Талион

      Я всё-таки вышла замуж за человека, чьей женой быть категорически не хотела. Почти полтора года в заточении и давление Макара на меня в тюрьме заставили пересмотреть свои взгляды на эту жизнь. Я больше не хотела быть сама по себе. Я вверила свою жизнь и жизни своих детей в руки этого рокового для меня человека.       Шахов всё же вытащил меня из тюрьмы, как и обещал. Я не хотела знать цену этого вопроса, но догадывалась, что кто-то сел вместо меня. Правда, дело пересмотрели и сократили срок почти в половину с моими отсидевшими годами. Человеку, что теперь вместо меня сидел, оставалось четыре с половиной года. Не маленький срок за свою жизнь, но я знала, что Шахов деньгами этого человека не обидит.       Моя мама с неверием и ужасом уставилась на меня, когда я, бледная и худая, как смерть, появилась на её пороге в сопровождении Шахова. Я упала в её тёплые материнские объятия и разрыдалась. Она что-то всё время причитала, ворча на Шахова и гладя меня по спине.       Только оказавшись в её руках, я наконец-то стала приходить в себя. Мне нужно было чуточку восстановиться, я не хотела пугать своих детей своим внешним видом.       Шахов уехал к детям, оставив меня в родном гнезде, зализывать свои раны. Мама была категорически против нашего союза, боясь повторения истории, но я её убеждала, что всё будет хорошо, что раньше я была просто не в себе из-за смерти Ярика. Рассказывала о том, какой Саша молодец, что достал меня из тюрьмы, пытаясь отбелить его в глазах моей матушки.       Я была безмерно благодарна ему за то, что он принял правильное решение, когда решил оставить меня в родительском доме, давая мне время оклематься, прийти в себя. Что он не трогал меня. Не торопил с близостью. Не спешил посадить меня в свою золотую клетку.       Свадьба прошла в нашем родном городе. Просто и со вкусом. В числе приглашённых гостей была моя подруга. Ольга плакала на церемонии, вытирая украдкой слёзы. Она практически старалась не смотреть на Шахова. Я не знала, остались ли у неё к нему чувства, но я была безмерно благодарна ей за помощь и практически простила её тотальный игнор за всё последнее время.       Макар со своими родителями тоже были на нашей свадьбе. Родители братьев казались на вид вполне себе нормальными, обычными людьми. Но я ни на секунду не забывала подноготную обоих братьев, которых они воспитали.       Макар сверлил нас всех своим безучастным взглядом, налегая на вино, щупая Лизу за все места, глядя при этом в глаза её родного брата и провоцируя. Но наша свадьба обошлась без прекрасной древней русской традиции — драки. К концу вечера ему всё это надоело, и он свалил, не забыв прихватить наглую сестричку Саши.       Сева же не отлипал от меня ни на секунду первое время, боясь, что я исчезну снова. Крепко держал меня за руку. Еся же росла не по дням, а по часам, радуя своего отца своими маленькими успехами.       Несмотря на свою страшную занятость в связи с новой более высокой должностью, Саша всё так же находил время для обоих наших детей. Вставал ночами к кроватке дочери, если она плакала. Возил сына в школу и на тренировку. Оказалось, что в Америке Сева продолжал заниматься хоккеем, исполняя мою волю. И как только прилетел обратно, вернулся к своему тренеру.       Я больше никуда не рыпалась. Даже практически не выходила из квартиры Шахова. Я была свободна, но добровольно заковала себя в четыре бетонные стены.       Меня одновременно удивляли и пугали возможности этой семьи. Посадить, достать. Купить, продать, откупиться. Им всё было ни по чём. И я тихо радовалась, что теперь я была на их стороне, а не напротив.       Иногда я ходила на ухоженную могилу Ярика. Вместо цветов я приносила ему маленькие коллекционные машинки АвтоВАЗа, которые каждый раз куда-то пропадали. Я улыбалась сквозь слёзы, глядя на его надгробную фотографию с счастливым беззаботным выражением лица.       