Jesus Christ!

Ян

Ненароком Ян подумал, что хуже быть уже не может. Но он горько разочаровался, когда осознал, сколько времени нужно, чтобы Муса добрался до Ратае. Казалось бы, не так уж и много, если в дороге с ним ничего не приключится, но Птачек за эти дни извел себя еще сильнее. К тому же, он стал совершенно невыносим из-за своего грубого и нелюдимого поведения — слуги избегали его, почтительно склоняя головы ниже обычного, Лихтенштейн только вечерами в таверне составлял компанию, остальное время проводя то с Житкой и ее доблестным рыцарем, то с Ганушем, а сам Гануш вообще не понимал, почему его племянник стал таким дерганым — мысль о том, что где-то в застенках медленно умирал Индржих, волновала его в самую последнюю очередь. Когда стражники, наконец, возвестили о том, что к замку приближается неизвестная повозка, Ян мгновенно оказался во дворе. Его собственные увечья почти зажили, беспокоила только рана на бедре, от которой пан все еще хромал, но она нисколько не помешала ему преодолеть за считанные мгновения расстояние от собственных покоев до ворот замка. Муса, такой же уставший, как и сам Птачек, уверенно похлопал пана по плечу, будто успокаивая, и Ян даже слегка смутился — стоило отправить друга отдыхать с дороги, но дело не терпело отлагательств. И Муса, будто читая его противоречивые мысли, сам попросил провести его к Индро. На поднявшийся шум подоспел и Иоанн. Зевая и тут же отхлебывая вина из кубка, он с улыбкой проследовал за всей колонной. Радость от того, что Муса подоспел вовремя, трогала и его сердце, и он даже позволил себе расслабиться, наваливаясь на ближайшую стенку и неспешно болтая крепким вином в своем кубке. Вот только пожалел он об этом очень быстро. Неприятная новость, что служанка, приставленная к Индро, ослушалась приказа, да еще и из чувства мести, поразила всех. Иоанн, отлипнув от стены, бросил тревожный взгляд на Яна. Казалось, что в светлой голове пана не осталось ничего, кроме разочарования и гнева, а лицо стало таким же бледным, как у больного на кровати. Рука, что осторожно легла на его плечо, чтобы успокоить и привести в чувства, оказалась в одно мгновение сброшенной, будто была раскалена докрасна. И даже спокойный голос Мусы и добрые слова не возымели никакого эффекта. Отворив дверь в покои, Ян бросил короткий взгляд на двоих мгновенно приосанившихся стражников. — Служанку под стражу, — бесцветным голосом отозвался Птачек, едва сдерживая себя перед присутствующими, хоть и видно было, что в чаше его терпения до самого края оставалось всего пара капель. — Соседние покои нужно освободить для нашего гостя. Теперь только он может заходить сюда, больше никто. Содействовать ему во всем, о чем попросит, и немедленно. Стражники и лекарь молча откланялись, уводя за собой девицу, что, кажется, уже смирилась со своей судьбой. А Ян так и остался стоять на месте, теребя пальцами край собственного рукава. Лихтенштейн, подойдя ближе, все же попытался заглянуть пану в глаза, понимая, что юноша рискует вот-вот наломать еще больше дров. — Пан Ян, Муса прав — нам всем нужно отдохнуть. Я уверен, завтра нашему другу станет лучше. Птачек бросает на пана затравленный взгляд, и в его глазах вновь замечает странноватый отблеск. Будто он намеренно называл Индро «нашим» другом. Но Ян и сейчас решает не думать об этом, а только кивает, соглашаясь с Иоанном и обращаясь к Мусе: — Спасибо, друг мой. Я перед тобой в долгу. Будь здесь, как дома — мой замок и мои слуги в твоем распоряжении. — Не стоит, пан Ян, я ведь еще ничего не сделал, — Муса тихо смеется, но благодарно кивает. — Скоро мы снова сядем за одним столом, уверяю тебя. — Ох, я надеюсь на это! Я все еще не добрался до личных запасов пана Гануша! — прыснул Иоанн, салютуя своим кубком.

