакомому ребёнку. На этой молодой симпатичной женщине не было застиранного халата. Её лицо не перекашивало от злобы. Она мило улыбалась, и для этого ей даже не надо было бутылки водки, как его матери.       Мальчику так понравилось в гостях этого ребёнка, что он практически в слезах ушёл из этого дома. Но к себе он не пошёл. Он осел на детской площадке, поросшей осокой. Старые облезлые качели натужно скрипели, ведь их давно никто не смазывал маслом. Так он и просидел там битый час, а потом, когда вынул сознание из транса, испуганно побежал домой. Да! Наверное, именно за это его злая мать схватилась за его голову и вдавила со всей силы в стену. Она так орала, но не потому, что испугалась за него, она испугалась за себя. За то, что если с ним что-то случится, у неё будут проблемы с законом. Женщина повторила манипуляции три раза и оставила сползшего по стене ребёнка там, в коридоре. Бросив неизменное «сиди дома», она покинула стены их квартиры, закрыв её дверь на замок. Наверное, уже шёл третий день, как она не возвращалась. Хотел ли мальчик, чтобы она вернулась? Да, очень хотел!       Появившись на закате третьего дня, она заглянула в его закуток и, заметив, что ребёнок жив, хоть и не совсем здоров, облегчённо выдохнула. — Жрать, поди, хочешь?! — злобно поинтересовалась она и ушла шуршать пакетами на кухню.       Мальчик слабо улыбнулся, медленно вставая со своей кровати, на которой не было постельного белья, лишь страшная пожухлая подушка со свалившимся комками одеялом.       Мама вернулась и он был счастлив. Почти…       Вагон уносил его домой. Старая электричка лениво ползла по рельсам, разевая свою скрипучую пасть на каждой станции, впуская в себя новых людей. Мальчик сидел у окна и наблюдал за тем, как ржавый кусок железа то набирал скорость, заставляя деревья за окном сливаться в одну большую зелёную стену, то сбавлял её, и ели с берёзами снова становились отчётливыми, где каждый сам по себе.       Женщина сидела напротив, натянув на своё лицо выцветшую панамку. Она, как всегда, не хотела смотреть на своего ребёнка. Они ехали от очередных её друзей, где он все выходные слонялся из угла в угол, наблюдая, как взрослые люди превращаются в безмозглых свиней. Ему было восемь. Он давно уже понял, что вся его жизнь — не норма, но продолжал оставаться рядом с этой потерянной в жизни женщиной. Он больше не любил её, но что-то связывало их: возможно, одна кровь, текущая в их венах.       Он совсем не был на неё похож. Смуглая кожа, тёмно-карие глаза, тёмные волосы. Его мать была русая, с голубыми глазами, вечно застывшими, как грязные пыльные стёкла, отражающие небо в ясный день. Отца в его жизни никогда не было, и он привык, что это норма, что так и должно быть. Он не искал его, никогда не спрашивал о нём, его персона мальчику была не интересна.       Электричка остановилась на очередной из станций своего маршрута. В вагон заползли два дряхлых человека. Старая седая бабушка, цепляющаяся за руку такого же старика. Они медленно проковыляли в середину вагона, не замечая окружающих.       Мальчик поморщился и снова отвернулся в окно. Почему кто-то был так близок, прожив всю жизнь вместе, а его, не успевшая начаться, уже сковала цепями одиночества и безразличия самого близкого человека? Он вытер вспотевшие ладошки об застиранные рваные бриджи. Они были чертовски уродливы, но у него не было выбора, что носить и где жить, и он терпел всё это, мечтая однажды выбраться из этого дерьма.       Он каждый день себе перед сном обещал, что как только встанет взрослым, то обязательно исправит свою жизнь к лучшему. Он жил этой мечтой, наблюдая за своей надзирательницей. Она всё ещё его регулярно поколачивала, но однажды, получив отпор с кулака по лицу, немного пришпорила свою агрессию. Мать начинала его бояться, ведь мальчик рос и становился подростком.       