Jesus Christ!

Ян

Наверное, стоило всё же оставить чужие вещи нетронутыми, потому что всё, о чём Птачек мог думать, — это о рисунках Индро. Что-то в этой находке не давало ему покоя, и он всё возвращался воспоминаниями к уверенным росчеркам пера на желтоватых листах. Даже пару раз доставал книжку снова и при свете единственной свечи долго вглядывался в собственное отражение. Как же ему хотелось залезть в голову кузнеца и узнать о его мыслях в момент, когда перо с приятным скрипом порхало над раскрытыми страницами, поразительно точно передавая черты панового лица. Он всё думал и думал о том, что это могло значить, и ответ на такой страшный и одновременно волнующий вопрос лежал будто бы на поверхности. Каждый раз, когда Ян задавал его сам себе, изнемождённое сердце буквально разрывалось, требуя подтверждения своим догадкам, и с каждым прожитым днём ожидание становилось всё невыносимее. Он вновь передвигался по замку, словно призрак, временами застывая в одной позе и позволяя тёплой неге захлестнуть себя с головой. Боже, как же безумно ему хотелось снова оказаться в крепких кузнецовых руках Индро, вспомнить, каково это — ощущать на себе его разгорячённое и сбитое дыхание. И это было похоже на пытку — сладкую, томительную, словно призванную укрепить его чувства, в которых Ян более не сомневался. Он чувствовал, что вот-вот Индро вернётся, и желание увидеть его, прикоснуться, отблагодарить, наконец, за всё, что он сделал, усиливалось стократно с каждым прожитым часом. Лучший доспех, что он смог отыскать, уже прибыл, портной закончил свою работу, с гордостью сообщая, что ничего более великолепного не делал никогда в жизни — конечно, ведь Ян сам предложил скроить гамбезон на манер брони римских легионеров, о которых он с таким упоением читал когда-то. Разумеется, кроваво-красный, как дань уважения его происхождению, хоть и не совсем благородному. И, конечно же, щит, выкрашенный в цвета его собственного рода. И даже вопрос о том, где поставить стойку для всего этого великолепия, решился сам собой — коротким письмом от пана Лихтенштейна Ганушу, в котором осторожной фразой сообщалось, что свадьба пана Яна может быть скомпрометирована некоторыми неустановленными лицами. Разумеется, ответ не заставил себя ждать. Разрываясь от проклятий, пан Гануш приказал немедленно освободить для телохранителя Яна прислужью комнату, что была напрямую присоединена к его большим покоям. — Если эти сукины дети думают, что у них что-то получится, то будут жрать ослиное дерьмо! А вам не пристало уже телиться в одной комнате, чай, не мальчишки больше, — брызжа слюной, возвестил Гануш за ужином, всё ещё совершенно не подозревая, какую невообразимую услугу оказывал обоим. Прошёл ещё один бесконечно долгий день, прежде чем стражник принёс благую и долгожданную весть. Индро вернулся, и, судя по отсутствующим комментариям, целым и невредимым. Ян, тщательно сдерживая свои порывы, только тяжело вздохнул и с натянутой улыбкой бросил пару бессмысленных фраз в ответ на радостные возгласы дяди, хотя всё, чего ему хотелось, — это сорваться с места и заключить друга в крепкие и долгожданные объятия. Но всё, что он мог себе позволить сейчас, — это короткий кивок на переданную просьбу Индро посетить панов сию минуту. Конечно, какого ещё ответа следовало ожидать? Когда Индро показался в дверях трапезной, Ян не сдержался и поднялся со своего места, а его лицо вновь засияло счастливой улыбкой. Он совершенно не слушал ни Гануша, ни священника — всё его внимание было приковано к другу, в руках которого вдруг возник меч, вложенный в ножны. Поначалу Птачек даже растерялся, не веря своим ушам, но ноги будто бы сами понесли его в нужную сторону. Когда тяжесть меча легла в ладони, он на секунду замер, ловя на себе такой прямой и пронзительный взгляд Индро, что всё внутри него натянулось, словно тетива, — неудивительно, что Богута смог догадаться о нежных чувствах Индро к своему пану, ведь на друзей не смотрят вот так. Смущённый и так запросто застигнутый врасплох, Ян перевёл взгляд на меч, и там тоже было за что зацепиться. Это была поистине искусная работа, такая тонкая и детальная, что казалась невероятно хрупкой, но Ян знал — меч был выкован прекрасно, а он ещё не один вечер проведёт за разглядыванием каждого завитка и птички на гарде, что всюду сопровождали его с самого рождения. — И когда ты только всё успел, Индро? — с придыханием и короткой усмешкой отозвался Ян, доставая меч из ножен с такой нежностью, какой не знала ни одна девица в его руках. Крепко сжав рукоять, он осторожным и ловким движением