Jesus Christ!

Ян

Гомон за столами всё усиливался с каждой опрокинутой кружкой пива. Разговоры перестали быть частными, и теперь все, кто хотел, обсуждали всё, что хотели и с кем хотели. Заблаговременно до этого пан Пётр покинул пирующих, благословив на дальнейшие возлияния. Разношёрстная компания во главе с горланящим скабрёзные шутки Птачеком расположилась за отдельным столом, и постепенно градус разговоров стал поистине угрожающим. Когда Януш с Кубенкой решили обсудить способы доставки в замок при помощи требушета, Ян перегнулся через стол, чуть не свалив пару тарелок с объедками, и полупустой кружкой пихнул Кубенку в плечо. — Корова грошей стоит, а ты из мамки задарма вылез! — Во! А я о чём говорю! — Янош кивает головой, салютуя рукой так, что пиво из кружки проливается ему на штаны. Кажется, он даже не замечает этого, зато замечает Кубенка, которому тоже достаётся. — Какой тебе, нахрен, требушет, пьяная ты скотина?! Ты ж до него даже на пузе не доползёшь! Все снова начинают ржать, но тут Индро начинает говорить, отвлекая всю компанию. Ян валится обратно на своё место и с широкой пьяной улыбкой разглядывает такого же пьяного друга. Тот вспоминает Тальмберг, и улыбка Птачека становится совсем уж мерзкой. Из всей этой истории, потерявшейся за очередной пошлой шуткой, его лично интересовал только один очень щепетильный момент, касающийся судьбы милой пани Стефании. — О, Индро, твой требушет выстрелил о-о-очень точно, — Птачек ржёт, обнимая друга за плечо и слегка потряхивая. За весёлыми разговорами проходит ещё около часа. Народу становится меньше, самые пьяные засыпают прямо за столами, приминая покрасневшими мордами обглоданные кости в мисках. За их столом остаются самые стойкие — Ян, который от выпитого пива постоянно икал, Индро, слава Богу, не натянувший на голову пустую корзину, Янош с Кубенкой, сидящие едва ли не в обнимку, и Богута, который с совершенно блаженным видом святого старца наблюдал за всеми. Кажется, что он и вовсе спал, прикрывая временами глаза и подпирая лицо рукой. — Не надо было оставлять его там! Он же наш! Мы ж с ним одной кровью помазаны, курва… — Кубенка едва не всхлипывает, утирая красный нос пропахшим кислым пивом рукавом. — Не по-христиански это! — Комар, друже… надо было забрати… на родной земле хоронити! — Вот именно! Скажи, Индро! Кубенка всплёскивает руками, обращаясь к другу через стол. На его уродливом лице, изрытом шрамами от какого-то поветрия, отражалась знакомая стальная уверенность, которая появлялась исключительно в моменты повышенного градуса в крови. — Много ль теперь сделать-то?.. Не разрывать же могилы все вокруг Рутхардова поместья, — отзывается меланхолично Богута, выпрямляясь, чтобы перекреститься. — Да хранит Господь его душу грешную и мою за компанию. — Ты как смеешь так говорить, священник?! — Бывший… — Хоронить на родной земле надобно! Надо будет, всю Богемию перероем! — Так он ж… поляк, — встревает Птачек, уже откровенно посмеиваясь над очень уж странными разговорами. — В Польшу потащишь? — Нашенский он! Нам его и хоронити! — Вот именно! Найти надо и похоронить по-человечески, а не как собаку! — Вы — безумцы, могилы разрывать-то грех большой, — лицо Богуты вытягивается, он даже выпрямляется, чтобы, видимо, выглядеть более солидно и устрашающе. — Я вам эти грехи отпускать потом не буду, не просите даже. — Так ты ж сам сказал, что священник ты бывший! Не за то ли, что грехи не те отпускал? — не унимался Кубенка, а Янош, сидящий рядом, только поддакивал и кивал головой. — За Комара любой