Jesus Christ!

Ян

— Просыпайтесь, ваша светлость! Скулу будто обжигает огонь, и Ян с трудом разлепляет глаза. Голова трещит и раскалывается от жуткой боли в затылке и где-то под глазом, и чужой, совершенно незнакомый ему голос звучит так далеко, что странно было видеть мутный силуэт его обладателя прямо перед собой. Нога незнакомца резко поднимается, и в одно мгновение боль пронзает ещё и ребра, да настолько сильно, что спирает дыхание. — Хватит! Иди наружу и сторожи вход. Ян слышит ещё один голос, но теперь его губы трогает презрительная усмешка — этого мужчину он знал, и внезапно появившиеся силы заставили пана сесть. Всё его тело ныло то тут, то там, сознание плавало где-то на грани, но кипящая внутри ненависть затмевала собой всё остальное. Из последних сил подняв голову, Птачек посмотрел на своего похитителя, что, словно обезумевшая шавка, ходил вокруг избитого пана. — Зря ты это сделал… — хрипя, произнёс Ян, сплёвывая на землю скопившуюся во рту кровь. — Считай, подписал себе приговор… — Заткнись! Иначе я насажу твою голову на сук и привезу обратно в Ратае! — Ну, конечно, — Ян даже едва смеётся, от резкой боли тут же хватаясь за побитые ребра. — Ты бы тогда не устраивал это представление на площади… Ещё один меткий удар приходится прямо в живот. Кажется, что кровь выплёвывается уже не только из разбитой губы, но Ян всё равно продолжает трястись от смеха — истеричного, болезненного, совершенно неуместного. Его ладонь хаотично скользит по ноге, но там, где она уже давно должна была нащупать меч, была лишь изодранная ткань гамбезона. — Не трудись, твой меч я давно выкинул в канаву, — грязная подошва сапога упирается в плечо Яна и давит сверху, вжимая спину во что-то ужасно жёсткое и шершавое. Птачек морщится, но всё равно пытается оглядеться — вокруг почти полная темнота, руки скользят по чему-то холодному и влажному, а воздух стоит настолько затхлый, что сомнений не остаётся — Эрик притащил его в какую-то пещеру, намереваясь, по всей видимости, похоронить здесь же. Вспышка в голове в одно мгновение приводит Яна в чувства. Может, меч он и выкинул, вот только где-то под гамбезоном в живот упирается рукоять его охотничьего кинжала, который он всегда носил с собой. Собрав внутри себя всю силу, что осталась, Птачек, выхватывая кинжал из ножен, бросается вперёд, будто обезумевший, намереваясь всадить остриё хоть куда-нибудь, но Эрик оказывается банально сильнее и проворнее, мгновенно встречая Яна ещё одним ударом в живот, но уже не ботинком, а навершием своего меча. Кинжал падает на землю, а за ним следом и Птачек, но кипящая ярость не даёт ему просто так сдаться. Попытка сделать подсечку, но враг остаётся непреклонен, лишь слегка отшатываясь и ругаясь. Уверенная рука хватает Яна за шею в попытке завалить на землю, но юноша всё никак не унимается, брыкаясь так отчаянно, что уже всё равно на летящие удары то в лицо, то в бок. В какой-то момент их обоюдная ярость требует большего, но Ян так и не находит свой кинжал, зато его находит Эрик, которому хватает лишь одного уверенного, хоть и неудачного выпада — Птачек вскрикивает от резкой боли, пронзившей его бедро. Лезвие наточенного кинжала разрезает шоссы и кожу, словно масло, обжигая адским пламенем и вынуждая сдаться окончательно. Ему уже взаправду думается, что Индро он не дождётся. Или его не дождётся сам Эрик, сопящий так яростно, что казалось, месть кузнецу постепенно уступает место ненависти к самому Птачеку. — Курва… — тяжело вздыхая, Эрик отвешивает Яну ещё один удар в челюсть, усмиряя его норов и вновь возвышаясь над распластавшимся паном. — Надеюсь, твой ненаглядный Индржих поторопится, иначе я спущу с тебя шкуру раньше, чем он это увидит… а так не хотелось бы… Эрик сплёвывает прямо под носом у Яна, но тому уже всё равно, потому что сил не остаётся