Они вышли на какой-то другой станции, не на той, что была ближе к дому. Женщина отдала сухой приказ посмотреть свежую газету в ларьке, будто бы она вообще когда-то читала. Мальчик послушно пошёл в маленький закуток, расспрашивая про свежие номера «Комсомольской правды», но, когда он хотел уточнить, что за газета всё-таки ей нужна… Он увидел пустую платформу и отъезжающий от неё вагон. Мамы на ней не было. Его маленькое сердце пропустило глухой удар, а руки снова вспотели. Отвратительное чувство.       Он стал вытирать потные ладошки об бриджи. Сердце снова загнанно забилось, понимая, что он остался один. Мальчик почувствовал, как на глазах появляются слёзы. Он их ужасно не любил, почти не плакал за отсутствием каких-либо эмоций, но сейчас он не понимал, что происходит.       Его маленькое сердце, будто бы в раскалённое стекло опустили, и оно так там и застыло. Наполовину сожженное, слегка сгнившее и воняющее горелой плотью.       Мальчик сломался. Вытер ещё не успевшую скатиться по лицу влагу тыльной стороной кисти и пошёл смотреть таблицу с расписанием электричек. Он примерно понимал, как ему попасть домой и, за неимением выбора, он всё равно туда вернулся. К сломанной женщине, которую назвал «мама».       Ему было четырнадцать, когда она попросила его собрать вещи. Он не спрашивал зачем, молча скинул в клетчатую пластиковую сумку все свои пожитки и спросил: «Что дальше?»       Она больше не била его. Она его боялась. Маленький запуганный мальчик вырос в наглухо отбитого подростка, что лепил себя сам. Он перестал на неё надеяться, ещё тогда — там на платформе.       Сам доставал себе еду, находил нужных людей и ровесников, которых умело использовал в своих целях. Мальчик стал выше неё на целую голову уже к четырнадцати. Отец одноклассника, с которым он сдружился, позволил ему бесплатно зависать в своей подвальной качалке и часто прикармливал, видя, что ребёнок сам по себе, так что от худого беззащитного мальчишки не осталось и следа.       Мальчик рос манипулятором. Он изучал своё окружение и умело с ним сливался. Мальчик был красив. И он это знал. Когда он разглядывал в старом трюмо покоцанного зеркала своё отражение, ему нравилось то, что было перед ним. Сам себя стриг, подружившись с девочкой, у которой мама была парикмахером.       Мальчик ненавидел грязь и разруху, что его окружала. В десять он стащил у трудовика на время нужные ему инструменты. Прикрутил в доме отваливающиеся ручки дверей и петли. Отмыл загаженную кухню, да и квартиру в целом. Хоть она и была «стрёмной», застывшей в семидесятых годах прошлого столетия, но теперь хотя бы стала чистой.       Мальчик ненавидел грязь так сильно! Особенно на своих руках. Терпеть не мог прикосновения людей, что ему не нравились. До зубного скрежета. До спёртого от отвращения дыхания.       Детский дом стал для него облегчением. Мальчик научился валять дурака. Ему больше не надо было о себе заботиться. Это делало государство и сорокалетние женщины-воспитатели. Не сумев найти к нему подход, они возненавидели его, а он потешался над всеми вокруг. Ловко лавируя от плохиша-хулигана, что трепал им нервы, до их заступника, когда видел какую-то несправедливость от других детей, особенно пацанов. Его любили и ненавидели, но больше любили, потому что мальчик был красив и обаятелен.       Девочки сами тянулись к нему, сколько он себя помнил. Так что, когда пришло половое созревание, у него не было проблем с тем, как удовлетворять свои потребности. Мальчик рос эгоистом. Самовлюблённым хамелеоном, что умело подстраивался под любые ситуации и всегда искал выгоды только для себя.       Мальчик не любил слабых. Сам никогда таким не был и всегда презирал тех, кто был воплощением слабости.       Мальчика звали — Саша Пономарёв.       В то лето он поехал в лагерь. Прожив в детском доме уже два с половиной года, он привык к тому, что их регулярно куда-то отправляли. Ему нравились эти поездки: это была смена обстановки, возможности знакомств и полная беззаботность. Воспитательницы в детском доме могли с облегчением вздохнуть, отдыхая от него целых три недели.       