грех на душу возьму, одним больше, одним меньше — всё равно черти драть будут, как портовую шлюху! Ян, подхваченный ажиотажем, и сам приосанился, поплывшим взглядом наблюдая за разворачивающейся картиной. Янош с Кубенкой в одно горло проклинали всех, кто мог иметь дело к совершенно несправедливой и скоропостижной кончине Комара, в особенности, одного конкретного француза. И, к ужасу Богуты, пьяные разговоры постепенно трансформировались в план по спасению бедного истлевающего тела Комара с неродной ему земли. Видимо, чтобы похоронить его в другой неродной земле, но поближе к соратникам, чтобы хоть их душа была спокойна. Они даже начали вставать со своих мест, движимые непреодолимой силой выпитого пива и тягой к подвигам и восстановлению справедливости, как Птачек предупредительно поднял руку. Оба замерли на месте, с недоверием глядя на панича. — Вы никуда… ик… не пойдёте, — запинающимся голосом проговорил Ян, тыкая пальцем в сторону венгра и Кубенки. — Никуда не пущу! Без моего арбалета! Он счастливый, я с него ещё ни разу не промахнулся! Кубенка присвистывает и, кажется, даже приосанивается — не каждый день досточтимые господа предлагают одолжить своё оружие, да к тому же ещё и счастливое. Птачек с трудом поднимается на ноги, придерживаясь за крепкое плечо Индро, и с короткими «сейчас-сейчас» шатающейся походкой уходит в сторону своих покоев. Уходит немало времени, прежде чем он возвращается и с особой гордостью кладёт свой арбалет на общий стол. — И только посмейте просрать! Поднимается одобрительный гомон, но в ответ на него Птачек только морщится, чувствуя, как голова быстро наливается раскалённым железом. Всё-таки выпитое пойло дало о себе знать. — Я на минуточку… Потирая онемевшими ладонями лицо, Ян не без труда поднялся по лестнице на крепостную стену, слыша пьяный гомон всё дальше и дальше, пока его и вовсе не перекрыл гул в собственных ушах. Остановившись, он уж хотел облокотиться на каменную кладку и отдышаться, но попал рукой аккурат в пустоту между двумя выступами. Сердце ухнуло вниз вслед за пошатнувшимся телом, и юноша едва не сиганул с крепостной стены, но что-то рывком вернуло его обратно. Всё случилось за секунду, и вот он уже чувствует перед собой чужую грудь, а на себе чужие руки, что крепко сжимали его плечо и край ярко-жёлтого гамбезона. — Индро? — Ян поднимает взгляд, не без глупой, слегка ошалелой от страха улыбки признавая своего спасителя. — Как ты тут?.. Он вдруг замолкает, запоздало понимая, что они так и стоят, почти вплотную прижимаясь друг к другу. Как будто бы по всем правилам уже следовало отпустить его руку и гамбезон, чтобы Ян мог нормально встать на ноги, но момент затягивается, а с ним и молчание. — Индро, я так люблю тебя, — вдруг продолжает Птачек, подхваченный каким-то воодушевляющим порывом от плескавшегося внутри алкоголя и ситуации, где его оруженосец вновь, похоже, спас ему жизнь. — Ты… ты мой лучший друг, Индро. Ты мне как брат! Курва, я так тебя люблю, ты бы знал!.. Спасаешь меня каждый раз, как… как девку… Дыхание заходится, когда Ян сам хватается пальцами за чужие плечи. Он пьян, напуган случайным неудавшимся падением, но почему-то так до безобразия счастлив, что не может сдержать широкой улыбки и смеха — такого привычно искреннего и беззаботного. Хмельной взгляд вдруг невольно сползает ниже, останавливаясь на губах Индро. Сердце в груди до боли сжимается, но тут же начинает бешено колотиться, заставляя кровь приливать к щекам и ушам. Благо, что в темноте это едва ли заметно. «А что, если?..»

