Jesus Christ!

Ян

— От таких историй вино в моём кубке рискует скиснуть, пан Ян… Поморщив нос и поглядев на дно того самого кубка, Иоанн всё же опрокинул его содержимое в себя и под конец выразительно поморщился. Ян же, совершенно разбитый и потерянный, опустил голову на стол, сложив под неё обе руки, и бесцельно глядел куда-то в стену. Вдвоём с Птачеком они уже который вечер опустошали винный погреб его дяди, то часами сидя молча, то обмениваясь тяжёлыми мыслями. В основном все они так или иначе касались произошедшего. Яну даже показалось, что Лихтенштейн уж как-то подозрительно сильно принимает всё близко к сердцу, но не стал ничего выспрашивать. Индро, тем временем, так и не очнулся. Лекарь уверял Птачека, что делает всё возможное, и Яну приходилось верить в его слова, хватаясь за них, как за последнюю надежду. Зная теперь, где держат его друга, пан частенько нарушал приказ и заглядывал в его покои, а по ночам и вовсе проводил у постели Индро по несколько часов, неотрывно глядя на бледное лицо и даже разговаривая о чём-то отрешённом. От таких «бесед» ему становилось чуточку легче, но стоило наступить новому дню, как тревога всё больше разъедала изнутри, изрядно сдобренная усталостью и недосыпом. И Ян не нашёл лучшего способа заглушить свою боль, кроме как обосноваться в собственной таверне. Пан Лихтенштейн присоединился к нему не сразу. Поначалу он тенью передвигался по обоим замкам Ратае, а после с позволения Гануша остался в Пиркштайне, мотивировав свой выбор желанием помочь старому другу поскорее поправиться. На деле же его как будто больше интересовало состояние Птачека, ведь как только Ян пропал в таверне, Иоанн поселился в ней же. — Могу я дать вам непрошеный совет, мой друг? — продолжил он после небольшой паузы, на что Ян только кивнул головой, даже не поднимая её с рук. — Заранее прошу меня простить за прямолинейность. Индро — сильный парень и хорошо держится, но… вам нужно быть готовым к худшему. Внутри Яна всё леденеет. Он резко приподнимает голову и бросает в сторону пана затравленный, но такой отчаянный взгляд, что было ясно — если разговор продолжит идти в том же русле, Птачек непременно начнёт спорить. Вот только Иоанн был крайне проницателен и готов к подобному исходу, потому поставил опустевший кубок на стол и как-то странно улыбнулся. — Я ведь тоже потерял очень близкого мне человека. И, как и вы, пан, измучил себя неизвестностью. — И… кто это был? — Когда-нибудь я обязательно поведаю вам эту историю полностью, пан Ян, — Лихтенштейн вновь улыбается, но уже с грустью, вертя в руке кубок. — Дело в том, что я долгое время не знал, что с этим человеком, но все свои переживания был вынужден хранить в себе. А когда всё же узнал, то оставалось только почтительно скорбеть, как и всем. И я был бы очень рад, окажись рядом кто-то, кому я мог бы доверять. Тогда принять боль утраты было бы гораздо легче. Оба замолкают, и Ян от внезапного укола в сердце поджимает губы. Что-то очень странное было в том, что он услышал. Жуткое, безысходное, но странное. Он даже выпрямляется полностью, стряхивая с себя толстый слой горя, и едва заметно прищуривается. — Мне кажется, это будет предательством, если я… ну… — Ян даже не заканчивает фразу, боясь произносить вслух страшные слова. — О, нет, я не прошу вас терять надежды! Просто… она очень коварна, особенно если полагаться на неё всецело. — Я так не смогу, — уставшим, но уверенным голосом отвечает Ян, разливая из кувшина ещё вина обоим. — Я столь многим ему обязан, что не могу сейчас терять надежду… Он мой лучший друг и… Птачек прерывается, чтобы сделать глоток, и не замечает, как взгляд Лихтенштейна смягчается, будто он услышал именно то, чего хотел, хоть в чём-то и был с ним не согласен. — Да уж, пан Ян, за ваше упрямство непременно стоит выпить! — пан, салютуя своим кубком, опустошает его в пару глотков, будто