Новая смена его абсолютно ничем не удивила. Всё так же много подростков вокруг, да около. Столовская еда и дискотеки, на которых он клеил глупых девчонок. Обычно он никогда не заходил с ними слишком далеко, понимая, что это всё фарс, а вот с дамами постарше, что сами цепляли его своим сальным взглядом, он заходил намного дальше, чем было принято в нормальном обществе. Ему было шестнадцать, но он выглядел куда старше, и на него то и дело смотрели девушки старше его самого.       Вожатая Рита, что вечно строила из себя строгую руководительницу, с самого первого взгляда посмотрела на него не так.       И ему понадобилось всего три дня, чтобы залезть в её трусы, подтверждая свои догадки. Это было весело. Ему такое нравилось. Тешило его самолюбие и раздувало и так немаленькое эго подростка.       Саша был ведущим, никак не ведомым. Что в школе в своём классе, что в детском доме, что теперь, в лагере. Пацаны сами околачивались вокруг него, желая подружиться, и он «дружил», если в этом была выгода. Если ему это не доставляло дискомфорта.       Лысый Макар, что сходу спелся с ним, ему понравился сразу. Мальчик был красивый и образованный, совсем не тупой на фоне остальных подростков. Саша любил красивых людей. Внешние уродства его всегда отталкивали.       Саша любил сильных людей, таких, каким был он сам. Макара нельзя было назвать сильным: он застрял где-то посередине. Физически развит, но сломлен внутри из-за своей болезни. Макар был мальчиком с деньгами, что было ещё одной монетой, подкупившей Сашу. Они спелись. Болтали ни о чем и соблазняли девчонок на спор. Саша лидировал всегда и во всём, Макар не злился. А однажды даже предложил стать его братом. Саша сначала подумал, что это какая-то шутка. Но когда Макар сообщил, что его родители согласились, и могут взять его под своё крыло, Пономарёв, не раздумывая, согласился. Он искал выгоды? Да. Но и выгода сама шла в его руки.       Ещё в их отряде был Тима. Серый неприметный домашний мальчик, изгой. Таких Саша не любил, таких Саша презирал. Тиме стало попадать ни за что. Просто потому, что он был раздражающим. Неким бельмом на глазу. Когда попадался, так и хотелось пнуть под тощую задницу.       Макар быстро подхватил эту идею: шпынять своего нерадивого сверстника ему пришлось по душе. Так и проходили дни, пока однажды к Саше не подошла девочка.       Она была никакая. Её мольбы отстать от её брата не находили отголосков в его чёрствой душе. Такая же серая, скучная, как и её брат, но в отличие от него в ней был стержень. И этот диссонанс Саше сильно не понравился. Он считал, что только красивые властные люди должны иметь свой стержень. Серость пусть остаётся серостью. Он захотел её сломать.       Пубертат был ещё той занозой, не хочешь — да всё равно стоит. Так что, её внешность никакой роли не играла. Он повёл её на отшиб лагеря. Бывал уже здесь пару раз, так что знал, что в том районе почти никто не обитает. Саше хватало внимания от женского пола, поэтому дело было не в том, что ему некому было присунуть: просто он хотел её унизить. Поставить на место. Серость должна оставаться серостью.       Заодно совместить приятное с полезным. Он ещё никогда не пробовал без резины, но очень хотел узнать, каково же это.       Хотела расплатиться? Тогда пускай это будет хотя бы с пользой для него. Глупышка не ушла, даже когда он в открытую сказал, что лучше ей бежать. Она осталась, и он сделал своё грязно дело. Без резины и внутрь было куда лучше — факт. Теперь он знал об этом не по наслышке. О том, что даже от одного раза могли быть прямые последствия он не думал.       Он забыл о девочке почти сразу, как только закончилась смена, когда её брат перестал мелькать перед глазами, а следующая встреча состоялась через десять лет…       Глупышка Ева так и не узнала его. Она осталась такой же маленькой, кругленькой и серенькой — никакой. Но момент их встречи немного взволновал его.       