Индро

Индро с условно одухотворённым лицом наблюдает за перепалкой за столом, находя всё происходящее весьма занятным. Он смеётся над перепившими Кубенкой и Яношем, отпуская самоконтроль и позволяя одной кружке с пивом сменять другую. В конце концов, навряд ли сегодня в Сухдол пожалуют враги и придётся взяться за меч. Потом, Птачек без зазрений совести набирался ещё быстрее Индро, но хотя бы пока прижимал свою вельможную задницу к лавке — а это избавляло от множества проблем. В лучшем случае — напьётся, отрубится прямо здесь же, и всё, что нужно будет, — это оттащить его наверх да кинуть на кровать, чтобы отсыпался. Но проблема была в другом… В том, что алкоголь развязывал паничу язык. И первая «птичка» его авторства пролетела прямо над головой Индро. Юноша даже потерялся, глядя на Яна с таким лицом, будто тот стоял в тёмном углу покоев пани Стефании, пока Индро, так сказать, примерял трофейную одежду. Непонятно было, откуда Ян узнал. Едва ли это была очень точная догадка?.. Индро, конечно, рассказывал Яну о том, как помогал Стефании с организацией свадьбы для её кузины, и что пани была «очень благодарна за помощь»… Но в подробности он его точно не посвящал! Конечно, трудно будет что-то доказать, если сама пани не признается Дивишу. Но едва ли это возможно — кто в своём уме решится навлечь на вельможное имя такой позор. Но благодаря длинному языку Яна могут пойти сплетни. И добраться, скажем, до ушей отца. Кобыла явно не погладит сына по голове — и без того пошатнувшего свою репутацию наличием бастарда. В общем, всё, на что решается Индржих, — это недвусмысленно пнуть Птачека под столом. Полная кружка пива размывает границы тревожности, и Индро вслушивается в спор, касающийся Комара. Этот поляк, конечно, попортил им нервов за время кампании, — чего только стоит его выступление на кухне Варшавского дворца, — но всё же его смерть была неожиданной, несправедливой и недостойной. Предательство Брабанта оказалось настоящим клинком в спину каждому из их банды, но расплатиться пришлось Комару. Индро был уверен, что они смогли бы с Мусой сделать что-нибудь. Хотя бы продлить его жизнь ещё ненадолго… Но поляк оказался упрямым до конца и даже умереть предпочёл на своих условиях. Слушая продолжающуюся перепалку, Индро потерялся взглядом на дне своей кружки. Он вспомнил о Шмуэле, к которому успел привязаться за такой короткий период времени… очевидно, пленённый мыслью о том, что в нём есть капелька от его отца, Мартина. Шмуэль оставил свой народ и присоединился к ним, готовый бороться за короля, которого никто и на троне-то видеть не хотел в силу его незрелости и распутного характера. А теперь его нет. Сара уже не обнимет своего сына, благородного и храброго мужчину. А всё потому, что он, Индро, не пошёл следом за братом. Хотя, кажется, что был просто обязан. Индро выныривает из своих тяжёлых алкогольных мыслей только когда Птачек, с силой приложив его по плечу, выбирается из-за стола, для верности попинав своего пажа и едва не перекувыркнувшись через эту же лавку. — Что?.. Куда… куда ты?.. — запоздало пытается хоть что-то выяснить Индро, но Птачек уже упорхнул. Индро морщится, пошатываясь на месте, и поворачивается к Богуте, выразительно приподнимая брови. — Ты не хуже меня знаешь, что это бесполезно, — многозначительно пожимает плечами Богута, сидящий напротив. — Просто отберёшь у него этот арбалет и отдашь, когда проспится. — Арбалет?.. — морщится Индро и снова смотрит туда, куда направился Ян, видимо, по пути напугавший какую-то из служанок, поскольку девушка с кувшином выбежала на лестницу в явном смущении. — Он так и штаны свои отдаст кому-нибудь. Один лук он проиграл мне в