вовсе. Он то и дело проваливается в небытие, но что-то всё время дёргает его обратно, пока ему не кажется, что где-то на периферии появляется до боли знакомая фигура. Сил поднять голову нет, но ему и не нужно делать это самому — Эрик за волосы тянет Яна с земли, демонстрируя Индро всё его окровавленное и избитое лицо. Сквозь кровавую пелену Ян видит друга и не может понять, насколько реально то, что подбрасывает ему бесноватое сознание. Хочется верить всем сердцем, что Индро действительно здесь, что он пришёл его спасти в очередной раз, будто ничто и никто не мог разделить их, развести по разные стороны. Хоть сама смерть или пресловутая невеста. Хоть сам Господь Бог, который, казалось, отвернулся от них окончательно. Он слышит голос Эрика, и ему кажется, что тот несёт откровенную чушь, что придумать такое может только совершенно обезумевший человек… Вот только образ Индро вторит тому, во что сознание так отказывается верить. Кольчуга с глухим звоном падает на землю, а меч в руке кузнеца уже направлен совсем не на того человека. Ещё один всплеск паники, и Ян, собирая последнюю волю в один импульс, ногой толкает табурет со свечами, погружая всё вокруг себя во мрак. Ему кажется, что, если он не сделает хоть что-то, то Индро перед его глазами навсегда исчезнет… Его отбрасывает в сторону, будто порывом сильного ветра, и дальше Ян совсем теряется, не понимая, что происходит. Он держится из последних сил, пока чьи-то крепкие руки не подхватывают его с земли. Снова голоса, снова суматоха, но теперь голоса обещают спасение, помощь. А Ян всё бормочет без устали себе под нос одну-единственную фразу… — Он здесь, господин… Ранен, но жив. — Нужны носилки. На коне мы его не довезём! — А это кто такой? — Брось, он уж помер… Глянь, что с лицом. — Курва мать… Это он голыми руками?.. Разговоры всё продолжаются, и в тусклом свете факелов Ян всё же находит друга. Сердце сжимается, когда глаза выцепляют рукоять его собственного кинжала, торчащего из живота, но взгляд Индро всё ещё такой пронзительный, будто бы кристально ясный… Его хватает лишь на секунду, после чего Яна едва ли не волоком тащат наружу, где уже собралось несколько обеспокоенных стражников.

***

Сидя на своей кровати, Ян с трудом пытался сообразить, что произошло. Голова всё ещё раскалывалась, половину его тела покрывали повязки, а две служанки семенили вокруг него так, будто Птачек только что воскрес. Что, в сущности, так и было. — Сколько… сколько времени я проспал? — ему приходится прочистить горло, но голос всё равно сухой и хриплый, словно он наглотался песка. — Почти что три дня, господин, — осторожно отвечает одна из служанок, что уже намеревалась обработать вонючим травяным раствором рану на его скуле. Ян едва ли не подрывается, сбрасывая с себя всю тяжесть долгого беспробудства и напрочь забывая о своих увечьях, пугая своим поведением ещё совсем юную девушку. — Индро! Что с ним?! — Жив ваш рыцарь, пан Ян, — вмешивается уже вторая служанка — преклонных лет женщина с наполовину седыми волосами. — В себя не приходит, но дышит, молодчик… Держится изо всех сил. — Мне нужно к нему… — Простите, господин, но лекарь велел никого не пускать. Небезопасно, говорит, ветер гонять в присутствии больного. Ян кулаком ударяет о край кровати, стискивая зубы с такой силой, что в пору было их сломать вовсе. Он бы и рад поверить на слово, но ему жизненно необходимо было увидеть Индро своими глазами. Увидеть, что из его живота больше не торчит, будто надгробный крест, его кинжал, услышать его дыхание, пусть и совсем слабое… — Прикажете подать вам ужин? Лекарь велел накормить вас сразу же, как только проснётесь, — молодая служанка с беспокойством оглядела бледное лицо Яна. — Я… мне нужно к пану Ганушу… Нужно узнать, что произошло и… и что с пани Житкой… — С ней всё в порядке! — служанка