Будешь мне красавицей женой

      Театр Варьете дышал предсмертными хрипами. Последние всполохи софитов, угасая, выхватывали из кромешной тьмы зала остова кресел – черные, обугленные скелеты, застывшие в немом крике. Воздух был густ и тяжел, как влажная сажа: въевшийся запах паленой пудры, электричества, железа и чего-то сладковато-гнилостного – то ли испорченного шампанского, то ли разбитых надежд. Бархатный занавес, изодранный в клочья неведомыми когтями, безвольно свисал, шевелясь лишь от сквозняков, бродящих по мертвому зданию. На сцене царил хаос, достойный финального акта трагедии: валялись оторванные бутафорские головы с застывшими гримасами ужаса, опрокинутые пальмы, похожие на поверженных гигантов, обломки зеркал, искрящиеся в тусклом свете, как осколки разбитой иллюзии. Повсюду – пепел. Он кружил в лучах умирающих прожекторов, оседал на все поверхности, хрустел под ногами. Пепел сожженных билетов, сгоревших нервов, обращенных в прах чудес.       На самом краю авансцены, спиной к черной бездне зрительного зала, стоял Воланд. Его высокий, подчеркнуто прямой силуэт казался вырезанным из самой ночи. Последний луч кроваво-красного аварийного света падал ему на плечи, окутывая плащ багровым ореолом. Он не двигался. Казалось, он не дышал. Он слушал. Слушал гулкую тишину, наступившую после какофонии сеанса, слушал последние отголоски истерического смеха, криков ужаса, лязга монет. Слушал, как этот театр, этот символ человеческого тщесладия и глупости, медленно остывает, превращаясь в склеп. На его лице не было ни торжества, ни пресыщения. Лишь холодная, отстраненная внимательность хищника, оценивающего результаты охоты. Его пальцы, длинные и бледные, слегка постукивали по бедру в такт несуществующей музыке.       В десяти шагах от него, в густой тени, отбрасываемой громадной бутафорской гильотиной (еще один мрачный памятник глупости Берлиоза), стоял Мастер. Он казался призраком, случайно задержавшимся среди этого бутафорского ада. Его фигура, облаченная в серый, бесформенный халат клиники Стравинского, была неестественно хрупкой, почти прозрачной. Лицо, обрамленное темными, неухоженными прядями волос, было мертвенно-бледным, с резкими тенями под впалыми глазами. Глаза… Они были пусты.       Не мертвыми – именно пустыми. Как окна заброшенного дома, в котором давно никто не живет. В них не читалось ни страха перед Воландом, ни удивления от происходящего вокруг, ни даже тоски по утраченному роману или Маргарите. Там была лишь бездонная, выжженная апатия. Его руки, тонкие и жилистые, с синеватыми прожилками под бледной кожей, судорожно сжимали холодное дерево гильотины, но это был не жест отчаяния или сопротивления. Скорее – инстинктивное цепляние за что-то твердое в мире, потерявшем всякую опору. Его взгляд был устремлен не на Воланда, не на хаос сцены. Он смотрел сквозь. Сквозь стены, сквозь время. Туда, где в его памяти догорали страницы рукописи, превращаясь в легкий серый пепел, уносимый ветром из подвала. Туда, где кричала Маргарита – ее голос, полный ярости и любви, был теперь лишь далеким эхом в пустоте его сознания. Лица Пилата, Иешуа, Берлиоза, Ивана Бездомного мелькали, как тени, не оставляя следа. Все было кончено. Все – сожжено, предано, утрачено. Осталась только эта леденящая пустота и невыносимая усталость, пронизывающая каждую клетку.       Тишину разрезал голос Воланда. Он не повышал тона, но его слова, низкие, размеренные, вибрирующие скрытой силой, заполнили все пространство, как гул большого колокола.       — Ну что ж… — Он медленно повернулся. Его движения были плавными, почти невесомыми, лишенными малейшей суеты. — Кажется, публика нас покинула. Остались лишь… декорации. Его взгляд, темный и непостижимо глубокий, скользнул по бутафорским головам, опрокинутым пальмам. — И мы.       