Ратае. Один подарил после возвращения из Малешова… — Ага. А свой арбалет дал мне во время последней осады, — кивнул Богута. — О, вот как раз вот этот, который он тащит, — указал кружкой на спускающегося по лестнице Яна. Индро вздохнул. На память пришёл диалог с Вовешом у пруда. К сожалению, старику не судьба была увидеть, каким стал его подопечный, пройдя через столько испытаний. Но в одном он был безоговорочно прав — у пана было доброе сердце. И что-то внутри Индро сжалось, отразившись на лице какой-то горечью. Будто пиво скисло. — Я пригляжу, — с пониманием говорит Богута, указывая взглядом на арбалет и пьяных приключенцев Кубенку и Яноша. — Да… хотя бы чтобы глаза на месте остались, — ощущая тяжесть хмельной головы, отвечает Индро, не сдерживая отрыжку. И пока он выбирается из-за стола, Ян уже успевает добраться до лестницы, ведущей на стену, а Богута — присвоить его почти полную кружку пива. Какое-то чутье вновь привело Индро именно в то место и в то время, когда он был нужен. Ловкость и реакция притуплены алкоголем, но в нужный момент где-то в груди что-то стреляет: видя, как Ян валится в промежуток между зубцами на стене, Индро кидается следом, чтобы схватить его за шкирку и вытащить любой ценой — пусть даже придётся свалиться туда вместо него. Это происходит так быстро, так естественно — Индро даже не задумывается, — только сердце разгоняется до сотни ударов за мгновение, рассеивая туманный алкоголь в голове. Дыхание густыми выдохами вырывается из лёгких, голова кружится. Индро сжимает в руках гамбезон пана: так надёжнее, так он уверен, что этот чудак не сотворит ещё что-нибудь безумное. По спине пробегают мурашки — как и всякий раз, когда Индро шёл на подмогу пану, — что в этот раз удача могла ему и не улыбнуться. Он мог не успеть… Индро всё ещё смотрит в глаза Яну, будто никак не может убедиться, что ему уже ничего не угрожает. И губы слегка дёргаются в лёгком подобии улыбки облегчения лишь когда Ян улыбается, а после принимается бормотать что-то, что заставляет Индржиха чувствовать себя неловко. — Ян, — отзывается Индро, наконец, перемещая ладонь с плеча пана на его шею, ближе к затылку, будто это поможет его словам быть убедительнее. Берёт паузу, внимательно вглядываясь в глаза друга, и будто бы читая всё, что было написано у того на сердце, отпечатано на обратной стороне души… И будто эта тишина будет говорить вместо него, громче любых слов. — Всё хорошо, ты не один. Я рядом. Я же обещал, — наконец, договаривает Индро то, что было в его немного спутанных мыслях. Будто бы он отвечал одновременно и на слова пана, и на то, что тот не озвучил. Большим пальцем той руки, что была на шее пана, Индржих почти случайно касается чужой скулы и проводит чёткую неспешную линию к подбородку. После чего рука возвращается на плечо Яна и крепко сжимает его. Индро поджимает губы в улыбке. — Идём-ка, приведём тебя в порядок, — Индро похлопывает по плечу панича и разворачивает обратно, в сторону лестницы, прочь со стены. Это чувство было странным. Когда пану нужна была помощь, Индро, — будь он даже мёртвым, кажется, — мобилизовывался и трезвел. Но адреналин постепенно растворялся в крови, и голова по ощущениям становилась похожа на сдутый бычий пузырь, который они пинали с друзьями в Скалице от нечего делать. Когда оба оказываются у основания лестницы, на глаза Индро попадается бадья, и он ухмыляется. Тут же стоят пустые вёдра и ковши, которыми крестьянки таскают воду. Индро зачерпывает ковшом воду и выплёскивает на Птачека, заставляя его благородную причёску мокрыми прядями накрыть глаза. Сам же, довольный своей работой, смеётся, зачерпывая ещё воды. — Мне кажется, нужно ещё, пан!