сразу же воодушевилась, думая, наверно, что преподносит Птачеку радостную новость. — Она так переживала все последние дни… Всё время узнавала, как вы и ваш оруженосец! — Болтаешь много, Радка, — окликнула её вторая служанка, поднося Яну чистую рубаху. — Помоги-ка лучше пану одеться! Уже затемно Ян, хромая и не без помощи слуги, доходит до зала, где обычно восседал пан Гануш. Помимо него в зале сидели пан Бочек, Житка — бледная, словно призрак, Бернард и ещё один мужчина, чью спину Ян сразу не признал. Как только он ступил через порог, все разом поднялись со своих мест, удивлённо и одновременно облегчённо глядя на Птачека. — Курва! Ян! — громко возвестил Гануш, взмахивая руками. — Скажи мне, юноша, что это и правда ты! Иначе я поседею ещё сильнее! — И я рад вас видеть, дядя. Гануш широкими шагами обходит стол и своими массивными ладонями хлопает по плечам племянника, улыбаясь как-то уж слишком радостно. Ян и сам не сдерживает улыбки — всё же, он и правда чуть не погиб едва ли не у порога своего же дома, и видеть знакомые лица, что, по всей видимости, переживали за его судьбу, было приятно. — Не знаю, чем отблагодарить вас и вашего рыцаря за спасение моей нерадивой племянницы, — начал было оправдываться пан Бочек, но Гануш тут же отмахнулся, морща нос так, будто запахло тухлым. — Да уж! История должна быть невероятная, пан Ян! Заслышав странно знакомый голос, Птачек всё же посмотрел в сторону мужчины, чья спина до этого показалась ему незнакомой. Теперь же он стоял лицом к пану и улыбался так зазывно и широко, что Ян и сам не удержался и сделал шаг навстречу. — Лихтенштейн! Что ты здесь делаешь? — Птичка напела, что ты опять в беде, вот и решил сам проверить. — Надо было видеть, как он в лохмотьях по-королевски вышагивал по коридорам, пугая слуг! — разрывается смехом Гануш, и вся компания постепенно возвращается на места. Ян садится рядом с Иоанном, и на какое-то время все погружаются в вино, еду и разговоры. И, хоть все и улыбались, радуясь возвращению пана Яна из небытия, но всё же атмосфера оставалась такой тяжёлой, что сложно было не заметить. А пани Житка и вовсе почти ничего не ела, только молча продолжая глядеть в свою тарелку. — Мне нужно отлучиться, — всё ещё охрипшим голосом говорит Ян, когда в желудке перестаёт свербеть от голода. — Не смей шататься у покоев своего оруженосца, Ян. Ты знаешь нашего лекаря, он всё сделает, как надо! Нечего тебе смуту наводить. Ян только кивает, поднимаясь со стула. Рука Иоанна, решившего помочь, оказывается очень кстати, и пану кажется, что он замечает в его взгляде какой-то странный отблеск. Казалось бы, этот молодой человек всегда был крайне подозрительным и скрытным по роду своей шпионской деятельности, но сейчас он будто что-то хотел сказать Птачеку, но не мог из-за людей вокруг. Но Лихтенштейн так и остаётся с панами, когда Птачек покидает зал. Ему стоит некоторых усилий и угроз выпросить у стражи отвести его к покоям, где содержался Индро. Стражник, понимая, что наказание он получит в любом случае, просто от одного из панов, решает помочь Яну, памятуя, видимо, о своём таком же тягостном прошлом. — Стой у дверей и никого не впускай, — бросает Птачек и, тихо отворяя дверь, тут же закрывает её за собой изнутри. В комнате было тепло — видимо, камин топили без перерыва — и стоял плотный запах трав. Бледное лицо Индро Ян заметил сразу — оно лишь слегка отличалось оттенком от льняных простыней, которыми он был укрыт. Всё внутри сжалось с такой силой, что юноша вновь схватился за бок. Дышать было сложно, больно, а в горле всё копился ужасно колючий ком из сожалений и страха. Он осторожно подходит ближе, боясь обнаружить то, о чём не хотел даже думать, но грудь Индро слабо, но всё же вздымалась, отбирая у Яна его самый большой страх. Опустившись на колени перед его койкой, Птачек с болью на сердце оглядел друга, осторожно находя под простынёй его холодную, словно лёд, руку. — Не смей умирать, Индро, — тихо шепчет Ян, будто боясь, что его могут услышать. — Тебе ещё у алтаря перед Богом клясться… — пальцы сжимаются сильнее, но осторожно, словно боясь навредить ещё больше, и юноша медленно склоняется над чужим лицом. — И мне тоже…