***

Следующие три дня наконец-то приносят хорошие новости. Лихорадка почти спала, и по заверениям Мусы, Индро должен был быстро пойти на поправку. На вопрос Яна о том, каким образом можно быстро оправиться после ранения в живот, Муса очень пространно улыбнулся и ответил, что свои секреты не поведает даже за сундук чистого золота. — Будем считать, что ваше… пристальное внимание к его состоянию дало нужный эффект, — мужчина ослепительно улыбнулся, когда они с Яном прогуливались по двору. Люди все еще крестились, видя человека с такой темной кожей, но Муса, кажется, даже не обращал на них внимания. Сейчас его больше забавляло наблюдать за тем, как алеют кончики ушей его собеседника. — Кстати, пан Ян, вы все же изучили ту книгу, что я вам давал? Ян вспыхнул мгновенно. Теперь уже не только его уши горели огнем, но и шея, которая, к его радости, была закрыта высоким воротом гамбезона. Он даже от страха оглянулся по сторонам, но вокруг почти никого не было — в самый разгар дня все слуги были заняты работой, а из-за присутствия Мусы и вовсе опасались подходить близко. — Это было… очень увлекательно, — запинаясь, ответил Ян, но любопытство снова взяло верх, и он с интересом посмотрел на лекаря. — Откуда ты ее взял? Я не знаю такого языка, и люди… на картинках одеты очень странно. — Как я? — Муса улыбнулся еще шире и поправил тюрбан на своей голове. — Мне ее передал мой наставник. Те картинки, про которые ты говоришь, пан Ян — это лишь малая часть из того, что в ней есть. Это целый трактат, в котором хранятся советы на все случаи жизни. — Да уж, еще не хватало, чтобы книги учили меня жизни. Ян только закатил глаза, в попытках угомонить свой пыл от воспоминаний, что именно делали те самые люди на картинках. Да и Муса был пугающе проницателен — на большинстве из них, кроме головного убора, одежды-то и не было. Спустя еще пару минут оба заметили вышедшую на прогулку Житку. Позади нее вышагивал и Йозеф, от чего лицо Яна скривилось так, будто на весь двор завоняло протухшей рыбой. И только он подумал, что надо бы свернуть куда-то, чтобы их с Мусой не заметили, как пани уже глянула в их сторону и на секунду застыла на месте. — Что ж, пан Ян, если захотите узнать, что в книге пишут про ухаживания за будущими невестами, приходите, — Муса усмехнулся и учтиво кивнул головой. — Если позволите, я схожу к Индро. Как раз сменю повязки. Понимая, что сбегать вместе с Мусой было бы уж слишком неуважительно, Ян снова корчит недовольное лицо, но остается во дворе, пока пани Житка не подходит ближе. Одна, к удивлению Птачека. Он бросает короткий взгляд за ее плечо и замечает такое же недовольное лицо рыцаря. Видимо, пани очень четко дала понять, что разговор будет приватным. — Пан Ян, я бы хотела спросить кое-что, — начала она, явно нервничая, от чего и сам Ян напрягся пуще прежнего. — Та служанка… Я слышала, что вы велели посадить ее в темницу. Что… что вы хотите с ней сделать? От такого вопроса Ян только стиснул зубы. Да, девица все еще сидела под стражей, и ему только предстояло обсудить с Ганушем ее дальнейшую судьбу. Но Птачек прекрасно помнил, как в сердцах выпалил, что ее необходимо казнить. Ведь покушение на жизнь панского телохранителя — все равно что покушение на самого пана. Птачек, по крайней мере, считал именно так. Видимо, у стен слишком чуткий слух, раз до пани дошли его слова. — Она должна понести наказание за то, что ослушалась моего приказа, пани, — глухо ответил Ян, уже не так отчаянно желая ее скорейшей смерти. Все-таки от новостей, что Индро стало лучше, его настроение значительно улучшилось. — И я… — Но ведь ее можно просто выпороть! Сослать из замка! Не казните ее, прошу вас! Ян даже немного опешил от того, с каким пылом и огнем в глазах она защищала совершенно незнакомую девушку. Отступив на шаг, он вновь свел брови, чувствуя, что этот разговор уже утомил его настолько, что хотелось развернуться и уйти. — Это вас не касается, пани, — буркнул Птачек, вновь не зная, куда себя деть. — Не забивайте себе этим голову, тем более что ваш рыцарь жив и здоров, чему я, конечно