Мастер не пошевелился. Его пустой взгляд даже не дрогнул, встретившись со взглядом Князя Тьмы. Он просто был. Присутствовал физически, как еще один предмет в этом театре абсурда.       Воланд сделал шаг вперед. Потом еще один. Его тень, удлиняясь в косом свете, накрыла Мастера, словно похоронный покров. Запах дорогого табака, холодного камня и чего-то древнего, пыльного смешался с запахом пепла и страха.       — Ты молчишь, — констатировал Воланд. Его голос звучал почти ласково, но в этой ласковости таилась ледяная сталь. — Как будто и вправду кончил свои дни в той клинике. Но нет… Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось щеки Мастера – холодное, дыхание склепа. — Ты дышишь. Твое сердце бьется – слабо, но бьется. Ты чувствуешь этот пепел на губах, эту боль в висках… Воланд сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — И ты слышишь меня. Очень хорошо слышишь.       Мастер оставался неподвижным статуей. Только его пальцы чуть сильнее впились в дерево гильотины, белея на костяшках.       — Так вот, слушай внимательно, мастер слова, ставший немым, — прошелестел Воланд. Он вновь приблизил губы к самому уху Мастера. Его шепот был едва слышен, но каждое слово вонзалось, как отточенная игла, прямо в мозг, минуя защиту сознания. — Эта жалкая пародия на мир… она тебе опостылела. Она сожгла тебя дотла. Здесь тебе нечего ждать. Нечего терять.       Тишина. Только где-то далеко капала вода, отсчитывая секунды.       — Поэтому… — Воланд отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Мастера, ловя малейшую реакцию в этих мертвых глазах. — Я увезу тебя с собой.       Ни тени реакции. Пустота оставалась непроницаемой.       — Далеко. Туда, где правила пишутся не глупцами и трусами. Где порядок – железный и вечный. Голос Воланда обрел металлический оттенок. — Там тебе найдется занятие. Почитаешь… Домострой. Он произнес это слово с легким, почти издевательским ударением. — Познакомишься с истинными основами бытия. Смирения. Повиновения.       Мастер медленно моргнул. Единственное движение за долгие минуты.       — И будешь для меня… Воланд сделал театральную паузу, его глаза, казалось, просвечивали Мастера насквозь, видя не человека, а пустую оболочку, готовую к наполнению. Он выпрямился во весь рост, и его голос, вдруг ставший громким и отчетливым, заполнил весь объем мертвого театра: — …ты красавицей женой.       Последние слова повисли в воздухе, звеня кощунственной тишиной. Где-то с грохотом упала оторвавшаяся деталь декорации, эхом прокатившись по пустому залу. И тогда случилось нечто. Что-то дрогнуло в каменной маске лица Мастера. Не эмоция – скорее, глубокий, внутренний сдвиг. Его губы, сухие и потрескавшиеся, чуть приоткрылись. Он вдохнул – резко, с присвистом, как человек, вынырнувший из-под воды.       Его взгляд, все еще пустой, все же сместился. Он не смотрел на Воланда. Он смотрел мимо него, в черную пустоту зала, но теперь в этой пустоте, казалось, он видел что-то свое. Абсолютный конец. Ничто. И это Ничто было бесконечно притягательнее любого что-то в этом мире.       Его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, хриплым, лишенным всякой интонации. Не шепотом, не криком. Просто констатацией факта, более неоспоримого, чем закон тяготения:       — Я согласен.       Три слова. Три маленьких слова. Формально – всего два. Но в гулкой тишине мёртвого театра они прозвучали как три удара погребального колокола. «Я» – последний хрип угасающего «я». «Согласен» – приговор, подписанный собственной рукой. И незримое третье – «Навеки» – вибрирующее в самой пустоте его голоса, втягивающее его в бездонную шахту Вечности. Три слова. И целая жизнь, сгоревшая в их горниле. Наступила тишина. Глубокая, звенящая, невероятная. Даже капающая вода замолчала. Свита Воланда, до этого момента остававшаяся невидимой в тенях кулис, замерла, пораженная.       