то было не вино вовсе, а чистейшая роса. — Вы тоже очень дороги этому юноше. Как сейчас помню, с каким рвением он говорил о вашем спасении из плена. — А что… он говорил? — Важны не слова, а пылкость его речей и намерения. В тот момент мне даже стало немного завидно, что у вас такой преданный паж. Жар от услышанного мгновенно поднялся по спине до самых ушей. Одно дело было лежать в объятиях Индро, и совсем другое — слышать от других о том, что говорил кузнец за его спиной. И как же опасно было сейчас выспрашивать ещё что-то, хотя так хотелось. Оба снова замолкают, погружаясь в свои мысли, пока Иоанну вновь не наскучивает глядеть по сторонам. — Я обратил внимание, что вы не очень-то поладили с вашей будущей невестой. — Она считает меня собирателем всех окрестных юбок и разгильдяем, так что не смею её переубеждать, — Ян лишь пожимает плечами, отмечая, что стал многим спокойнее реагировать на разговоры о Житке. — А так ли она не права? Слава о ваших любовных похождениях будоражит сердца и умы! — Очень лестно это слышать, но у меня тоже есть стандарты. Лихтенштейн, застигнутый врасплох подобным ответом, пару секунд хлопает глазами, а после взрывается громким смехом. Кажется, он даже украдкой стирает проступившие слёзы, пока сам Ян с подозрением косится на друга. — Узнаю пана Яна! За этой юбкой охотится вся Богемия и Моравия, а он нос воротит! — Иоанн всё продолжал смеяться, попутно отмахиваясь и мотая головой в качестве извинений за неуместное веселье. — Бедная девица, ей, наверно, обидно, что её внешности и богатств вдруг стало недостаточно. — Зато их достаточно для пана Гануша, — пробубнил Ян куда-то себе в кубок, почему-то смущаясь того, как в действительности они с Житкой выглядели со стороны. — Давайте всё же оставим эту невинную душу вам, пан Ян. И, наверное, стоит составить ей компанию, раз уж юная пани со всех сторон оказалась в немилости. Ещё несколько дней проходят без изменений. Индро всё так же лежал ничком, пан Лихтенштейн сполна занялся развлечением пани Житки, а Ян всё бродил между замком и таверной, словно призрак, отказывался есть и только напивался вином. Пан Гануш даже отправил лекаря к нему, подозревая у племянника горячку, но лекарь лишь пожал плечами — пан Ян был здоров, как бык, несмотря на остатки своих повреждений, и всё, что с ним было не так — это душевные терзания. Птачека даже намеревались отправить к священнику, но тот согласился исповедаться только Богуте, за что получил громогласный выговор от Гануша — где это было видано, чтобы исповедовались отлучённому от церкви? Только до Богуты всё же дошли вести о состоянии Яна, и тот сам провёл с юношей очень внятный диалог, настойчиво посоветовав натянуть улыбку пошире и хотя бы для приличия показаться с будущей женой на людях. И каково было его удивление, когда в один день Ян и правда пригласил пани на недолгую прогулку. Он даже сам собрал для неё небольшой букет, и её удивлённое и растерянное лицо изрядно позабавило Птачека. — Ваш оруженосец… слышала, что он всё ещё не в себе? — Вы ведь тоже бываете в его покоях и видели всё сами, так к чему вопросы? Житка едва хмурится, в очередной раз поражённая излишней проницательностью пана, и осторожно теребит маленькие лепестки цветов в своём букете. Ей казалось, что всё селище только на них и смотрит, пока они под конвоем пары стражников неторопливо прохаживались в окрестностях замка, как будто не сговариваясь избегая пути к рынку. — Я виновата перед вами и вашим пажом, так что считаю, что мой долг — помогать всем, чем смогу, — с плохо скрываемой обидой обратилась пани, едва поджимая губы. Казалось, что пан Ян всё ещё винит во всём происходящем её, да так сильно, что готов бросать колкие фразочки при каждом удобном случае. — И я благодарен вам за это, пани, — внезапно хмыкнул Ян, пиная по пути камни, что попадались под ноги. — И за цветы, что вы