же, несказанно рад. Житка мгновенно вытянулась, словно тетива на луке. Кажется, слова Яна не просто ее не успокоили, а сделали даже хуже, что было заметно по красным пятнам, что поползли по ее светлой тонкой шейке. — Теперь это и мое дело, пан Ян, потому что очень скоро все эти люди станут и моими подданными тоже. И… и как ваша будущая жена и их законная госпожа, я прошу вас не казнить девушку. Она заслужила наказание, но виселица ей не по грехам. Между ними вновь повисло тяжелое молчание. Житка глядела так яростно, что Птачеку на секунду показалось, что пани вполне способна выцарапать глаза обидчику, если понадобится. Даже если после этого она полжизни будет просить у Бога прощения за свою жестокость. Он даже теряется с ответом, совершенно не представляя, какую реакцию он вызовет, но тут к ним подбегает стражник, на которого Ян моментально отвлекается. — Господин… пани… прошу меня простить, — глотая воздух, он отвешивает поклон обоим. — Господин Муса просит вас зайти, пан Птачек… Говорит, что это срочно. Не медля ни секунды, Ян срывается с места и быстрым шагом уходит в сторону замка. Лишь в последний момент останавливается, чтобы обернуться и слегка поклониться пани, что так и осталась стоять посреди двора. Вот только лицо ее изменилось на такое же обеспокоенное, что было у Яна. Она тоже поняла, к чему такая спешка. И, несмотря на все хорошие новости за последние дни, никто не забывал о том, что смерть может забрать себе любого и в любое время. Особенно, если до этого ей хорошо посодействовали. Когда Ян оказывается у нужных покоев, он видит, что дверь в них приоткрыта. Сердце снова начало разрываться и ныть с такой силой, что пану пришлось буквально заставлять себя сделать еще один шаг. Уже привычный травянистый запах ударил в нос, и Ян осторожно заглянул внутрь, страшась увидеть совсем не то, чего так хотел. Над койкой, где все еще лежал Индро, склонился Муса, и казалось, что он суетился сильнее обычного. — Закройте за собой дверь, пан Ян, — бросил он, даже не оборачиваясь, и Птачек, совершенно растерянный и напуганный, тут же выполнил его просьбу. — Прошу меня простить, друг мой, я немного ошибся с расчетами. Но и меня можно понять — задание вы мне дали не из легких. Муса, наконец, выпрямляется и оборачивается к Яну. В руках он держал кружку, а на лице его, кроме усталости, читалось облегчение и радость. Птачек тут же переводит взгляд на койку, и то, что он видит, едва ли не заставляет его испустить дух окончательно. Индро, все еще бледный и со следами пота на висках, сонно глядел в потолок. На ватных ногах преодолев последние шаги до койки, Ян в бессилии упал на колени перед ней и тут же нашел чужую холодную руку, сжимая ее в своих горячих с такой силой, что Индро не смог бы не заметить. — Индро… ты слышишь меня? — дрожащим голосом произносит Ян, вглядываясь в чужое лицо и даже не замечая, как Муса тихо выходит из покоев и плотно закрывает за собой дверь. — Посмотри на меня… пожалуйста…

Индро

Сперва не было ничего. Потом появился свет, и вместе с ним Индро. Тяжёлые, наполненные плавленой сталью, веки едва пропускали свет к расширенным от действия снадобий зрачкам. В голове была зияющая, блаженная пустота. Будто бы Индро — лишь мысль, возникшая в причудливо сформированной взвеси. Медленно, точно пробиваясь сквозь трясину, Индржих пытается вернуть себе контроль над этой взвесью. Тело приобретает очертания, но кажется безразмерным, одутловатым, будто с чужого плеча. Индро медленно водит глазами из стороны в сторону, различая разноцветные пятна, достаточно быстро приобретающие очертания. Он пытается осознать, напрягает память, и та услужливо подбрасывает последнее, что было с ним. «Ян!» Мысль мелькает в голове с грохотом ручницы, и в Индро будто ударяет молния. Помещение резко наполняет шумное и частое-частое дыхание Индро, будто он задыхается, и нечленораздельное рычание, и стоны. Тело, над которым юноша ещё не до конца обрёл контроль, дёргается. На грудь вдруг опускается что-то тяжёлое, заставляя прижаться к кровати. Бегающие в панике глаза узнают знакомое