Первым нарушил молчание Бегемот. Он выкатился из-за рухнувшей декорации облаков, весь в белой пудре, похожий на оживший сугроб с горящими угольками глаз.       — О-о-о-о-о! — его хриплый, истерический смех разорвал тишину, как клочья. Он закатывался, бился жирным телом об пол. — Слышали?! Слышали, почтенные?! Он согласился! Истинно согласился! Красавицей женой! Ха-ха-ха-ха!       Из тени отделился Коровьев. Его длинная, сутулая фигура в пенсне и потрепанном фраке казалась еще более гротескной в тусклом свете. Он потер свои костлявые руки с таким азартом, словно собирался пуститься в пляс.       — Акция неслыханная, господин! — прошипел он, сверкая стеклами пенсне. Голос его вибрировал от нездорового возбуждения. — Предложение – принято! Слово – дано! Теперь только исполнять! Позвольте приступить к приготовлениям! Сие требует тщательности, изящества… и скорости!       Азазелло появился молча, как всегда. Он не смеялся, не потирал рук. Его красноглазое лицо, изрытое оспой, оставалось каменным. Но его рука лежала на рукояти длинного ножа за поясом, и пальцы слегка постукивали по навершию. Молчаливый страж готов был к действию.       Гелла стояла чуть поодаль. Ее мертвенно-бледное лицо, обрамленное огненными волосами, было бесстрастным. Только в ее холодных, как лед зимнего озера, глазах мелькнуло что-то – не любопытство, не злорадство. Скорее… узнавание? Понимание той бездны, в которую только что шагнул этот человек?       А Воланд…       Воланд не смеялся. Не потирал рук. Он просто смотрел на Мастера. Его пронзительный взгляд, казалось, физически ощущался на коже – холодный, аналитический, всепроникающий... Уголки его губ дрогнули. Не в улыбке – в едва уловимом движении удовлетворения. Охотник, наконец заполучивший долгожданную, особо ценную добычу.       — Приготовления, дорогой Коровьев? — переспросил он, наконец отрывая взгляд от Мастера. Его голос был мягок, но в этой мягкости таилась стальная воля. — Нет. Ты ошибаешься.       Он медленно поднял руку, повелительным жестом останавливая готового ринуться в бой Бегемота и замершего в почтительном ожидании Коровьева. - Ты мыслишь как земной регистратор загса, ждущий печати в паспорте. Слово произнесено. Согласие дано. Договор скреплен кровью отчаяния и подписан свободной волей… или тем, что от нее осталось, - взгляд Воланда скользнул по бледному, безжизненному лицу Мастера.       - Разве ты не чувствуешь? Воздух уже сгустился. Путы сплетены. Он уже мой. Невеста у алтаря. Жених принял дар. Воланд указал пальцем в пустоту, где висели три произнесенных слова. Это не приготовления к чему-то грядущему.       Его голос вдруг обрел объем, заполняя все пространство театра, ударяясь о стены и возвращаясь многократным эхом.       — Это…       Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, напряженным вниманием своей свиты и абсолютной пустотой перед ним. Затем бросил слово, которое повисло в воздухе тяжелым, зловещим колоколом:       — …СВАДЬБА.       Слово прокатилось гулким эхом по пустым ложам, по темным коридорам, под сводами фойе. Оно звучало не как праздник, а как приговор. Как первый удар молота о наковальню, на которой предстояло выковать нечто новое, страшное и необратимое. Бегемот захрипел от восторга. Коровьев склонился в глубоком, театральном поклоне. Азазелло лишь сильнее сжал рукоять ножа. Гелла не шелохнулась.       А Мастер стоял среди этого внезапно ожившего кошмара, все так же прислонившись к гильотине. Его пустые глаза были устремлены в Никуда. Он уже дал согласие. Теперь ему оставалось только ждать, когда начнется его новая роль. Роль "красавицы жены" в самом аду. Пепел кружил вокруг него могильным снегом.