Jesus Christ!

Ян

Смеясь, Ян протягивает Индро руку, вдоволь насмотревшись на то, как тот барахтается в глубокой бадье. Наверное, максимум его помощи другу так и будет выражаться в том, что он будет подбирать его тело с земли и ставить на ноги — не совсем равноценный обмен, но пан и этому был рад. Ему хотелось бы отплатить Индро за спасение своей шкуры чем-то более весомым, и мысль о том, что он непременно подарит другу целое поместье, когда они — безусловно вместе — вернутся в Ратае, с завидным постоянством всплывала в его голове. Когда Индро встает на землю, Ян не без удовольствия оглядывает его с ног до головы. — Тебе бы привести себя в порядок, Индро! — передразнивает пан и снова смеется, кладя руку на чужое плечо и невольно сжимая пальцы. Когда рядом появляется Богута, лицо Птачека снова расцветает — этот престарелый священник оказался невероятно хорошим собеседником, и теперь Ян получал неимоверное удовольствие, когда оба вновь опрокинули по кружке — это означало, что вечер и ночь пройдут за обсуждением невероятных баек. — Эй, священник!.. — Бывший, — с усмешкой перебивает Богута, протягивая кружку Яну. В следующую секунду Индро уже стоит с кривой рожей, и на лице Птачека разрастается недобрая ухмылка. — Что, не привык хлестать спирт? Ян делает глоток из своей кружки и тоже морщится. Горло сдавливает от жара, который проливается до самого нутра, но пан уже успел слегка протрезветь, и вновь нахлынувшее ощущение невесомости и онемевших пальцев захватывает его целиком. Он раскидывает руки в разные стороны, слегка пошатываясь и направляя замутненный взгляд в звездное небо. Не хотелось думать ни о чем, — да и получалось, если честно, с трудом, — так что Ян в полной мере позволял себе развлекаться, где-то в глубине души осознавая, что праздная жизнь постепенно подходит к концу. Он слышит голос Индро и мгновенно переводит на него взгляд. Кажется, ему тоже нужно было уединиться ненадолго, и Ян проводит друга долгим и слегка разочарованным взглядом. Не хотелось думать, что Индржих его избегает, но все складывалось именно так, и под ребрами все снова неприятно сжалось. Почему, почему все так несправедливо, и даже в такой прекрасный вечер они все ходят вокруг да около, прилипая друг к другу только взглядами — короткими и опасливыми. Ян поджимает губы всего на секунду — неужели Индро все же передумал, отринув недавние события? Да, они негласно решили не обсуждать произошедшее — ни тогда, ни после, но гадкая недосказанность и незавершенность висела над головой, словно меч, норовя сорваться в любую секунду и раздавить под собой. Злость толкает его вперед, и Ян уже заносит ногу, чтобы сделать шаг следом за Индро, но Богута, все еще стоящий рядом, окликает пана, отвлекая его от размышлений и планов. — Пан Птачек, вас требуют обратно за стол — подданные совсем распоясались, — он как-то странно посмеивается, и Яну кажется, что выражение лица священника становится тяжелым, хоть он и продолжает снисходительно улыбаться. Когда оба возвращаются к пирующим, Птачек не без удивления замечает, что в живых осталось еще меньше, чем было всего пару минут назад. Спальные места организовывали уже и под столами, и храп нескольких особо не досточтимых господ разносился по всему двору. За их столом из «выживших» остаются всего двое — Ян да Богута, на что первый медленно тянет брови на лоб, с трудом перешагивая через лавку, чтобы сесть. — А… где все? Неужто Кубенка тоже сиганул со стены? — Блаженные взяли коней и поехали искать труп Комара… — И ты их отпустил?! — А я кто им? Им сам Бог не судья, куда уж мне! — И не взяли меня… — разочарованно промямлил Ян, опуская нос в кружку со спиртом и даже тихо шмыгая носом. — Богута, вот ты скажи мне… Я, что, такой никчемный? — Что вы, пан, о вас сегодня только и разговоров! — Не-е-ет, я не об этом! Ты понял меня, старый черт! Богута вздыхает, прекрасно понимая, о чем речь, и долго рассматривает отполированный локтями узор дерева под своими глазами. Сложно было формулировать мысли, и причиной тому был совсем не алкоголь — наоборот, от него слова складывались в песню, иногда даже на неродном языке. Сложно было быть откровенным с человеком, чей статус был выше твоего, пускай вы и стояли бок о бок на крепостной стене, с ног до головы покрытые кровью общего врага. Что мог сказать молодому пану старый пропойца-священник? — Вас ждут великие подвиги, — наконец произносит