руки прокрутил меч в воздухе, пробуя его на баланс и вес. — Идеально подходит. Его губы снова тянулись в улыбке. Чтобы сковать хороший меч на заказ, требовалось знать габариты его владельца, а Индро ни разу не проводил никаких замеров. Неужели он запомнил так хорошо не только его лицо? Неужели все те тщательные и невероятно жаркие прикосновения к телу пана запомнились так отчётливо? — Такого кузнеца просрали! — продолжал Гануш, сдабривая фразы смехом. — И всё ради защиты твоей кипучей благородной задницы, Ян! — Не волнуйтесь, дядя, из кузницы его вытащишь, только если моя задница опять окажется в опасности. Все засмеялись, а Ян скосил на Индро короткий, но очень читаемый взгляд — разумеется, всему причиной была его задница, вот только не всегда в опасности и не обязательно одетая. Одними губами прошептав тихое «спасибо», Птачек вернул меч в ножны и сжал пальцы на нём так, будто и не было никогда на свете подарка желаннее этого. После ужина им так и не удалось улучить момента остаться наедине и как следует поприветствовать друг друга. Суета перед церемонией захватывала весь Пиркштайн, и даже для Яна в этой суматохе находилась тысяча и одно дело. Следовало и самому привести себя в порядок под стать выбритому и остриженному рыцарю, и вокруг пана тут же возникала целая стайка из служанок, мыльщиц и цирюльника. Было странно в такие моменты чувствовать себя мебелью, ведь с ним даже никто толком не разговаривал, кроме коротких просьб и вопросов, как сделать лучше. Уже отмытый до скрипа, он стоял в своих покоях всё с тем же портным, что без устали вздыхал и всплёскивал руками. — Почему вы не хотите надеть вот этот, мой господин? Золотой цвет так подчёркивает ваши светлые волосы! — указывая на один из трёх вариантов, гнусавил портной. — Да что-то в последнее время не самые приятные с ним воспоминания, — задумчиво ответил Ян, не сводя взгляда с небесно-голубого котта, расшитого, безусловно, золотом, и с вычурно длинными рукавами по последней моде. Портной ещё долго вился вокруг Яна, подшивая все выбранные одежды так, чтобы они сидели точно по фигуре, и казалось, что подбор наряда для пана давался ему с невероятным трудом и стрессом. Птачек даже отпустил шуточку о том, что скоро ему потребуется наряд на свадьбу, от чего портной и вовсе взвыл — настолько ему хотелось превзойти самого себя. Хлопоты окончились далеко за полночь. Индро он так и не встретил — его тоже буквально под руки увели готовиться к церемонии, и Птачек мог только догадываться, каких трудов стоила кузнецу эта подготовка. Пусть он и выглядел сносно, но долгая дорога, суматоха и бессонная ночь и здоровому бы человеку дались нелегко. Он долго размышлял, стоит ли ему прерывать молитвы Индро, чтобы перекинуться хоть парой слов — ведь церемония была важна и для него тоже, и гневить перед ней Бога казалось крайне опрометчивой затеей, — но минута затишья, когда весь замок отправился на короткий отдых, просто не оставил ему выбора. К тому же, какой ещё ужасный грех они могли на себя взять?.. Так и оставшись в домашних одеждах и накинув на себя только тёмный плащ с капюшоном, чтобы прикрыть свои выдающиеся светлые волосы, Ян тихо и незаметно прошмыгнул из замка. До нужной церкви добираться было совсем недолго, а вдоль городской стены идти было ещё и безопасно — темно, безлюдно и без риска быть обнаруженным патрульной стражей. В самой церкви найти Индро тоже не составило труда. Вся она была в его распоряжении до самого утра, и, когда Ян тихо закрыл за собой одну из боковых дверей, до его слуха тут же донёсся знакомый голос — ровный, тихий и спокойный. Оставаясь в тени, Птачек неслышно показался в общем зале, где перед алтарём, стоя на коленях, читал молитвы его друг, при взгляде на которого сердце вновь приятно сжалось. Слушая, словно заворожённый, Ян простоял без движения долгих несколько минут, стараясь дышать так тихо, как только может. И, сделав, наконец, шаг навстречу… он замер. Его порыв был так силён и безграничен, что на секунду он подумал, что готов нарушить это священное таинство, лишь бы Индро посмотрел на него. Чтобы этой ночью он смотрел только на него, забыв о долге, Боге и молитвах, но что-то внутри не давало сделать ещё один шаг. Держало, заставляя изнывать от нетерпения. Но почему-то Ян улыбнулся. Самому себе, потому что в груди, кроме тоски, зрело что-то ещё. Предвкушение. Томящее, жаркое и такое полное, что кончики пальцев стало едва покалывать. Он знал — как Индро предстоит очистить свою душу, так и ему — наполниться безграничной любовью, чтобы после вернуть её своему рыцарю