Я даже завела себе рыжего кота, пушистого и наглого — таким был мой друг. И назвала его Яр. Шахов вечно морщился, когда я звала к себе по имени своего котейку. Но слова против ни разу не сказал.       Всё это время он меня не трогал. Оставил меня в покое, позволяя пользоваться благами его семьи. Но мы оба знали, что мне ничего из этого было не нужно. Ни дорогие курорты, куда он меня всё время посылал, ни его деньги, что я тратила на наших детей.       Я больше не работала. Жизнь стала такой лёгкой и абсолютно бесцветной для меня.       Я отучилась на права и купила себе дешёвый подержанный ВаЗ. Ковырялась в нём, пачкая свой маникюр в мазуте, будто бы что-то могла понять в этом, а потом, осознавая, что все эти детальки мне не по зубам, увозила её в мастерскую.       Ещё выкупила дачу Ярика у его семьи и иногда ездила туда на своей машине, когда совсем не находила себе места в квартире Шахова. Там всё осталось так же, как когда он был жив. Когда мы с ним прятались под затхлым одеялом от этого гнетущего мира. От нашей реальности, в которой нам нельзя было быть вместе. Даже стол со сломанной ножкой остался жить в этих гниющих годами стенах, прижатый к одной из них.       Август наступил так же незаметно, как и пролетело всё лето мимо меня. Я оставила своих детей с Шаховым, как это делала теперь много и много раз, и снова поехала на дачу к своему другу.       Используя знакомый маршрут, прошла через деда Ивана, прихватывая самогон. Залетела на своей старушке в неизменно существующий в местном СНТ ларёк. Купила мясо, не забыла прихватить угли, потому что я не была Яриком, во мне не было столько терпения, чтобы ждать пока палки превратятся в жар от углей, который нужен для мяса.       Дикий пляж ещё сильнее порос травой с последнего моего посещения. Вода к августу остыла и позеленела, но меня это мало волновало. Я хотела вернуть себя хотя бы на мгновение в то время, что мы провели здесь вместе, но без него всё было не то. Я жарила мясо, переворачивая подгорающие куски, но не испытывала абсолютно никакого интереса и аппетита.       Самогон влетал в меня, как родной. Всё-таки, я была зависима от него. Без градуса в моей крови я не хотела ничего делать. Через силу занималась детьми, утопая в серости своих будней.       Когда опьянение овладело моим телом, я скинула с себя одежду. Местные иногда залетали в эти окрестности, но меня абсолютно не пугала встреча с ними. Свои полу сырые шашлыки я свалила прямо в пакет: не была уверена, что буду их есть. Желание угоститься было ровно ноль.       Я медленно шла по песку, наступая босыми ногами на острые камни, но упорно продолжая идти к воде. Холодная она окутывала мои стопы, икры, ягодицы — по мере моего погружения. Дальше я поплыла, чувствуя сковывающий меня холод реки.       Дыхание спёрло, зубы мои стучали друг об друга. Но я продолжала усиленно плыть, будто бы могла нагнать наши оставшиеся здесь воспоминания. Руки Ярослава. Его губы. Солнце, играющее в его волосах.       Сейчас был вечер, небесное светило катилось в сторону горизонта. На секунду мне показалось, что я увидела вдали его силуэт, погружённый по горло в воду. Я поплыла в его сторону, но он словно мираж отдалялся от меня всё дальше и дальше. Я тяжело дышала, из последних сил гребя в сторону моего умершего друга. Я плакала, понимая, что сколько бы я не прикладывала усилий, он всё равно от меня отдалялся всё дальше и дальше. Мои слёзы смешивались с речной водой.       Потом видение и вовсе исчезло. Я мотала головой из стороны в сторону, кружась вокруг своей оси, испуганно выискивая рыжую макушку в уходящих часах этого вечера, в утекающих водах, но его нигде не было. Моё дыхание участилось в преддверии нарастающей паники. Я плавала, крутясь на месте в разные стороны и крича его имя: — Яр! Ярик! Рыжий блядина!!!       