Разглядывая её досье, Саша увидел, что девушка имела ребёнка. И он бы не придал этому никакого значения, не будь возраст её сына таким большим для неё самой. Она родила его так рано? Зачем? Почему? От кого??? Откинув девять месяцев назад, с даты рождения её ребёнка, Саша понял, что зачатие произошло где-то в августе. Был ли он отцом этого ребёнка? Это был вопрос, на который он хотел знать ответ.       Её глупая подруга Ольга пришлась как нельзя кстати. Безмозглая курица сама вертела перед ним своим хвостом, чем он наконец-то воспользовался. Из краткой выжимки Ольги о подруге он узнал, что Ева оказалась той ещё, стервой. Да и эта сцена у магазина с её другом и его женой ещё долго не могла выйти у Саши из головы.       Он помнил ее маленькой напуганной девочкой, которую хотел сломать. Но, видимо, её стержень оказался слишком прочным. Он лишь погнул его, но она взяла и выпрямила, продолжив жить эту жизнь. С этого момента она стала ему интересна. С какой целью — он не знал, но продолжал просто наблюдать издалека.       Дальше пришлось подключить Макара, заплатить за экспертизу и за её срочность. Ребёнок оказался его. Что он почувствовал в этот момент? Негодование, злость на грани ненависти, от которой разболелась голова.       Ещё больше его разозлило то, что Ева повелась на слащавую морду сводного брата, а, может, на его деньги. Кто знал?.. Она больше не была маленькой наивной девочкой. Её сердце почерствело, и, возможно, его гниль передалась ей половым путём там, на отшибе лагеря, когда ей некуда было бежать.       Пришлось дать брату леща в прямом смысле, ставя границы дозволенного, провести черту. Ева была только его. Его маленькая храбрая мышка, с которой он хотел снова поиграть. Макару хватило одного предупреждения, и он слился.       В жизни Саши Понамарева, что теперь стал Шаховым, взяв фамилию своей новой семьи, было много работы и женщин. Первого было, конечно, больше. Он работал так много, что иногда засыпал за компьютером или старался очень подавить свою зевоту во время очередного подписания контракта. Сна было так мало, что он вместе с Макаром, который выздоровел и вёл довольно разгульный образ жизни, пристрастился к коксу.       Алкоголь тоже имел своё место в его жизни. В основном это был элитный коньяк на деловых встречах, но сильнее, чем кокс, его ничто так и не вставляло. Ни одна баба, ни один секс, ни деньги, коих теперь было навалом. Он обещал себе, что не будет влачить жалкое существование, как его мамаша, и он его перед собой сдержал. Как всегда, держал своё слово. Ставил цель и не видел преград. Даже если кого-то для этого нужно было сломать, например, Еву…       Обычно Шахов никогда не прибегал к насилию, ему это было без надобности. Женщины сами раздвигали перед ним ноги, но с Евой что-то пошло не так с самого начала. С той роковой встречи в сосновом бору.       Саша полностью отдавал себе отчёт в том, что не был хорошим человеком. Каждое его действие было осознанным, и направленным на результат. И он понимал, что поступает, как мудак, с Евой, но не мог остановиться, продолжая прощупывать почву. Насколько далеко она готова зайти, чтобы защитить своего сына? Как сильно могла под него прогнуться? И та хоть показывала свои маленькие ровные зубки, всё равно — для него не имела клыков. Она не могла причинить ему боль, так что он как хотел, так и поступал с ней, делал всё, что вздумается.       Корпоратив стал точкой невозврата. Шахов и раньше замечал, что девочка давно погрязла в алкогольной зависимости, но какое ему было до это дело, пока это не касалось работы? Но когда он увидел, как из её тихого омута полезли черти, он больше не смог сдерживать своих. Ольга хоть и надулась на него, но деньги взяла и отошла в сторону.       