сторицей. Отступив, Ян незаметно и тихо покинул церковь и Индро, так и не прервавшего своих молитв. Вот только дорога обратно уже казалась совершенно другой, а улыбка всё никак не хотела покидать лица Яна. Завтра — он пообещал себе — у них будет достаточно времени друг для друга. Индро Индро всё не решался начать. Ему казалось, что что-то вот-вот произойдёт и вмешается. Но в каждую следующую секунду вокруг него были лишь тишина и запах ладана. Громче всех говорила лишь тоска в сердце… А ещё усталость. Слишком многое он взвалил на себя, и тащить становилось тяжелее и тяжелее. С каждым проделанным шагом он глубже погружался в землю, и, чтобы сделать следующий шаг, нужно было приложить неимоверные силы. Индро знал, ради чего он идёт дальше. Но чем длиннее был путь, тем страшнее становилось, несмотря на то, с какими ужасами ему уже пришлось столкнуться… Индро уже провёл несколько дней, — а точнее ночей, — читая молитвы, но его голова всё время была занята чем-то иным. Суматошные мысли не давали покоя. И вот только сейчас он вдруг почувствовал, что его сердце открылось Богу. Ему хотелось сказать что-то Всевышнему, который с таким молчаливым благоговением наблюдал за ним сверху. Индро прикрыл глаза, сложил ладони и вздохнул. Негромким голосом, уносившимся высоко под своды церкви, он обронил первые слова молитвы, которую успел выучить наизусть. — Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Тысячу раз он мог закончить свою жизнь на поле боя, от меча стражников, на виселице или просто в канаве, но невидимая рука всё ещё укрывала и толкала его вперёд, указывая верный путь. — Et in unum Dominum Iesum Christum, Filium Dei unigenitum, et ex Patre natum ante omnia saecula. Deum de Deo, Lumen de Lumine, Deum verum de Deo vero, genitum, non factum, consubstantialem Patri: per quem omnia facta sunt. Трудно было поверить, что дорога, приведшая его к пану Птачеку, не была выбрана силой свыше. Что кто-то там наверху не решил, что эти двое должны быть рядом. Что бесконечная верность и забота друг о друге не наполнит до краёв настолько, что просто быть рядом будет уже недостаточно. Что выразить свою заботу, поддержку и любовь можно будет лишь касаясь чужого тела своим. — Qui propter nos homines et propter nostram salutem descendit de caelis, et incarnatus est de Spiritu Sancto et Mariae Virgine, et homo factus est. Не мог Бог, видя всё, что творилось в сердце каждого из них, не направить их на путь истинный, если таковой был. Ведь Господь был милосерден, всякий раз выручая Индро и Яна из самых страшных ситуаций. Не давая умереть от смертельных ран, будто вталкивая измученную душу обратно в тело. Чем, если не наградой, было обретение ими друг друга? — Crucifixus etiam pro nobis sub Pontio Pilato; passus, et sepultus est; et resurrexit tertia die, secundum Scripturas, et ascendit in caelum, sedet ad dexteram Patris, et iterum venturus est cum gloria iudicare vivos et mortuos, cuius regni non erit finis. И всё — никто, кроме самого Бога, не мог быть свидетелем этого крепкого духовного союза двух людей. Двух душ, двух сердец. Люди не поняли бы их. Сам Индро иногда вздрагивал от мысли о том, где и с кем он в итоге оказался. Его напугала и отвратила попытка Лукаша вторгнуться в его приватность… Но ведь, по сути, Ян сделал то же самое. Но какой же бесконечной Индро казалась та разница между двумя мужчинами, которые даже по цвету волос были похожи! Никто в целом мире не мог заменить теперь для него Яна. И, целуя его, он чувствовал что-то совершенно иное, нежели просто поцелуй. Он будто бы разговаривал — но на другом языке, более страстном и пылком, — способным объяснить, показать другому человеку всю ту бурю эмоций, каждый день роившихся в душе кузнеца… И этот новый язык мог понять только один человек в целом свете. — Et in Spiritum Sanctum, Dominum et vivificantem, qui ex Patre Filioque procedit. Qui cum Patre et Filio simul adoratur et conglorificatur, qui locutus est per prophetas. Et unam, sanctam, catholicam et apostolicam Ecclesiam. Confiteor unum baptisma in remissionem peccatorum. Et exspecto resurrectionem mortuorum, et vitam venturi saeculi. Наконец, если и было что-то страшное, немыслимое, богохульное в этом чувстве, Индро был готов к наказанию. Но не от людей — от Бога. Если Он считал оскорблением подобное поведение, подобное чувство между двумя мужчинами — пусть сделает со Своим рабом то, что будет правильно. Индро чувствовал, что совсем не боялся и сейчас как никогда раньше был открыт к любому откровению Господню. Он твердил и твердил про себя, что готов понести