Я так отчаянно плакала понимая, что сама сейчас обманываю себя. Так сильно хотела поверить в свою белочку, что перестаралась.       Мою правую ногу охватила судорога. Сказалось переохлаждение. Сильная боль, пронзившая мышцы моей ноги, гирей потянули меня на дно. Я беспомощно хлопала глазами, пытаясь лечь на спину, чтобы прийти в себя, но паника слишком сильно охватила меня, не давая мне сосредоточиться на том, что я хотела сделать.       Я жадно хватала ртом воздух, из последних сил держась на плаву, но понимала, что мне не хватает сил выбраться на берег. Прежде чем в очередной раз погрузиться с головой в воду, я увидела бросившегося в реку человека. Он так быстро приближался ко мне, что мне казалось, что в нём был встроенный мотор.       Когда человек подплыл ко мне, я увидела лицо Шахова. Вцепилась в него, как упавшая в воду кошка. Втыкая свои ногти, в его горячую кожу. Он позволил мне обнять себя сзади и поплыл со мной на спине к берегу. Выйдя вместе со мной на сушу, он аккуратно спустил меня на песок. Я видела в его застывших глазах испуг. — Что ж ты творишь, Ева…       Он обнял меня, сильными руками прижимая к своему горячему телу. Он даже не успел толком снять с себя одежду, только верх и кроссы. — Замёрзла? Сейчас согрею. Пошли в машину.       Шахов подхватил меня на руки, относя к себе в тачку и включая на всю печку. Мы с ним сидели на заднем сидении «хавала». Я молча смотрела на свои сморщившиеся от воды пальцы. Алкоголь крепко сидел у меня в печени, но мне всё было мало. Я хотела забыться. — Знаешь, я впервые благодарен твоему рыжему. Если бы ты не кричала имя, кто знает, когда бы я сам нашёл тебя… — прохрипел он мне на ухо, поправляя мои мокрые пряди волос. Саша притянул меня к себе. Я сидела, укутанная в одну его футболку. — Хочу выпить, — прошептала я, позволяя ему заключить меня в свои объятия.       Всё это время, что я была на свободе, он не позволял себе прикасаться ко мне, даже зная, что я не окажу никакого сопротивления. Он хотел, чтобы я восстановилась, чтобы я не боялась его. — Сейчас принесу, только не уходи никуда.       Саша скрылся за дверями машины, я молча сидела в его салоне, приходя в себя. Выбралась на волю, чтобы утонуть. Смех, да и только.       Шахов вернулся обратно с бутылью моего горячительного и пакетом моего шедевра в виде полу сырого мяса. — Твоё добро? —спросил у меня, протягивая мне кусок вкусно пахнущего мяса. — Да, можешь тоже есть, если не боишься обдристаться… — я забрала из его рук бутыль с самогоном и кусок мяса. Сначала выпила волшебной жидкости, потом закинула в себя кусок плохо прожаренного мяса.       Саша снял с себя мокрые джинсы, оставаясь в одном нижнем белье, тоже мокром. — Где дети? — наконец, поинтересовалась я, вспоминая, что, всё-таки, оставляла их с ним. — Отвёз к твоей маме. Ты же знаешь, она теперь вышла на пенсию, может всегда приглядеть за ними.       Я разжёвывала плохо прожаренный кусок, гипнотизируя своим взглядом приборную панель машины. — Как узнал, что я здесь?       Перед глазами всплыли флешбэки, как он меня носом тыкал в экран своего телефона в своём кабинете. Стало почему-то горько и смешно одновременно, и я ухмыльнулась свои мыслям. — Геолокация, — честно признался Шахов, — ты была здесь слишком долго, и я решил проверить, всё ли с тобой хорошо. — Вот как, — усмехнулась я, делая ещё один глоток безбашенного пойла. — Ева! — Шахов перетянул на себя моё внимание, аккуратно забирая из моих рук бутыль. — Прекрати, пожалуйста, мучить себя. Ты нужна своим детям живой и здоровой. Ты нужна мне!       Я почти привыкла к его хрипоте с присвистом. А ещё Саша перестал щуриться, так как сделал себе операцию на глаза в штатах.       Я исподлобья смотрела на него, в его карие глаза. Хотела рассмеяться в его лицо, но почему-то сдерживала себя. Взгляд, скользивший по его уродливому шраму, заставлял меня заткнуться, будто тыкал носом меня в мою вину.       