Богута, и Ян смотрит на него с недовольством и недоверием, но старик только вздыхает. — Уверен, что ваша невеста будет хороша собой — благо, что уже достаточно богата — подарит вам здорового и крепкого сына, а что еще надо в жизни? — Еще ты мне будешь говорить об этом! — Ян раздраженно взмахивает руками, и кружка со спиртом летит на землю, не выдерживая столкновения с чужим локтем. — Какая невеста?! Я на днях снова чуть не погиб, а теперь должен думать о том, в какой позе ее оттрахать, чтобы она понесла наследника?! Его голос взвинчивается, и неподалеку кто-то недовольно ворчит, прося быть потише. Кажется, время уже было настолько позднее, что сдавались даже самые крепкие. — Как я, по-твоему, буду любить человека, которого мне подсунули без моего согласия? — Послушай меня, юноша, — отвечает Богута, наклоняясь и понижая голос. — Тебе совсем не обязательно ее любить. У вас, у шляхтичей, так заведено, и поперек законов не попрешь. Это сделка — ничего более, так относись к ней соответствующе. Глядишь, слюбится, и проживете в мире и согласии до самой старости. — Я так не думаю… — Ян хмурится все сильнее и сильнее, опуская плечи и подпирая в одно мгновение отяжелевшую голову руками. Разговор стихает, и Богута, делая еще глоток чистейшего, как слеза младенца, спирта, принимается разглядывать молодого пана. Терзания юноши были ему понятны, но было еще кое-что, что безусловно беспокоило его душу. Он ставит кружку на стол и, тяжело вздыхая, пару раз осеняет себя крестным знамением. — Побереги Господь ваши души, — добавляет он тихо, но Ян слышит его голос и поднимает на него удивленный взгляд. — Как бы мне хотелось, чтобы это было неправдой, но, черт меня раздери, нельзя так друг на друга глазеть! — Богута… — Молчи, щенок, — он буквально шепотом цедит сквозь зубы, чтобы услышать его мог только Ян. — Я думал, я на нем обознался, пока тебя сегодня не увидел, — он кивает в сторону двора, где совсем недавно они с Индро обливали друг друга водой. — Гнева Божьего не боитесь, так хоть людей устыдились бы. Тьфу ты. Он в сердцах машет рукой, и Ян замечает, как на лице старика полярно меняются эмоции. Он злится, негодует, но все эти эмоции не затмевают одну единственную — Богута переживал за них, переживал от чистого сердца, и потому сейчас так гневался, раскрываясь перед паном в своих подозрениях и тут же оставляя его полностью обезоруженным. Он был прав — совершенно бесстыдно и возмутительно было двоим юношам проводить так много времени вместе. — Не доводите до греха, — продолжает он спустя недолгую паузу и поднимается с места, прихватывая еще не осушенную до конца кружку. — Опять вас спасать у меня уже сил не хватит. Богута устало качает головой и, что-то еще тихо бормоча себе под нос, уходит, лишь слегка путаясь в ногах. В голове Яна, как и вокруг него, остается пустота. Но она давит, словно кто-то пытался раздуть его, как раскаленное стекло. Ватные ноги не слушаются, но он заставляет себя подняться следом. От приятного чувства опьяняющей вседозволенности не остается и следа — только стыдливый зуд где-то на шее прямо под волосами. Он вынуждает вжать голову в плечи, будто так Ян смог бы скрыться от неминуемых последствий своего собственного выбора. Выбора, в который он завлек еще одного человека, которому продолжал упорно портить жизнь. На шатающихся ногах он все же добирается до своих покоев, закрывается на замок изнутри и прямо по пути к кровати начинает стягивать с себя вещи. Только когда босые ноги наступают во что-то мокрое, он останавливается и берет пару секунд, чтобы оглядеться. У горящего камина, прямо на полу лежал Индро и, судя по медленному и шумному дыханию, он уже давно и крепко спал. Ян морщится, не понимая, что он здесь делает, и почему его вещи стянуты только наполовину, но разбираться не хочется — алкоголь добирается до его век, наливая их железом. Только в последнюю минуту он решает не раздеваться полностью и лечь прямо в одежде, а единственное покрывало кое-как набрасывает на Индро, прикрывая его полуголый зад — к утру дрова в камине догорят, и спать на полу просто так станет не очень-то приятно. — Может, когда-нибудь я тоже смогу тебя спасти, и ты меня заметишь, — Ян уже едва узнает свой хмельной голос, пару секунд разглядывая спящего друга. Сознание медленно ускользает, и пан укладывается на своей кровати, утыкаясь носом в стену и сворачиваясь калачиком, чтобы не замерзнуть самому.