наказание, заплатить любую цену, предстать перед Божьим судом за то, чтобы ещё раз так самоотверженно и так бездумно поцеловать пана Птачека. — Amen. Тишина вдруг обволокла Индржиха, сделавшись оглушительной, и какой-то тёплый купол мыслей, чувств и эмоций, что обволакивал его, пока он шептал молитву, медленно растворился в воздухе. Индро показалось, будто воздух внутри двигался и кто-то невидимый смотрел в его спину… Открыв глаза, он обернулся, пробежав глазами по многочисленным пустым лавкам, по фрескам, что были молчаливыми свидетелями его отчаянной, откровенной молитвы. На мгновение мысль о том, что Господь всё же явился, чтобы покарать его, парализовала тело, обманув доселе привыкший к рациональному мозг. Каждый в минуту необъяснимого способен поверить в потустороннюю силу… Дыхание заставляло грудь вздыматься сильнее и сильнее, натягивая белоснежную рубашку. Церковь продолжала дышать своими каменными стенами, глядя на взмолившегося о наказании юношу, но с каждой следующей секундой так и осталась хранить таинство своего молчания. Индро задержал дыхание, вновь обводя взглядом застывшую во времени церковь. Сперва тишина, а после послышался звук шагов и распахнулись двери, впуская первый луч солнца. Подняв ладонь, Индро прикрыл глаза от солнца. — Идём, Индржих, — сказал силуэт, которому в спину било солнце. — Пришёл твой час. Босиком добравшись до своей новой комнаты в замке в сопровождении стражников и двух служанок, Индро почувствовал что-то странно новое внутри себя. Он понял, что не заметил, как пролетела целая ночь в молитвах. Ему казалось, что он только успел преклонить колени. Он по-новому смотрел на мир вокруг себя. Даже привычные строения, знакомые люди казались ему новыми, другими, чудными. Будто бы в каждом из их лиц Индро чувствовал неуловимое Господне присутствие. Что что-то всё-таки произошло, когда Всевышний услышал его самую настоящую, самую искреннюю молитву. В замке было тихо, только тихонько шуршали подолы служанок и бряцали доспехи стражи, передвигающейся по коридорам. В его комнате было свежо и чисто. Стойка с доспехом всё ещё глядела на него из середины комнаты, но теперь Индро не ощущал смущения… только какую-то тихую благость от её вида. Сюда за это время притащили небольшую бадью и усадили Индро туда, чтобы как следует отшоркать его ноги, руки и остальные, не менее привлекательные части тела от въевшейся грязи. Две смышлёные мыльщицы, очевидно выписанные из самой купальни у мельницы, в два счёта справились с кузнецом, который не успел даже понять, что произошло. После ему дали возможность немного поспать, пока не проснётся остальная знать и все, кто был приглашён к визиту на церемонию. Он не помнил, как коснулся головой подушки, но заснул так быстро, что, казалось, его тут же растолкали. Наскоро позавтракав и едва не роняя крошки изо рта, Индржиху было приказано подняться и замереть, пока слуги помогали ему с доспехами. Он было хотел возразить, что может справиться и сам, но его всё равно никто бы не услышал. Такой расторопности и чёткости в работе слуг он не видел никогда — будто бы был не в Ратае, а в самой Праге, и не сыном кузнеца, а по меньшей мере королём. Впрочем, лица слуг ему тоже были знакомы не все — он ещё не знал, что Гануш специально выписал из Праги обслугу, которая частенько бывала на подобных мероприятиях. Конечно, в основном они ему были нужны для организации свадьбы, но очень уж удачно подвернулась возможность посмотреть на них в деле на церемонии посвящения Индро. Доспех сел прекрасно. В отражении начищенного серебряного блюдца Индро видел искажённое отражение самого себя. Чёрт побери, видели бы его сейчас отец, мать и пан Радциг… Мама бы наверняка обронила слезу. И, может быть, даже отец бы сказал, что гордится им, несмотря на то, что всем сердцем желал, чтобы сын никогда не брал в руки меч. — Ваш меч, — точно вторя мыслям Индро, сказал один из слуг, протягивая Индро отцовский меч. У него были новые ножны, а сам он блестел так ярко, что Индро невольно расстроился, что сам не полировал его до такой степени раньше. Он выглядел совершенно новым… даже кровь, когда-то давно забившаяся в рисунок на эфесе, была тщательно вымыта кем-то очень усидчивым. Кивнув в знак благодарности, Индро взял свой меч и прикрепил к поясу. — Шлем, — также спокойно сказал слуга и протянул новенький бацинет. Индро помедлил, затем взял его и вознамерился натянуть на голову. — Нет-нет, вот сюда, — смышлёный паж быстро остановил Индржиха, показывая, что шлем нужно взять в подмышку и придерживать рукой. Индро стыдливо кивнул. — Положите