Будешь мне красавицей женой

      Тишина после слова «Свадьба» длилась лишь мгновение. Потом театр Варьете взорвался адской суетой.       — За дело, почтеннейшие! — завизжал Коровьев, щелкая костяшками пальцев так, что треск эхом отдался в пустом зале. — Невеста требует убранства и очищения! Гелла! Бегемот! К делу! Основательно!       Бегемот, все еще хрюкая от смеха, кубарем покатился к Мастеру. Его жирные лапы, перемазанные в белой пудре и копоти, впились в рукав серого больничного халата.       — Пойдем, сударыня! — прохрипел он, и в голосе звенела неприкрытая похабность. — В уборную! Скинем прах земной! К венцу – чистой, гладкой! Ха!       Мастер не сопротивлялся. Он позволил себя повести, ноги двигались автоматически, как у марионетки с перерезанными нитями. Пустота внутри была настолько всепоглощающей, что даже грубые прикосновения Бегемота казались чем-то происходящим не с ним. Азазелло молча шагал следом, его красные глаза сверлили спину Мастера, как раскаленные гвозди. Гелла парила чуть поодаль, босые ноги не оставляли следов на пыльном полу. В ее ледяном взгляде читалась готовность.       Воланд остался стоять на авансцене. Его присутствие ощущалось физически – тяжелое, давящее, как грозовая туча. Мастер чувствовал его взгляд на своей спине даже тогда, когда они скрылись за кулисами в узком, темном проходе, ведущем вглубь театральных недр.

***

      Воздух в гримерке вонял застарелым потом, пудрой и сладковатой тленью гниющих цветов на могиле. Тусклая лампочка под рваным красным абажуром лила кровавый свет на груду хлама: парики, похожие на снятые скальпы, картонные доспехи, сломанные веера. В треснутом зеркале Мастер видел свое отражение – серое лицо, впалые щеки, глаза-пустоты. Он стоял в больничном халате, тонкий, как тень.       — Прелестная наша! Голышом стоишь? Нескромно! Супруг не одобрит! — Бегемот внезапно рванул. Пуговицы халата отлетели, звякнув по полу. Холодный воздух ударил по коже. Мастер вздрогнул – не от холода, а от внезапной, оскорбительной наготы. Халат слетел. Он остался совсем голым. Кожа, мертвенно-бледная, обтягивала ключицы, острые углы лопаток, проступающие ребра. Синяки от смирительной рубашки, синеватые следы от уколов на руках и бедрах – все было видно в этом мерзком свете, как карта страданий. Холодный пот выступил мгновенно.       — Ого! — свистнул Бегемот, похабно оглядывая его с ног до головы. — Кости да кожа! И волосища везде... Негоже! Супруг любит гладкость! Чистоту! Гелла! Водицы! Основательно!       Гелла молча поставила на пол ведро. Вода в нем была мутной, серой от пепла, плавали окурки и клочья паутины. Бегемот схватил жесткую щетку на длинной ручке, скрипучую, с торчащей щетиной, как у половых тряпок.       — Развернись, красавица! — рявкнул он, ткнув щеткой в живот Мастера. Ледяная, грязная вода хлынула на кожу. — Ой, простите! Морозец-то как бодрит! То-то супруг обрадуется, как свежо будет! Ха!       Щетина впивалась в кожу, оставляя алые полосы на груди, спине, ногах. Мастер вздрогнул, стиснул зубы. Холод пронизывал до костей. Бегемот тер с усердием мясника, скобля пах, внутреннюю поверхность бедер, подмышки. Гелла стояла рядом, ее мертвенно-бледное лицо было бесстрастным. Только холодные глаза фиксировали каждый содрогающийся мускул, каждый след щетины.       — Особенно там, где волосики! — визжал Коровьев, впорхнув в дверь и наблюдая с наслаждением. Его длинная фигура в потрепанном фраке и пенсне казалась еще гротескнее. — Признак строптивости и земной скверны! Убрать! Всё! Азазелло, к делу! Начисто!       Азазелло шагнул вперед. В руке – тупая, зазубренная бритва. Без пены. Без воды. Он молча приказал взглядом. Бегемот грубо раздвинул ноги Мастера шире, прижал его к липкой от грязи стене. Гелла зафиксировала его руки за спиной с ледяной силой. Холод ее пальцев жёг.       Бритва коснулась кожи под мышкой. Резкая, рвущая боль – тупое лезвие сдирало волосы вместе с верхним слоем кожи. Мастер дернулся – Азазелло лишь сильнее прижал его к стене. Кровь смешивалась с грязной водой, стекая розовыми ручейками. Бритва двинулась вниз – по груди, животу. Каждое движение – пытка. Порез на ребре. Содранный сосок. Азазелло работал методично, без эмоций, как мясник, разделывающий тушу. Потом – пах, внутренняя поверхность бедер. Мастер застонал, пытаясь сжаться – Гелла и Бегемот держали его недвижимо. Боль была огненной, унизительной. Слезы выступили на глазах помимо воли. Убить! – мысль, острая и бессильная, пронзила пустоту. Воздух свистел в сжатом горле.       — Аккуратнее, Азазелло! — притворно вскрикнул Коровьев. — Невеста – не свиная туша! Хотя… — Он захихикал, рассматривая окровавленные, покрытые ссадинами бедра. — Сходство растет! Особенно после ваших трудов, Бегемот!       Бегемот фыркнул, ошпарив Мастера новой порцией ледяной жижи из ведра прямо на свежие раны. — Чистота – залог здоровья! И послушания! Теперь гладко, как у младенца! Супруг оценит!       Мастер стоял, дрожа всем телом. Кровь и грязная вода стекали по ногам, смешиваясь с пеплом на полу. Кожа пылала от щетки и бритвы, покрытая сетью царапин, ссадин, порезов. Он чувствовал каждую каплю холода, каждую каплю крови. Пустота треснула, заполнившись ледяным, всепоглощающим стыдом и жгучей болью.       — Теперь – облачаться! — возвестил Коровьев. — Траур по собственной воле! Гелла, наряд!       Гелла набросила на него тряпье. Верх – черное кружево, грязное, рваное по краям, жесткое и колючее, как проволока, впивающееся в свежие ссадины на груди и плечах. Низ – длинная, до полу, юбка из грубого, нестиранного холста, темно-серого, почти черного, пахнущая пылью, плесенью и формалином. Холодная, липкая влага ткани прилипла к мокрой коже.       — Нарядчик! — восхищенно вскричал Коровьев. — Изысканно! Бегемот, пояс! Без пояса – не наряд!       Бегемот зашуршал в углу, вытащив толстый пеньковый шнур, скрученный петлей – точь-в-точь удавку.       — Вот! Нашелся!       — Идеально! Азазелло, будь друг, подтяни невесте талию! Для изящества и смирения! Азазелло возник молча. Красные глаза сверлили спину Мастера. Лицо – каменная маска. Он схватил концы веревки, обмотал их поверх грубого холста юбки, чуть ниже ребер. Холодная жесткость волокон впилась в кожу. Потом – резкая, тупая боль. Азазелло тянул. Не рывком. Методично, с ледяной, нечеловеческой силой. Пальцы впились в веревку. Ребра Мастера скрипели под давлением. Воздух вырвался со стоном. Боль пронзила живот и спину, заставив согнуться.       — Туже! — скомандовал Коровьев с садистским сладострастием. — Надо, чтобы дух захватывало! Чтобы сердце замирало в предвкушении супружеской ласки! До отказа!       Азазелло рванул еще раз. Глухой хруст. Мастер вскрикнул – коротко, хрипло, как подстреленный зверь. В глазах потемнело. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Дыхание стало поверхностным, рваным. Каждый вдох – пытка. Пояс впивался в тело, как стальной обруч, сдавливая внутренности, ломая ребро. Падаль! – пронеслось в голове, прежде чем волна тошноты и новой, жгучей пустоты смыла ярость.       — Вот! Отлично! — Коровьев захлопал в ладоши. — Теперь – стать! Корсет! Осанка невесты! Азазелло, мерь!       Азазелло туго стянул сантиметровой лентой ребра Мастера, уже перетянутые поясом. Мастер закашлялся, не в силах вдохнуть, лицо синело.       — О-хо-хо! Талия – осиная! — Коровьев потирал руки. — Но для первого раза сойдет. Затягивай! Чтоб трещало!       Азазелло начал зашнуровывать корсет из грубой кожи, пахнущей потом и пылью. Не спеша. Каждый рывок шнура – удар ножом под ребра. Воздух перехватывало. Мастер видел в кривом зеркале, как синеет его лицо, как глаза становятся стеклянными от боли. Он попытался упереться руками в край стола, пытаясь хоть как-то сопротивляться сдавливанию – Азазелло молча, одной рукой, оторвал его руки, как прутики. Хватка парализовала запястья. Боль от корсета слилась с болью от пояса и свежих ран, стала белой, звонкой, заполнив все существо. В ушах зашумело. Не могу…       — Сильнее! — пел Коровьев. — Чтобы душа к пяткам уходила! Чтобы в глазах темнело от счастья предвкушения! Еще!       Последний рывок. Мастер услышал еще один приглушенный хруст. Невыносимая боль сковала грудь. Он открыл рот в беззвучном крике, обмяк. Его держали только руки Азазелло и Геллы. В глазах плясали черные точки. Он ловил ртом воздух, как рыба на берегу. Каждый глоток – нож в легкие. Кружево врезалось в шею, холст натирал бедра, корсет ломал ребра, пояс сдавливал живот. В зеркале смотрело нечто жалкое, перекошенное болью и позором – кровавое, ободранное существо в грязных кружевах, с синим лицом и дикими глазами. "Красавица жена".       — Прелестно! — Коровьев аплодировал. — Теперь – последний штрих! Бегемот, цветочек! Парик!       Бегемот вытащил из-под кучи париков увядшую розу из мятой гофрированной бумаги, пропитанную чем-то липким и розовым, похожим на запекшуюся кровь. С похабным хохотом он сунул ее Мастеру за вырез кружева, прямо на грудь, на ссадину. Жесткая проволока стебля впилась в кожу. Бумага скрипела.       — Чтобы пахло, как у настоящей! И… — Он вытащил жирный, грязный парик с всклокоченными локонами, пахнущий плесенью и чужим потом. — Причесочка! Супруг ценит ухоженность! Ха!       Парик нахлобучили на голову Мастера. Он сполз на лоб, закрывая один глаз. Коровьев подошел вплотную. Его дыхание, пахнущее гнилью и дешевым портвейном, обожгло щеку. В руках – тяжелый, кожаный фолиант без названия. На обложке – пульсирующий темным светом угловатый знак. Книга пахла промокшим железом и кровью.       — А теперь, прелестная, — прошептал он, открывая книгу с мерзким скрипом переплета, — усвой закон. Глава первая: «И жена да убоится мужа своего…» — Его грязный, острый ноготь скользнул по странице, потом по обнаженному, окровавленному плечу Мастера, оставляя глубокую красную царапину. Боль была унизительной, как пощечина. — «…и да повинуется ему во всем, яко господину своему и владыке… не токмо словом, но и телом, и духом, и всеми отверстиями своими…»       Ноготь впился глубже в свежую ссадину. Мастер дернулся. Пустота внутри дрогнула, заполняясь ледяным стыдом и вспышкой слепой ярости. Он повернул голову, плюнул Коровьеву прямо в глаз. Слюна смешалась с грязью на его лице.       Коровьев замер. Потом медленно вытер лицо рукавом фрака. На его губах расплылась широкая, довольная улыбка.       — Ага! Чувствует! — воскликнул он. — Жива душа! Просто дремала! Продолжим будить? — Он снова наклонился к книге, его шепот стал интимнее, проникновеннее: — «…и да служит ему на ложе супружеском усердно и безропотно…»       Азазелло сжал запястья Мастера, заставляя вскрикнуть от боли. Корсет и пояс сдавили грудную клетку и живот. Мастер задохнулся. Слова Коровьева впивались в сознание, как крючья: «…принимая волю его, яко благодать, и муку его, яко сладость…»       В дверном проеме, залитый кровавым светом, стоял Воланд. Он не вошел - курил. Дым струйками вился в красном свете. Его взгляд – холодный, тяжелый, как прикосновение льда – скользил по Мастеру. По обнаженной, окровавленной шее. По впалой, ободранной груди с бумажной розой. По перехваченной корсетом и поясом, искалеченной талии. По рукам, сжатым Азазелло. По лицу в кривом парике, искаженному болью и позором.       В этом взгляде не было насмешки. Не было гнева. Было лишь спокойное, окончательное обладание. Взгляд хозяина, оценивающего готовность новой, вычищенной, переформатированной вещи. Он говорил без слов: Ты мой. Совсем мой.       Коровьев, почуяв присутствие, умолк. Бегемот притих. Даже Гелла замерла. Мастер не мог оторвать глаз от Воланда. Этот взгляд парализовал сильнее боли, сильнее пояса и корсета. В нем была неотвратимость. Приговор. Согласие дано. Превращение началось. Красавица жена.       Резкий, чуждый запах табака смешался с вонью пота, крови, страха и формалина. Потом Воланд развернулся и растворился в темноте коридора так же бесшумно, как появился. Ощущение его взгляда осталось. Впилось в кожу. Въелось в кости. В сдавленные легкие. Коровьев выдохнул.       — Ну что ж, прелестная… — прошипел он, глядя на Мастера с торжествующей язвительностью. — Вижу, урок пошел впрок. Благоговение перед супругом растет! — Он хлопнул по зловещей книге. — Продолжим? Или… — он наклонился, его губы почти коснулись уха Мастера, шепот стал сладким и смертельным, — …ты уже готова к брачной ночи?       Мастер опустил голову. Он смотрел на пульсирующий знак на обложке книги. На свои бледные пальцы, вцепившиеся в холодную кожу корсета. Боль от пояса, корсета, ссадин, порезов, жжение кружева, липкость бумажной розы, глухая боль сломанных ребер… Все смешалось в обжигающий стыд и ярость. Но хуже всего было то, что осталось после взгляда Воланда. Чувство окончательной принадлежности. Вещи. Вычищенной, перетянутой, окровавленной. «Красавицы жены». И острый осколок в темноте пустоты: Запомнишь. Всё.       Он закрыл глаза. Пустота накатывала снова. Темная. Глубокая. С запахом крови и формалина.       — Я… слушаю… — прохрипел он, не поднимая глаз от пульсирующего знака. Коровьев рассмеялся.       — Вот и славно! Глава вторая: «О усердии в услужении и покорности до гроба… и далее!»       Монотонный, ядовитый шепот Коровьева снова поплыл под сводами крошечной гримерки, смешиваясь с хриплым дыханием Мастера и тихим поскуливанием Бегемота. Свадьба приближалась. Ад входил в свои права. Гладкая, окровавленная, затянутая в корсет невеста была готова.