Индро

Индро снится залитый солнцем луг к северу от Скалицы. Разбросанные по пригоркам крестьянские домишки, сползающиеся к воде, то тут, то там шевелящиеся облачка-овцы, изредка издающие недовольное «бе-е-е». Солнце припекает больше обычного, и Индро, вальяжно улегшийся в траве, чтобы избежать очередной работы в кузнице, снимает свой красный бегуин, чтобы прикрыть им глаза и немного подремать, пока желудок не примется протестовать и требовать ужина. Но внезапные шаги где-то рядом заставляют его приподняться на локтях и высунуть голову над верхушками колосьев. Увиденное пробирает Индржиха до костей, обдавая таким ледяным холодом, будто он окунулся в студеную воду: едва переставляя ноги, к нему идет Ян, одной рукой придерживая расплывающуюся алым рану на золотом гамбезоне, другую он протягивает в направлении друга. Он что-то говорит, Индро видит, как движутся его губы, но не может различить ни слова. Он будто снова в оцепенении — не может даже моргнуть, не может двинуться. Звуков становится всё больше — отчетливо, будто бы над самым ухом, раздается конское ржание и глухой стук копыт о пыльную землю. Следом и лязг мечей не заставляет себя ждать. Но Индро не может повернуться, чтобы установить, откуда идут эти звуки. Он только смотрит на то, как Ян, бессильный идти дальше, падает на колени в густую траву, и голова его заваливается на бок. Ветер сдувает светло-русые пряди на глаза пана, частично скрывая прикрытые веки. В голове начинает пульсировать — Индро до сих пор не сделал ни одного вдоха. Только сейчас он замечает, что трава вокруг него усеяна телами, примявшими траву то здесь, то там. Он узнает в лицах окровавленных тел друзей, которые, он был уверен, живы и здоровы. Вдруг Ян, дернувшись, поднимает голову и, с усилием держа веки приоткрытыми, глядит на Индро с осуждением, с разочарованием: — Почему ты не помог мне, Индро? Ты же обещал… Почему… почему ты не пришел на помощь?.. — из последних сил говорит Птачек, наконец, полностью теряя жизненные силы и падая на бок в траву, скрываясь из виду. — Нет!.. Нет… нет… — на резком вдохе дергается Индро, вырываясь из ошметков сна. Он откидывает от себя одеяло, с трудом пытается сгруппироваться, путается в одежде. Рукой неосознанно хлопает себя по ноге, пытаясь нащупать меч в ножнах, но кроме собственного оголенного бедра ничего не находит. Он тяжело дышит, обводя взглядом помещение, надеясь, что глаза быстро привыкнут к темноте. В камине тлеют угли, говоря о том, что последний раз в него подбрасывали поленья очень давно. Сквозь окно неуверенно пробиваются последние лунные дорожки, готовые вот-вот смениться тлеющим на горизонте солнцем. Голову ломит, во рту — пустыня… Индро проводит ладонями по лицу, так и сидя на полу. Кажется, к кошмарам стоило начать привыкать, но всякий раз они ножом по сердцу режут Индро. Собственное подсознание подкидывает ему худшие варианты развития событий, заставляя страдать каждый раз все больше и больше. Будто бы ему не хватало кошмаров наяву. Нет, его сознание было безнадежно и безвозвратно извращено и изранено войной и гибелью родных, отчего боязнь потерять тех, кто ему был дорог и был ещё жив, становилась параноидальной, навязчивой. И он ничего не мог с этим поделать — эта паника завладевала им постепенно, но уверенно. Такими темпами он просто перестанет спать, лишь бы не видеть в кошмарах, как в очередной раз умирает тот, кто так нуждается в его помощи. И Ян идеально подходит на эту роль. Индро сидит на полу до тех пор, пока дыхание не выровняется, а реальность окончательно не вступит в свои права. Одежда на нем высохла, как ни странно — видимо, он пролежал у камина достаточно. Потянувшись к дровнице, Индро берет пару поленьев и бросает в камин, для верности пошевелив угли одним из поленьев. Древесина хорошо просохла, и камину ничего не стоит разгореться вновь спустя какое-то время. И точно в подтверждение его мыслей в глубине камина вспыхивает первый неуверенный язычок пламени, облизывая предложенное лакомство. Подтягивая шоссы, Индро, наконец, поднимается, скидывая с себя котарди и оставаясь с голым торсом. Вразвалочку он подходит к кувшину для умывания рядом с небольшой кадушкой и делает с пятак крупных глотков. Вода течет по груди, принося с собой какое-то успокоение и прохладу (несмотря на то, что в комнате в этот час уже было достаточно прохладно). Следом Индро наливает немного воды в ладони и умывает лицо, даже проводит по волосам, ощущая едва ли не блаженство от живительной прохлады на коже. Он тянется к тряпице, что всегда висела рядом с кадушкой, чтобы утереть лицо, но с удивлением обнаруживает вместо неё алый шапперон