его на пол непосредственно перед началом посвящения, когда преклоните колено перед вашим господином. Хорошо? Индро кивнул. Следом паж объяснил несколько простых и важных особенностей будущей церемонии. Сказал, как правильно стоять, куда смотреть и что говорить. Нельзя было отвлекаться, разговаривать, смеяться, отрыгивать, плевать на пол, опираться на одну ногу, крутить головой, обращаться к шляхтичам до тех пор, пока ему не будет предложено слово. — Вот ещё, — юный паж протянул Индро небольшой листок, — это клятва, которую необходимо будет сказать, когда вы преклоните колено. Индро взял листок из рук пажа и пробежал глазами по строкам. После отдал его юноше. — Это нужно выучить, — дёрнув бровями, недоуменно сказал юноша. — Я запомнил, — ответил Индро. Паж помедлил, будто не доверял его словам, но всё же кивнул. — Хорошо. Ждите здесь, за вами пришлют, когда придёт время. И время, кажется, растянулось на вечность. Нервно перебирая пальцы одной перчатки другой, Индржих никак не мог избавиться от застрявшего в горле комка волнения. Никогда в жизни с ним не происходило ничего подобного. Лишь изредка до Скалицы доносились вести о подобных громких церемониях, проводимых также грандиозно, как свадьбы, похороны и церковные праздники. А теперь он стал одним из тех, о ком будут говорить в каждой деревне в ближайших окрестностях. Наконец, в дверь постучали, на пороге появились двое стражников — они были одеты в парадное. И Индро даже удивился, что эти парни могут выглядеть вот так. — Пора. Индро подорвался со своего места, снова взяв под руку шлем и уперев свободную руку в навершие своего меча. Вдохнув поглубже, он наконец вышел наружу и последовал за двумя стражниками. Гул гостей доносился до ушей Индро издалека. Ноги становились ватными, а доспех будто бы тяжелел с каждым шагом всё больше и больше. Тело обдавало жаром, и по виску предательски стекала капля пота. Они останавливались у дверей, и к Индро подскакивал всё тот же юноша-паж. В его руках оказывался платок, которым он стирал со лба и шеи Индро пот. — Вас ждут, — говорил он наконец и отходил. Стража распахивала двустворчатые двери, открывая Индро новый мир. И новому миру — Индро. Ему казалось, будто кто-то другой шагает вместо него. Он старался не отвлекаться, но глаза невольно прыгали по присутствующей толпе гостей. Многие лица ему не знакомы. Кто-то улыбался, кто-то глядел с интересом. Наконец, он встречает лицо отца, чувствуя лёгкий укол радости в сердце. Кобыла, столкнувшись с ним взглядом, улыбался, пожалуй, самой довольной улыбкой из всех, что когда-либо довелось увидеть Индро. Он незаметно кивнул сыну в знак одобрения, и Индро чувствовал небывалый подъём в душе. Наконец, он оказывался прямо перед резными стульями, похожими на трон, рядом с которыми стоял Гануш, а перед ними, ожидая его, — Ян. Индро доводилось видеть Птачека и в горе, и в радости. Он видел его и в драном бедняковском одеянии, и в одних шоссах (и без них), и в щегольских нарядах и гамбезонах. В грязи, в дерьме, с отросшей светлой щетиной и испорченной причёской… Но сейчас он выглядел так, будто должен был править не Ратае, а как минимум всей Богемией. Безупречный и великолепный, молодой и с блестящими глазами — Индро был уверен, сейчас в него влюблён каждый, кто находится в этом зале. Но он, конечно же, больше всех. Поймав взгляд Яна, Индро чувствовал, что ещё немного — и может лишиться чувств. Он застывает ненадолго, глядя в глаза пану и боясь вдохнуть. И лишь начавшие подкашиваться ноги напоминали о том, зачем он здесь. Сглотнув так, что всем было видно, как дрогнул кадык, Индро, позвякивая металлом, низко поклонился. — Мой господин, — не своим голосом произнёс он, а после, встав коленом на подушку, преклонил голову и даже закрыл глаза. Шлем, как его учили, он положил рядом на пол. Индро услышал, как лязгнул металл, и готов был поклясться, что если бы Птачек сейчас решил снести ему голову с плеч — он бы даже не дрогнул. — Я, Индржих Скалицкий, перед лицом Господа нашего клянусь всегда и везде способствовать славе и процветанию моего господина, не допускать, чтобы моё личное тщеславие или распри подрывали честное имя моего господина. Перед лицом Господа нашего я клянусь помнить, что мои рыцарские честь и достоинство есть честь и достоинство моего господина. Клянусь верно служить пану Яну Птачеку из Пиркштайна и беспрекословно выполнять его волю, ибо моя жизнь отныне принадлежит ему и никому другому. И если я нарушу эту клятву, пусть мои доблести будут забыты, имя моё покрыто позором, а моя жизнь оборвётся в ту же минуту.