Мы оба были хороши. Два сапога пара. Я не была святой. И Шахов был далеко не ангелом.       Я смотрела на него внимательно, разглядывая скуластое лицо, его смуглую бархатную кожу. Мимические морщинки, появившиеся вокруг глаз. Его холодный трезвый взгляд, так же оценивающе скользил по мне с придирчивым выражением.       Я знала, что ему много чего не нравится, но он боялся указывать мне. Всё-таки, Шахов оставался Шаховым, просто осторожничал со мной после всего случившегося. Потакать мной он не решался. Он хотел семьи. Он её получил, а теперь старательно пытался удержать своё мнимое счастье. Он хотел той семьи, что у него самого не было никогда. И я была её главной составляющей частью. Без меня ничего бы не было, и он это понимал и не давил на меня.       А мне был нужен он. Я разучилась жить самостоятельно. Слишком рано повзрослев, а теперь почувствовав полное послабление, я больше не хотела брать вожжи правления в свои руки. Тем более, когда детей стало двое.       Всё, что мне оставалось, это смириться с положением дел. Я должна была отпустить рыжего и двигаться дальше. Но боль от его утраты незаживающей раной вечно ныла в моём сердце. — Ева, я люблю тебя.       Шахов взял мою замёрзшую ногу, что свело в воде, в свои руки и поцеловал прямо в ступню, на которой всё ещё был песок. Мой брезгливый начальник тёплыми губами прижимался к моей холодной коже, нисколько не брезгуя.       Злой Цербер стал ручным пёсиком.       Я смотрела на то, как он просто млел от того, что имел возможность дотронуться до моего тела, и довольно улыбалась. Самогон плескался в пустом желудке.      Непрожёванный кусок мяса я так и выплюнула в открытую форточку.       Вспомнила, как Оля говорила, что Шахов почти в её кармане, и чуть беззлобно не расхохоталась. Теперь он был в моих руках. Хотела ли я этого? Скорее да, чем нет. Лучше я буду иметь над ним хоть какую-то мнимую власть, чем как раньше. — Что мне ещё сделать, чтобы ты простила меня? Ева… Девочка моя…       Он, видя, что я абсолютно не сопротивляюсь его прикосновением, слегка обнаглел, поднимаясь выше, притягивая за голени меня к себе. Я упала спиной на мягкие кожаные сидения. Опьянение обволакивало меня, как маленькое мягонькое облачко, и мне было хорошо. Он обращался со мной теперь так, как Яр. Иногда были те же повадки, словечки — это злило меня. — Саш, ты такой мудак, просто грёбаный эгоист…       Я гладила его по чистой ровной без прыщей и высыпаний коже, пьяно улыбаясь ему своей кривой ухмылкой. Наблюдая, как он склоняется надо мной, всё сильнее приближая своё лицо, всё ближе и ближе. — Если хочешь, то можешь уйти, я больше не могу и не хочу держать тебя, — он внимательно смотрел на моё лицо, считывая мои эмоции, но я была слишком пьяна, чтобы серьёзно реагировать на это. — Заделал мне двоих детей и хочешь свалить? — хохотнула я. Мои руки с его лица переместились на его шею, притягивая его ближе.       Я чувствовала нарастающее желание. Последний, кто имел меня, был Макар, так что это давно пора было исправить. У нас с Сашей даже не было первой брачной ночи. Я не хотела, а он и не настаивал. — Можешь уйти, оставив их мне…       Он продолжал серьёзно смотреть на меня, даже когда наши лица были менее чем в десяти сантиметрах друг от друга. — Думаешь, что я похожа на твою мамашу? Что смогу бросить своих детей? — вспылила я, и, не давая ответить на свой вопрос, впилась в его раскрытые губы.       Я кусала его за нижнюю губу, оттягивая её и снова целуя. Он не морщился и не отстранялся. Лишь сел поудобнее, подтягивая меня на себя, как всегда удобно усаживая меня на своих коленях. Я даже, как будто бы, скучала по этому. — Нет. Я так не думаю! — наконец ответил он, когда я перестала терзать его губы. — Ты в тысячу раз лучше, поэтому я хочу, чтобы ты была со мной. Была моей.       