оставляете — это очень мило с вашей стороны. Житка, в очередной раз застигнутая врасплох, резко отворачивает голову и хмурит брови. Такая резкая смена поведения её явно не прельщала. Их недолгая прогулка заканчивается у покоев Индро, где в это время должен был быть лекарь. И когда Ян видит его смурное лицо, то в мгновение покрывается холодным потом. — У него жар, да такой сильный, что вся кровать мокрая. — Ты же сказал, что всё под контролем! — Да, но… — Но?! Пан Гануш платит тебе не за то, чтобы ты с глупым лицом глядел на больного и писал в своих записках, что ему становится хуже! — Господин, прошу меня простить! Я делаю всё, что могу! Ян, взвинченный до предела, уже хочет открыть рот и бросить в лекаря ещё порцией обвинений, но вовремя себя одергивает, припоминая предостережения Богуты по поводу излишнего внимания к Индро. — Делай дальше… Борясь с желанием вломиться к Индро, Ян спешно уходит, сломленный, кажется, пуще прежнего. В голову снова ворохом наваливаются тяжёлые мысли, которые Птачек пытался разогнать, чем только мог. Вино его уже не спасало, а вот вино с долгими изматывающими тренировками делали своё дело. Сотник даже устал в какой-то момент пытаться направить пыл Яна в нужное русло, и так и оставил его одного на стрельбище. Так прошёл ещё целый день, пока измученный мышечными болями, вспотевший и озлобленный пан вдруг не бросил свой лук на землю и не сорвался с места. — Идиот! Какой же я идиот! — причитал он себе под нос, пока, расталкивая по пути всех попадавшихся слуг, не добежал до покоев, где поселился пан Лихтенштейн. — Иоанн! Мне нужно к тебе! — …конечно, пан Ян, входи, дверь открыта. Распахнув дверь, Птачек, задыхаясь, прошёл внутрь, заставив друга округлить глаза. Кажется, раньше он никогда не видел благородных шляхтичей в таком виде — в одних шоссах и перчатках для стрельбы. — Господь Всемилостивый, что случилось? — Муса… Ты ведь знаешь, где он? Он ведь оправился от ранения в живот! И может помочь Индро! Лихтенштейн, облегчённо вздыхая, указывает на недописанное письмо, что лежало перед ним, и по-доброму улыбается. — Признаться, мы с вами изрядно пропили весь свой ум, пан Ян, потому что и мне самому эта идея пришла только с помощью вашей прелестной пани. — Что?.. — Сегодня на прогулке я рассказывал ей о Мусе и его странствиях, — задумчиво произнёс Иоанн, кончиком пера поглаживая щеку. — И пани Житка задала самый напрашивающийся вопрос — а почему этот Муса всё ещё не здесь? Так вот, я как раз дописывал ему письмо и хотел отправить за вами, чтобы поделиться новостью. — Где он, Иоанн? — В трёх днях пути отсюда. Если Бог смилостивится, Индро его дождётся.

Муса

От долгой дороги у Мусы сильно разболелась спина — старая рана. Как назло, целебная календула, которой его щедро одарил ещё Индржих после их с паном путешествия, закончилась, как он её ни берег. Потому письмо Иоанна очень обрадовало Мусу. Своим фактом, но не содержанием. За недолгое знакомство с Индро Муса понял, что он отличный парень, честный и очень искренний. Может быть, побитый жизнью побольше остальных, но уж точно не заслуживающий смерти в столь юном возрасте. Хоть смерть от рук заклятого врага во время исполнения своих прямых обязанностей наверняка и была почетной для рыцаря, вроде Индржиха, Муса был уверен, что у него ещё много свершений впереди. Лошадь пришлось гнать во весь опор. Повозка, подаренная Мусе паном Писецким, скрипела, и пару раз за время путешествия потеряла колесо. Благо, к таким неурядицам Муса давно привык, да и вовсе был счастлив снова обзавестись каким-никаким скарбом. Тяжеловато было везти с собой свою передвижную алхимическую лабораторию и все полезные книжки при помощи только одной лошади. В Ратае он прибыл за полночь, но замок как будто ожидал его прибытия. Во всяком случае, на эту мысль его натолкнул пан Птачек, который, как будто вместе со