Ян

— Выпрями спину. Тихий, но всё ещё басящий голос Гануша заставил Ян встрепенуться. Сонливость, подкравшаяся незаметно, брала своё, пока весь зал благородных господ томился в ожидании будущего рыцаря. И, пока все тихо переговаривались, обсуждая сие поистине значимое действо, Птачек, изрядно уставший от переживаний, восседал на положенном ему месте в центре большой торжественной залы. Сегодня он был полноправным хозяином этого места, и Гануш, пребывающий в приподнятом расположении духа, меньше обычного стращал своего племянника. Так, по мелочи и больше по привычке, тем более что замечание было вполне уместным — Ян действительно сполз вниз по своему массивному резному стулу, погружённый глубоко в свои мысли. Всё утро он, как и весь замок, готовился к церемонии, облачаясь в торжественные одежды и проводя беседу со священником — стоило обсудить все детали церемонии, чтобы во время проведения никто не умудрился сорвать её своим «недостойным Господа поведением». Ян лишь закатил глаза в ответ на это, про себя всё ещё жалея, что не может просить Богуту быть тем, кто произнесёт, пожалуй, самую важную молитву в его жизни. Тем не менее, это нисколько не помешало ему выслать отдельное приглашение бывшему святоше, на что тот очень удивился, высказав при первой же встрече прямо перед началом церемонии свою обеспокоенность. — Мне плевать, что подумают люди. Ты тоже был там, Богута, и заслуживаешь признания и уважения не меньше нашего! — От тебя ли это слышу, юный пан? — тихо рассмеялся священник, покачивая головой, увенчанной щегольским тёмно-синим шапероном, подаренным паном Писецким ещё в Сухдоле в знак благодарности за спасение крепости. — Никак повзрослел, наконец-то? В ответ Ян закатил глаза, а Богута рассмеялся пуще прежнего. Было видно, что он рад за обоих и, возможно, остыл и смирился с мыслью о том, что их связывало. Подумав об этом, Птачек нахмурился и, слегка замявшись, наклонился чуть ближе к старику. — После церемонии… останься. — Что? Зачем? — Все уйдут праздновать… в церкви никого не будет. Я бы… я бы хотел, чтобы ты нас… — Ты совсем рехнулся, парень?! — Богута громко возмутился, мгновенно поняв, о чём пытался сказать ему пан, но тут же осекся и снова понизил голос, чтобы не привлекать внимания. — У меня нет права перед Богом скреплять такие клятвы! — У тебя этого права больше, чем у любого святоши до самой Кутна-Горы! — уже Птачек не выдержал, надувая грудь, словно обозлённый петух. В его глазах так явно читалось отчаяние и одновременно уверенность в том, чего он так желал, что Богуте пришлось сдаться. — Хорошо… но только ради вас, — пробубнил он себе под нос, на что Ян тут же расцвёл счастливой улыбкой, словно и не клокотала в нём злоба секундой ранее. — У нас будет мало времени, так что нигде не задерживайтесь, иначе всех троих погонят кланяться в ноги Сигизмунду. Мысль о том, что Богута не отказал пану в просьбе, помогала держаться на плаву. До назначенного часа оставалось всё меньше и меньше времени, и ногти без устали скребли отполированные подлокотники в ожидании. И вот, когда юный паж, выписанный Ганушем из Праги, возвестил о прибытии Индро, Ян моментально подобрался и вытянул спину так, что лопатки едва ли не свело от напряжения. К горлу подкатил ком от совершенно необъяснимого страха, но Птачек изо всех сил старался держать лицо. Сегодня, кроме Индро, все будут смотреть и на него тоже, и было бы глупо не воспользоваться шансом продемонстрировать благородным господам свою зрелость. Когда двери открылись и перед глазами пана появился его рыцарь, он поднялся с места и едва заметно стиснул зубы. До последнего Ян боялся, что доспех не подойдёт, но он сел так хорошо, что Птачек и сам не ожидал, как потрясающе он будет выглядеть. Статный, возмужавший Индро шёл прямо к нему навстречу, и с каждым сделанным шагом Яну было всё труднее удерживать себя на месте. Хотелось броситься навстречу, взять чужое серьёзное, но излучающее такую невероятную нежность лицо в ладони, заглянуть в глаза и сказать, наконец, те самые слова, которые так просились наружу. Но Ян не сдвинулся с места, лишь слегка приподняв подбородок и позволив себе лёгкую, скромную улыбку. Индро опускается перед ним и стоящим рядом священником на колени, склоняет голову, и от его голоса внутри всё вновь переворачивается. «Мой господин». Ян так старался перестать им быть, так хотел, чтобы Индро встал с ним наравне, не называл себя слугой, но каждый раз, когда он произносил это короткое обращение, Птачек ломался, словно тонкая корка льда под первым весенним солнцем. Наверное, ему никогда не добиться желаемого, пока Индро стоит перед ним на коленях, склоняя голову и называя своим господином. Ян на секунду теряется, но тут же приходит в себя, когда Индро продолжает говорить. Его глаза расширяются, а сердце пропускает удар — слишком рано. Перед тем как произносить клятву, священнику нужно было зачитать молитву, благословив всех участников церемонии, но у Индро были совсем иные планы. По рядам поползли шёпотки, кто-то даже похихикал, но быстро стало