Ева была в его руках. Маленькая девочка с низкой самооценкой, что вечно жертвовала собой ради других: брата, сына, друга…       Он забрал её себе. Он продолжил ломать её, по новой сгибая её стержень. Раз за разом надламывая его в разных местах. Он заставил усомниться её в своей внешности. Он заставил усомниться её в своём положении в обществе. Он заставил усомниться её в своей силе воле. Он заставил усомниться её в том, что она — хорошая мать. Он просто заставил её сомневаться во всём, оставляя рядом с собой.       Она лишь немного побрыкалась беспомощно в его руках и тут же сдалась. Она была его маленькой восковой куклой, которую формировал своими горячими руками. Девочка плавилась, принимая нужную ему форму, и затвердевала в таком положении навсегда для него. Ему это нравилось. Новое хобби стало столь увлекательное, что даже Иришка перестала быть интересной.       Так они и жили. Он не трогал её в нерабочее время, ведь дел хватало и без того. Он не стал трогать сына, как и обещал.       Уговор действовал ровно до того момента, пока она не оступилась. Позволила себе вольность. Взболтала воду, подняв весь ил со дна его гнилой души. Можно было сказать, что до того инцидента с Ярославом у них почти всё было нормально, почти…       Но Шахов терпеть не мог неподчинения. Его приказы были не обсуждаемы. Так было во всём: в работе, в отношениях… Он терпеть не мог, когда его воля кем-то нарушалась. Подавляемый всё детство своею матушкой, он больше не желал ни секунды оказываться по ту сторону баррикад, из которой сам себя вытащил. Он был слеп к тем, кто нарушал условия договоренности. И Ева их нарушила первая, давая ему карт-бланш на свинство в её сторону.       Он не ненавидел её друга, наоборот, даже уважал за то, что тот сам вытянул себя из грязи. Таким людям, как Ярослав, Шахов симпатизировал, но не тогда, когда они претендовали на то, что принадлежит ему, а Еву он по умолчанию считал своей.       В тот день в тюрьме они оказались благодаря связям Макара. Сводный брат любезно не отказал в его просьбе провести Шахова туда, даже сопроводил.       Саша не собирался отдавать Еву на растерзание тем зверям, но он хотел её напугать, знал, что этого было бы достаточно. И Ева поверила, ведь он был убедительным. Он умел убеждать.       Всё прошло почти гладко, но она стала что-то слишком остра на язычок. Желание спустить её на землю не заставило себя ждать, и он взял её прям там, наплевав на окружение. Злость настолько ослепила его, что он был не в силах себя контролировать. Он не любил, когда его принижали, когда им пренебрегали, а она сделала это, не моргнув глазом, да ещё смела хвастаться на виду у всех… Глупышка не знала, что, когда он злился, то слетал с катушек, у него не было тормозов.       Он сломал её окончательно и бесповоротно, когда заметил, как остекленели её глаза. Когда интерес к этой жизни пропал из её серых глаз, таких же серых, как она сама. Девочка стала послушной, словно марионетка. Робкой, как в первый день их встречи. Его это устраивало. Так было хорошо для него. Это ему подходило.       Он не хотел больше делить её с кем-либо, да и, раз уговор был нарушен, Шахов решил, что теперь не только издалека просто деньгами поможет своему сыну, но и сам войдёт в его жизнь.       Ева больше не противилась, слишком устала. Слишком много раз она переступала через себя и больше не в силах была сопротивляться.       Всеволод оказался славным малым. Не обделённый ни внешностью, ни умом. Сашу удовлетворил его собственный ребёнок, и он позволил себе с ним сблизиться.       Шахов смотрел, как в зеркало, словно повстречал свою альтернативную детскую версию. Только Сева не был забитым отроком, озлобленным на этот мир. Его сын не знал ни голода, ни страха и с любопытством изучал окружающих его людей. Был целеустремлённым и даже слегка нагловатым, когда дело доходило до его «хочу». И Саша был искренне рад, что его малышу повезло с матерью намного больше, чем ему.