Житка

На мельнице зажигают огни. Отсюда, с небольшого деревянного балкона, это хорошо видно. Обняв себя руками, чтобы было не так холодно, Житка из Кунштата глядит в стремительно сгущающуюся темноту. Где-то там, далеко, навсегда остался дом. Её покои с холстами и вышивками, книгами и спрятанными на дне сундука мужскими одеждами. Дядя сказал не брать много, чтобы добраться быстрее. Сказал, что если она пожелает, он пошлёт за её вещами позже. Но, стоя сейчас едва ли не в самой высокой точке Ратае, она понимала — не хочет. Та Житка, что была в Кунштате, больше не существует. Ей предстоит собрать себя новую для новой жизни, так не похожей на её свободную прошлую. Резко, даже нервно, Житка размыкает тёплый круг объятий и смахивает со скулы вырвавшуюся слезу, затем снова пряча ладони подмышками. Она обещала себе не реветь. Обещала, что никто не увидит больше её слёз — уж тем более этот напыщенный пан, которого было так легко ненавидеть из Кунштата. Но стоило им с дядей прибыть в Ратае, как всё начало переворачиваться с ног на голову. Оказалось, что пан Птачек тоже не слишком уж рад её обществу — в первую встречу девушке показалось, что даже его оруженосец куда более приветливый, нежели славившийся на всю округу своей любвеобильностью пан. Но дыма без огня не бывает, и Житка не спешила покупаться на первое впечатление. Йозеф тоже не помогал ей справиться. Кажется, он нервничал ещё больше, чем она: как будто это ему придётся раздвигать ноги перед чужим человеком. И она могла бы его понять, но вместо этого только вымещала на нём свою злобу, горечь и тоску по дому… А потом они разругались совсем. Житка и поверить не могла, что их давнишние разговоры о том, чтобы сбежать вместе, все планы и желания вдруг обернулись прахом. Она была готова уйти ночью после первой встречи с будущим мужем. Была готова по наитию, но чувствовала, что глубоко, очень глубоко в душе начинает сомневаться. Йозеф был старше её, и, видимо, в этом было всё дело. Потому что тем утром он вдруг дал заднюю. Житка не выдержала, бросив что-то очень обидное и резкое в его адрес, и сбежала, ничего не сказав. Решив проверить себя, она сперва хотела выдвинуться на площадь, чтобы в случае чего оправдаться желанием посетить ярмарку, а уже после — в бега… Но жизнь дала ей такую оплеуху, о которой она даже представить не могла. Девушка сжала кулаки, чувствуя, как дрожит — но не от холода. Шрам на шее ещё не скоро сойдёт, смелости выйти из замка она тоже наберётся не скоро… И придёт ли в себя её верный рыцарь Йозеф, тоже было непонятно. Когда сегодня, ближе к вечеру, в замок вернулись стражники, отправившиеся за паном Яном, она практически была готова к тому, что снова станет свободна. Но, сама того не ожидая, обрадовалась, увидев Птачека живым. Она никогда не видела столько крови… Кровь была повсюду, вся одежда, лицо, руки Яна были покрыты ею. Но когда она увидела юношу, что ещё вчера утром рассказывал милые истории про суп из туфелек, её вырвало. В том, что Индржих погиб, она практически не сомневалась. «Дядя, что же это…» — дрожащим шёпотом тогда спросила она, наблюдая из-за его плеча за происходящим. «Ты в долгу перед ними, Житка. Молись всю ночь, и весь завтрашний день, и послезавтрашний — чтобы они оба выжили. Особенно пан Ян. Ты поняла?» «Да, дядя». И дядя бы удивился, с каким усердием она выполняла его наказ, за всю ночь так и не сомкнув глаз. И из головы не выходили страшные образы лежащего