ясно — смеются совсем не над рыцарем, чья клятва звучала так пронзительно и искренне, что Ян даже слегка подался вперёд. Он лишь краем глаза заметил, как дёрнулся священник, которому так нагло не дали слова, но Птачек быстро пресёк попытку прервать клятву, коротким жестом отмахнувшись от него, словно от назойливой мухи. Никто не имел ни малейшего права вмешиваться. Никто не мог диктовать Индро, что ему делать и как, ведь даже его клятва звучала не так, как должна была — слова лились от самого сердца, от самой чистой души кузнеца. Никто не мог оборвать ту связь, что тугим узлом завязывалась между ними. Когда Индро замолкает, Ян смотрит на него сверху вниз, вновь наполняясь той безграничной преданностью и благодарностью и отвечает тем же. — Я принимаю твою клятву, Индржих из Скалицы, — начал он спокойным, уверенным тоном, будто прямо сейчас всё его нутро не разрывалось на части. Ян делает шаг ближе и, встречаясь с ним взглядом, раскрытой ладонью оставляет на щеке осторожную пощёчину, сделанную больше для вида. — Пусть эта пощёчина будет единственной, за которую ты не потребуешь искупления. Ян застывает лишь на секунду, в красках вспоминая, как совсем недавно Индро ровно так же стоял перед ним на коленях, а Птачек тёплой ладонью оглаживал его щёку. Что-то дьявольское мелькает в его взгляде, когда рука опускается слишком медленно, вновь задевая краешек уха и губ. Ян был уверен, что никто не заметил этого промедления. Кроме Индро. Он достает из ножен свой новый меч. Лезвие плашмя ложится на плечо Индро, и время будто бы останавливается, пока Ян бросает короткий взгляд на священника. Всё снова пошло не по плану, как бы они вдвоём с кузнецом ни старались, и сейчас эта заминка казалась такой естественной, такой нужной. В очередной раз доказывающей, что они стоят друг друга. — Пусть твой меч служит только благим делам. Будь великодушен, щедр, храбр и честен перед лицом моим, всего моего рода и Господом. Меч трижды касается чужого плеча, после чего Ян бережно убирает его обратно в ножны. Когда Индро поднимает голову, то видит прямой, спокойный и почтительный взгляд Яна, но за уверенно натянутой маской он легко смог бы разглядеть, как слегка подрагивают пальцы, как срывается вдох и слишком выпрямляется спина. Внезапно всё начало мешать — люди, яркий свет, запахи, одежда. Хотелось сейчас же вырваться из оков, держащих его на месте, но церемония ещё не была окончена. Осталось всего одно дело, после чего они, наконец, смогут обменяться чем-то сокровенным и личным, надёжно спрятанным от чужих глаз. Паж, вовремя оказавшийся рядом, протягивает Яну знамя его рода — аккуратно сложенный ярко-жёлтый стяг с двумя скрещёнными стрелами, на котором лежали золотые шпоры, и Птачек без сомнения передаёт их рыцарю. — Храни свою клятву и носи моё знамя с честью и достоинством. Священник, зачитывая последнюю молитву, высокопарными фразами закрепляет сделку с Богом, и все присутствующие медленной процессией выходят из замка. Яну надлежит занять подготовленное место на улице, где Индро закрепит свой новый статус кругом почёта на своей лошади с высоко поднятым стягом пана Птачека, и он улучает короткий момент, чтобы сказать ему одну-единственную фразу. — После церемонии иди сразу в церковь. И, как ни в чём не бывало, проходит дальше. Когда все условности соблюдены, поздравления получены, а гости приглашены за столы для неформальной и самой приятной части, Ян на секунду ловит взгляд Индро, утопающего в поздравлениях и улюлюканьях. Разными путями они проскальзывают в церковь, где и правда никого нет — казалось, что все жители Ратае сейчас собрались в одном месте для долгого и бурного празднования. — И где вас носит? — шипит Богута, когда Ян уже быстрым шагом подходит к алтарю, а вслед за ним в дверях появляется Индро. — Клянусь сиськами Клары — если нас кто-то увидит, я сбегу сам, а вас оставлю разгребать всё это дерьмо! — Не ври, старик, тебя сгложет совесть ещё на выходе, — Ян смеётся, и его смех разносится во все уголки пустующей церкви. Он вновь смотрит на Индро, но позволяет себе больше не держать лицо — теперь на нём отражается всё его беспокойство, счастье, азарт и нетерпение, ведь его друг всё ещё не знал, зачем они втроём тайком собрались здесь, когда следовало быть совсем в ином месте. И лишь по монашескому одеянию Богуты и белой тряпице, что он держал в руках, Индро мог бы догадаться. — Прости, друг мой, мне следовало спросить у тебя раньше, но в суматохе не представилось возможности, — начал он дрожащим от волнения голосом, пока Богута тихо сопел носом, с опаской поглядывая на закрытые входные двери. — Помнишь ту историю про двоих рыцарей? Я ведь… кое-что из неё тебе не рассказал тогда. — Быстрее, юноша… — Да… да, я ведь хотел тебя спросить, — Ян запнулся, сглатывая нервный ком в горле, и вновь посмотрел на Индро, борясь со страхом, что заставлял сердце отчаянно биться в рёбра. — Они ведь были связаны клятвой верности друг перед другом. Не рыцарской… Другой, дружеской… Личной. И я подумал, что… мы бы тоже могли… Если ты захочешь?