Я пьяно улыбнулась, хватая его за уши и оттягивая их в разные стороны. — Плохой мальчик, — пожурила я его на его же манер, — как был эгоистом до мозга костей, так им и остался!       Шахов притянул меня к себе, я легла ему на плечо, обнимая крепко за талию. Я почти согрелась, и алкоголь в крови позволял мне забыться, отключиться от всех моих проблем. — Давай станем лучше вместе? — предложил мне мой змей, шипя мне в самое ухо и рисуя неведомые узоры на моей спине сквозь ткань своей футболки.— Я брошу кокс, ты завяжешь с алкоголем. Если хочешь, ты больше не будешь пересекаться с моей семьёй. Я знаю, как тебя триггерит, когда ты видишь рожу Макара. Я бы давно уже сделал что-нибудь с ним, не будь он моим братом и сыном таких влиятельных людей. Не хочу, чтобы тебе снова делали больно…       Я сильнее прижалась к нему, чувствуя, что он стал неотъемлемой частью меня самой. Мы так тесно переплелись во всех смыслах, что я не знала, где заканчивалась я сама и начинался он.       Оба раненые, сломленные. Гнилые насквозь, как протухшие яблоки, что снаружи ещё сохранили свой лоск, но внутри — полные гнили. Что мы могли дать нашим детям? Чему хорошему могли научить? Я понимала, что пора, действительно, что-то менять… А когда, если не сейчас, когда рядом был человек, такой же уязвимый, как и я, готовый пройти этот нелегкий путь вместе?       Я в последний раз вспомнила Яра. Его медовые глаза. Его беспрекословное подчинение любым моим капризам. Ярик плыл по течению так же, как и я. Я понимала, что вместе бы мы ничего не добились. Мы бы поползли с ним по дну, наслаждаясь нашей реальностью. Он никогда не тыкал меня носом в мои недостатки, а, наоборот, всегда сам подключался к моему злостному употреблению алкоголя. Пора было расстаться с бледной рыжей тенью умершего друга. Как бы сильно мне не было жаль его. Как отчаянно бы я не цеплялась за его «идеальный» образ, что прижился в моей голове. Пора было трезветь и принимать реальность такой, какая она есть, а не забываться в пьяной горячке, погружаясь в свои полу воспоминания, полу бредни. — Давай…       Я прижималась к крепкому телу Шахова, чувствуя его ровное сердцебиение и глядя на страшный шрам, на его шее, оставленный мною, каждый раз напоминающем мне о содеянном. Саша крепко прижимал меня к себе, продолжая гладить по спине.       В момент мы оба повзрослели. Безликие, израненные жизненными невзгодами подростки, прятавшиеся в зарослях соснового бора, исчезли. Вместо них остались осознанные люди, которые готовы были меняться и менять свою жизнь к лучшему…       Там, где умирает ненависть, рождается любовь…       — Строка из трека Вани Дмитриенко «Шёлк».

***

Послесловие

      Здесь не про здоровые отношения! Ева — жертва от начала и до самого конца. Хоть конец с налётом хэппи-энда, но это, на самом деле, не так. Она сломана и принимает свою реальность.       Не все главные герои должны расти. Реальность иногда такова, что человек либо остаётся на своём месте, либо становится ещё хуже, падает ещё ниже. Хоть она и попыталась сбросить с себя оковы, но реальность вернула её на своё место.       Мы не знаем того, что будет дальше. Может, он её будет бить, может, она его снова будет резать, но попытка стать лучше озвучена. Возможно, реально всё будет не так плохо, потому что Шахов пытается поменять вектор, в отличие от Евы, которая с разбега бежит на те же грабли. И так по кругу, касаемо всего: алкоголя, детей, отношений.       Шахов плохо раскрыт — знаю, так как повествование ведётся от первого лица и это реально трудно сделать… Ева сама не знает его до конца, а читатель вместе с ней остаётся в неведении.       Надеюсь, аналогию с библией хоть кто-то уловил. Ева и её змей искуситель. Её личный проводник в ад и в боль. К концу повествования Шахов частично напоминает ей этого самого змея, своим деформированным голосом.       Спасибо, что прочли историю до конца. 💜