Птачека, расшитый золотыми нитями. Несколько мгновений требуется мозгу Индро, чтобы прикинуть варианты, при которых шапперон Яна мог оказаться в его комнате. Самым очевидным казался вариант, что комната не такая уж и его. Так и держа шапперон в руках, Индро поворачивается, обводя комнату уже привыкшим к полутьме взглядом. Занявшийся огонек в камине помогает отчетливо увидеть кровать, на которой лежал никто иной, как хозяин шапперона. А на полу, аккурат на пути к камину, где давеча лежал Индро, валялись его же и Яна ботинки. Где-то минута требуется Индро на осознание. Видимо, вчера он по ошибке вломился не в ту комнату, да так там и остался, не добравшись даже до кровати. Зато до кровати добрался Птачек. Как только он не заметил тело, лежащее на полу?.. Или? Взгляд падает на отрез ткани, служивший обычно покрывалом на панской кровати. Но лежал он рядом с камином — аккурат там, где обнаружил себя Индро. «Может быть, я стащил его, когда ворочался?..» — пробегает в голове у Индро, но идея отметается за несостоятельностью — слишком уж далеко было до кровати. Индро тихо вдыхает. Наклонясь, он подбирает покрывало и осторожно приближается к постели, будто все ещё не уверенный в том, что Ян действительно там. Картинки из ещё свежего на сердце кошмара проносятся в голове. Ян любил повторять, что Индро все время спасает его из разных передряг, но, по правде, это было не совсем так… Индро хорошо помнил собственное бессилие в Тросках — в толпе у помоста, где, уместившись ногами на крохотном пеньке, стоял будущий правитель Ратае в пеньковом ошейнике. Индро смотрел во все глаза и не верил, что его жизнь вот-вот оборвется, а он, удерживаемый стражниками, так больше ничего не сможет сделать. Как и в Скалице — мог только бессильно смотреть, как умирает последний веривший в него человек. Чуда не произойдет. Никто не придет на помощь. Никто не послушает выбившегося из сил кричать Индржиха. И палач выбьет пень из-под ног Яна, лишая жизни. Ладони сжимают покрывало, и Индро подходит ближе. Стараясь не помешать чужому сну, Индржих аккуратно накрывает пана, очевидно продрогшего в прохладе остывающей каменной крепости. Юноша смотрит в его безмятежное лицо, пытаясь угадать, понимает ли Ян, что однажды Индро может не сдержать свое обещание. Просто потому что удача перестанет ему улыбаться. И его собственное бессилие победит. Поддавшись желанию сохранить эту иллюзию безопасности, Индро ложится на край кровати, подкладывая согнутую в локте руку под голову, а другой убирая чужие волосы со лба, чтобы они не тревожили и не мешали чужому сну. А после аккуратно кладет раскрытую ладонь на чужую спину, ощущая острый край лопатки под золотистым гамбезоном. Они должны были всего лишь доставить письмо в Троски. Всего лишь совершить короткое, беззаботное путешествие туда и обратно. Покидая Ратае в свите пана в качестве советника и телохранителя, Индро даже не предполагал, насколько трудной окажется его работа. Понимал ли это Ян, так нежно и трепетно веривший в то, что Индро будет рядом, что бы ни случилось? Индро был уверен, что нет… И ему было стыдно перед паном за то, что он так трусил где-то глубоко в душе. Что хотел стараться лучше, быть более внимательным и предугадывать всё наперед. Но раз за разом только проигрывал. Нужен ли был Птачеку вообще такой человек, на глазах которого убили родителей, а он ничего не смог сделать, кроме как стоять и смотреть? Смешанная гамма эмоций из тоски, отчаяния и разочарования в себе исказила лицо Индржиха, пока он неотрывно продолжал смотреть в лицо спящего пана, наполовину скрывшегося в подушке, из которой то тут, то там торчали куриные перья. Это длится достаточно долго. Индро теряется в своих мыслях, при этом так и продолжая буравить спящего пана взглядом. В комнате становится теплее от похрустывающих поленьев, и светлее от медленно принимающегося всходить солнца. Горячая ладонь Индро так и остается лежать на чужой лопатке. Когда Ян открывает глаза, сонно фокусируясь на внезапном компаньоне в своей кровати, Индро все так же задумчиво и угрюмо молчит, слегка сведя брови к переносице, но теперь уже глядя другу в глаза. — Что, если ты был прав тогда, в Тросковицах, — едва слышно вдруг говорит Индро, не меняя выражения лица, — и тебя преследуют все эти беды из-за того, что я рядом. Я стараюсь изо всех сил, но не всегда могу все исправить. В замке тебя бы точно повесили, если бы по какой-то великой случайности не появился фон Бергов. Я пытался, но ничего так и не смог сделать. Мне до сих пор иногда кажется, что ты так и стоишь там, в петле. А я только и могу, что смотреть, как палач вот-вот выбьет из-под тебя последнюю опору.