на земле Йозефа с клинком в боку, а еще уверенные слова Яна, без раздумий решившего обменять свою жизнь на её. Ещё пару дней назад она бы ни за что не поверила, что он на это способен… Но теперь… Ненавидеть его как будто бы становилось стыдно. Но наутро никто из троих не пришёл в себя. Время, свободное от молитвы, Житка проводила у постели Йозефа, тревожно вглядываясь в его плотно сжатые веки. Она сжимала его руку и совсем неразборчиво что-то шептала. Обещала признать, что он был прав во всём, если только он очнётся. Вот и сегодня, проведя целый день у кровати своего рыцаря, она с трудом согласилась с увещеваниями своей служанки и немного поела. Наружу, в город, она всё ещё боялась выходить, но тут неожиданно дельный совет дал пан Радциг, готовящийся к отбытию из Ратае. «Поднимитесь наверх, — предложил он. — Вы будете одновременно и в замке, и вне его. К тому же оттуда открывается отличный вид. Разве что вам там может быть прохладно — сильный ветер». Радциг оказался прав, и его отбытие из Ратае она наблюдала как раз оттуда. Этот пан был, кажется, одним из самых загадочных из тех, с кем Житке довелось познакомиться, но единственное, чего она не могла понять — это того, как он мог так легко покидать замок, зная, что произошло с его сыном. «Он сильный мальчик, Житка, — ответил Радциг, когда она напрямую задала ему этот вопрос. — Он выберется, я в этом уверен. А от меня здесь не будет никакого толку — за ним есть, кому присмотреть». — Пани? — вдруг кто-то окликнул её, и Житка обернулась. В дверях стояла её верная служанка, которая трусила сделать шаг вперёд, поскольку до ужаса боялась высоты. — Пора, идём! Житка кивнула и поспешила следом за Ленкой. Долго размышляя, она, наконец, поняла, что хочет навестить пана Птачека. Но не хотела просить разрешения на это у дяди или пана Гануша. Она не поблагодарила его, и это съедало её изнутри. В конце концов, он мог погибнуть из-за неё, а они ведь даже толком ни разу нормально не поговорили. Она подрядила Ленку поговорить с местными служанками, которым было дозволено менять повязки и наносить мазь, чтобы они позволили пойти вместо них. Но никто не должен был знать. Житка едва не передумала на подходе к панским покоям, но Ленка схватила её за руку и крепко сжала. — Ну же, давай, иди! Иди, пока стражник не вернулся, я покараулю. Щёки сами собой залились краской от смущения, но Житка взяла себя в руки, в буквальном смысле сдавливая одну ладонь другой, и аккуратно подошла ближе к панской кровати. Лицо Яна казалось безмятежным, будто он всего-то забылся крепким сном. Поборов смущение и в равной доле любопытство, она обвела взглядом его обнажённый перебинтованный торс. — Пан Ян, вы навряд ли меня слышите, но… Я пришла поблагодарить вас. Я обязана вам своей жизнью… И хоть в какой-то степени она и так уже принадлежит вашей воле, я… Я не ожидала этого. Надеюсь, вы придёте в себя скоро. Она развернулась, чтобы спешно уйти, но задержалась практически у двери. Она вспомнила, как Индржих вцепился в локоть Яна в тот решающий момент. Вспомнила взгляды, которыми они обменялись… — Я присмотрю за вашим другом, — наконец, добавляет она и вылетает за дверь, точно ошпаренная. Все следующие несколько дней до тех пор, пока Птачек не пришёл в себя, Житка тайком по вечерам навещала и Яна, и Индро, пока служанки меняли им повязки. Она просила Ленку собирать на лугах рядом с Ратае полевые травы, делала из них крошечные букетики и оставляла у изголовья. Их и заметить было трудно — а если бы кто и спросил, служанки бы с готовностью сослались на лекаря. Ленка подружилась и со стражниками, и со служанками в замке, и те обещали не выдавать пани, говоря всем, что она просто очень интересовалась состоянием рыцарей. Все были в ужасе от того, что произошло, и в том, что все выжили, видели поистине длань