темнокожее лицо… — Ну, с добрым утром, мой добрый друг, — улыбается он, — не знаю, каким богам воздавали молитвы твои друзья, но у вас у всех сильные покровители. Вот, выпей, станет полегче. — Муса поднёс к губам Индро пиалу, другой рукой помог приподнять голову. Губы не слушались, язык еле ворочался. Индро приходится приложить усилие, чтобы не поперхнуться. По телу пробегает судорога, он снова прикрывает глаза, оказавшись на подушке. Кажется, тот крошечный запас сил, что был, — весь вышел. Индро лежит с закрытыми глазами, продолжая слушать всё происходящее. Вот Муса ставит пиалу на какую-то деревянную поверхность и отходит. Скрипит дверь, и бархатный голос лекаря что-то резво нашептывает, но Индро не может разобрать — слова, как песок, просачиваются сквозь пальцы и не задерживаются в голове. Он пробует ещё раз открыть глаза, набравшись смелости так, будто это был как минимум прыжок с обрыва. Правая рука отзывается лучше всего, и юноша сжимает простынь пальцами, делая странные и нелепые движения, будто бы хочет подняться. — Ну-ну, немного терпения, мой друг. Нет поводов для беспокойства — твоя рана едва затянулась. Не стоит её разубеждать, — Муса снова заставляет Индро лечь на спину и берёт кружку, чтобы дать больному теперь уже немного простой воды. — Ты подозрительно немногословен, Индро. Впрочем, я могу понять тебя — мне поведали, что случилось, — продолжает говорить Муса, замечая, что Индро открыл глаза и перевёл взгляд на него. В этом взгляде было столько, сколько не удалось бы передать словами. — Ты пролежал без сознания почти две недели. Твои друзья очень переживали за тебя. Особенно один из них, — Муса загадочно улыбнулся, снова поднося кружку к губам Индро. — Но, раз ты пришёл в себя, значит, уж наверняка поправишься. Однако, я должен честно сказать, что это не пройдёт для тебя бесследно: кинжал в животе — считай, почти смертный приговор. Если не знаешь, как правильно лечить, конечно же, — Муса загадочно улыбнулся. Индро снова закрыл глаза, чувствуя, как быстро покидают его силы. Но тревожные мысли не отступали, и всё, что он хотел знать сейчас, — что случилось с Яном. Муса говорит что-то ещё, но Индро кажется, что он проваливается в сон, балансируя где-то на грани между реальностью и грёзами. По телу проносится какая-то дрожь, на лбу выступает испарина, потом слабость проникает в каждую клетку тела. Когда Ян заходит в покои, Индро снова глядит в потолок невидящим взглядом, медленно моргая, будто под гипнозом. Дыхание становится тяжелее и глубже, пока голос Мусы вибрирует где-то на окраине сознания… Но всё меняется, стоит лишь прозвучать такому знакомому, такому родному голосу. От неожиданности Индро вздрагивает и резко переводит взгляд на голос, различая черты Птачека. Ладонь сжимает чужую, горячую, с такой силой, будто они откуда-то были у вымотанного болезнью сына кузнеца. «Жив», — практически неслышно выдыхает Индро, с трудом шевеля губами. В его взгляде вдруг собирается столько боли и облегчения одновременно, что она вот-вот качнётся и перельётся через край, норовя залить целый мир. Одна мысль об этом даёт Индро какие-то неведомые силы. Ладонь, выпутавшись из чужой хватки, скользит по руке Яна вверх, пока не доберётся до плеча и не потянет к себе, заставляя пана немного приподняться с колен и потянуться за объятием. Второй рукой Индржих обнимает Яна за плечи, прижимая к себе и чувствуя, как прохладный нос нелепо ткнулся куда-то в область шеи. Крепкое объятие, будто последняя соломинка, за которую держится каждый из них, длится до тех пор, пока руки Индро от напряжения не начинают дрожать. Обмякая, они медленно сползают вниз, выпуская Птачека на свободу. Но одна всё же пальцами нащупывает чужие, чтобы вновь схватиться за них. Индржих, что есть сил, борется со слабостью и сонливостью, что давят на него, будто толща воды. Он до последнего буравит Птачека пронзительным, внимательным взглядом, медленно моргая. Наконец, сон забирает Индро у Яна, заставляя сына кузнеца обмякнуть почти полностью — разве что кроме ладони, что никак не хотела выпускать чужую.