стражниками, стерёг нижние ворота Пиркштайна. Муса был рад, что всё сложилось удачно, и он прибыл в замок тогда, когда все уже спали: меньше людей будут испуганно шарахаться от него или пялиться. Сердечно поздоровавшись с паном, Муса отметил бледность юноши, но говорить ничего не стал, прекрасно понимая причину. Умыв лицо и испив прекрасного вина, Муса сразу направился к Индро. — Хм-м-м… — свел брови Муса, разглядывая раны и покрытое испариной исхудавшее лицо Индржиха. За его спиной, ожидая вердикта, толклись Птачек, Лихтенштейн и лекарь, что лечил Индржиха. Лихтенштейн прихватил с собой ещё и бокал вина, будто всё происходящее его интересовало исключительно как стороннего наблюдателя. — Я согласен с вашим лечением, — наконец заключил Муса. — Я бы добавил кое-что незначительное, но проблема не в этом. Для таких сильных снадобий и такого сильного юноши… слишком незначительный результат. Если не сказать — отсутствующий. Будто бы его вовсе ничем не лечат. В комнате повисла тишина. Муса поднялся и повернулся к остальным. — Как вы даёте ему снадобья? Как меняете повязки, наносите мазь? — Три раза в день, — пожал плечами лекарь, нервно теребя рукав. — Всё, как положено, по дозировкам. — Ты сам это делаешь? — прищурился Муса, глядя на лекаря внимательно, лишь пропустив беглый взгляд на Птачека. — Д-да… То есть нет, нет. Этим занимается Мирка. Но снадобья и мази я готовлю сам. — Хм… — Муса завёл руки за спину и подошёл к небольшому столику, на котором стояли склянки. — Это они? — Да, — кивнул лекарь. Муса взял одну из баночек и поднёс к лицу, чтобы понюхать. Он снова хмыкнул, вздёрнув брови. Затем понюхал другую, третью… — А где сейчас твоя помощница, как ты сказал… — Мирка. — Мирка. Мы можем позвать её сюда? — Муса посмотрел на Яна. Всё же час был слишком поздний, но и вопрос был важным. Спустя десять минут Мирка, очевидно, заспанная и наспех одетая, стояла в покоях Индржиха. Муса обвёл её взглядом, задерживаясь на груди и бёдрах девушки, будто наслаждался их красотой. В это время девушка с удивлением таращилась на его тёмное лицо и руки. Муса представился вежливо и обходительно, а после вкрадчиво поинтересовался: — Расскажешь сама или мне? Девушка несколько секунд неотрывно глядела на Мусу, после чего её лицо как-то неприятно исказилось. — Почему он заслуживает жизни больше, чем мой брат? — вдруг выпалила она. Муса перевёл взгляд на Яна. — Как я и говорил, Индржих не получал должного лечения. Она поила его снотворным и мазала душистой мазью, вместо настоящего лечения. Нам повезло, что наш сын кузнеца крепкий парень — любой другой за это время уж наверняка бы отправился на тот свет, поверьте моему слову. — И кто же ваш брат, милейшая? — подал голос Лихтенштейн. — Пето, — с трудом сдерживая злость, ответила девушка, затем бросила злобный взгляд на Индро. — Он приходил, спрашивал о нём. И пообещал, что с ним ничего не случится! Он обещал мне, что с Пето будет всё в порядке, когда найдёт его!.. — к злости девушки примешались слёзы, она с трудом говорила, — а на следующий день я узнала, что он убил его. Муса вздохнул, поджав губы, и обернулся к панам и лекарю. — Если вы обыщете её вещи, уверен, найдёте и снадобья, и мази. Слишком ценные, чтобы выбросить — возможно, она продавала их… Сейчас я дам Индро кое-что из моих запасов и сам перевяжу его. Если ещё не слишком поздно, то уже послезавтра к вечеру он должен будет прийти в себя. Он снова повернулся к Яну. — Не теряйте надежды, мой друг. Уверен, Индржих сейчас не хотел бы, чтобы вы расстраивались, пан, — он мягко улыбнулся. — С вашего позволения, я бы занял одну из комнат, что я видел здесь по соседству… Если это возможно, конечно. Мне было бы так намного проще следить за тем, чтобы наш друг Индро шёл на поправку быстрее. Ну и, конечно, хотел бы отдохнуть с дороги, а окна здесь выходят не во двор, что очень этому поспособствует.