Господню. Когда Ленка прибежала с новостью о том, что пан Ян пришёл в себя, Житка была, как и всегда, рядом с Йозефом. От услышанного почему-то всё внутри у неё дрогнуло. Будто теперь он сможет обвинить её во всём, что произошло. Какой-то крамольный страх сковывает её по рукам и ногам, но она берёт себя в руки. Долго выбирает платье, раздражённо откидывая в сторону недостойные варианты. Ругается с Ленкой из-за недостаточно опрятно уложенных кудрей в причёске, и из-за того, что та не оставляет попытки впихнуть в неё хоть какую-то еду. Распинывает по комнате книжки и пустые корзины, пока слуга, наконец, не просит её явиться к ужину в общий зал. Всё внутри опадает, когда в зал входит Ян, и Житка становится бледной, спешно утыкаясь взглядом в свою тарелку. Она не хочет выдать себя, тщательно прячась за стеной безразличия и способности «подобающе себя держать» в присутствии мужчин. Но внимание её рассеяно, и она даже не запоминает фамилии молодого человека, который только прибыл в замок. Она поднимается с места много позже ушедшего Яна. Сославшись на усталость и поблагодарив за ужин, пани выскальзывает в коридор, где её поджидает Ленка. — Пан Ян битый час угрожал Ваклаву, чтобы тот впустил его в покои своего пажа, — шёпотом делится Ленка. — А я сегодня как раз его такими пирогами угощала, он не сможет мне отказать, вот увидишь! — Я не пойду! — фыркает Житка шёпотом, — не пойду и всё. — Вот ещё. Если от чувства вины ты так и будешь есть себя изнутри — скоро точно исчезнешь! Силком потащу, да ещё и дяде твоему скажу. Житка гневно посмотрела на Ленку. — К тому же мы уже пришли, — указывает подбородком на дверь служанка. — Дай мне минутку, а потом заходи. Ленка включает всё своё очарование, и, вот, уже через обещанную минуту, дверь в покои Индро никто не охраняет. Житка аккуратно открывает дверь, проскальзывая в щель тоньше тонкого, но та всё равно предательски скрипит. Житка видит Яна, стоящего на коленях рядом с кроватью Индржиха, и у неё в груди всё сжимается, что трудно становится дышать. От волнения она не замечает, что веки Индржиха тревожно дёргаются, будто он пытается их открыть, а рука, которую под простынёй нашёл пан Ян, на пару секунд сжимает вложенную в неё ладонь. — Он очень тревожно спит, — не зная, с чего начать, говорит Житка. — Как будто даже сейчас его мучают кошмары, — спохватившись, она добавляет, — так сказали служанки, что меняют повязки. Она сглатывает, избегая взгляда Яна. Ей требуется буквально секунда, чтобы собраться. Она делает шаг вглубь комнаты в направлении пана, поднимая на него твёрдый, уверенный взгляд, но щедро сдобренный горечью. — Пан Ян, я здесь, чтобы поблагодарить вас. Вы спасли мою жизнь. Я этого не забуду, — она сжимает кулаки, пряча одну ладонь в другой. — Кажется, мы друг другу не очень приятны, и эта… свадьба никому из нас не нужна. Но я уважаю моего дядю, он вырастил меня, был вместо отца. И сделаю так, как он сказал, — Житка лукавит, но Птачеку вовсе не обязательно знать, что ещё три дня назад она хотела наплевать на всех на свете и сбежать с Йозефом за линию горизонта. Может быть, именно тогда она неожиданно повзрослела… — Не буду юлить и скажу прямо: я много слышала о том, что вы за человек. Но после того, что произошло… Я думаю, что могу быть с вами откровенна. Мне всё равно, с кем вы будете проводить свой досуг… до тех пор, пока это не касается меня. Так или иначе, думаю, что скандалы и сплетни вам не нужны, — она чувствует себя уверенней. Мысли, так долго блуждавшие в её голове, удивительно стройно оборачиваются в слова. — Йозеф он… Он очень переживает. Прошу вас не наказывать его за его пылкий нрав. Он хороший человек и очень добр ко мне. Нас… многое связывает. Я хотела бы, чтобы он и моя служанка остались при мне, после того как… — она чуть хмурится, — мы поженимся.