Индро

На щеке всё ещё горит след от чужого прикосновения. На краешке губ, почти рядом с ухом. Мурашки исполосовали всё тело Индро, стоило Яну сделать совершенно невероятную, немыслимую вещь прямо у всех на виду. Индро готов был поклясться, что из него едва не вышибло душу от нежности, преданности, удивления, страха и щепотки страсти. Ему пришлось подавить желание уткнуться носом и губами в ладонь пана, как верный пёс — хозяину. Нельзя было забываться. Нужно быть там, где он есть сейчас — а не далеко в мыслях и чувствах наедине с Яном. Им ещё представится сладкая минута, Индржих верил и надеялся на это. Тем сильнее будут чувства, тем жарче будет поцелуй, готовый выразить всё, для чего ещё не придумано слова. Церемония продолжается дальше, будто бы всем окружающим всё равно на то, какой ураган сейчас происходит внутри Индро. Даже собственной руке, которая крепко сжимает стяг. Индржих будто бы видит себя со стороны. Гостей, шляхтичей, священника со своей монотонной молитвой, задумчивого отца и довольного Гануша… Но осознать, что это всё происходит с ним, он сможет только многим позже. Солнце играется с новым доспехом Индро, отбрасывая солнечные зайчики во все стороны. Но на него трудно смотреть, не зажмурив глаза — так ярко он блестит сейчас. Впрочем, стоит ли хоть кому-то из этой толпы смотреть на Индржиха, когда рядом, едва задевая локтем, идёт Ян, по своему обыкновению высоко и горделиво задрав подбородок и расправив — точно крылья, — плечи. Индро едва-едва удаётся поймать за хвост сказанную Яном фразу, прежде чем церемония требует разойтись в разные стороны. Индро, чуть нахмурившись, глядит на Яна, явно не улавливая суть его просьбы. В церковь? Но зачем? Если что-то важное нужно было сказать — почему не здесь, сейчас? Может быть, что-то случилось? Что он задумал?.. Индро не успевает ничего понять. Вот уже конюх подводит к нему Сивку, растягивая довольную улыбку. И Индро не сдерживается, чтобы тоже не улыбнуться старому пегому другу. — Для круга почёта верный конь сам то, а? — подмигивает конюх и передаёт новоиспечённому рыцарю поводья. Индро ласково треплет коня по холке, и тот даже тихонько ржёт в ответ. Возможно, на поводьях будет уместно смотреться тесьма пани Житки, — внезапно приходит мысль в голову Индро, — тем более, раз уж ей так приглянулась Сивка. Многие рыцари сочли бы за честь носить тесьму от знатной дамы на плече, как знак покровительства, но Индро ни в чём подобном не нуждался. Символ покровительства того человека, к которому он был привязан, и без этого был у него на груди. Ближе к сердцу. Стяг Птачека хлопает на ветру, когда Индро делает круг почёта на коне. Улюлюканье и аплодисменты заливают весь замок и, кажется, слышны далеко за его стенами: ведь сюда стеклась вся округа, все от мала до велика бросили свои дела, чтобы посмотреть на богатую и красивую церемонию в замке. И Индро приветствует всех, кивая на ходу: и занявших почётные места панычей, и мальчишек, что гроздями висели на перилах и флагштоках. Наконец, полная официоза и какой-то неловкости часть церемонии окончена. Сивку, перепуганную от крика и гомона, увели в стойло, стяг и шлем забрал пражский паж, который как будто всё время был где-то рядом с Индро. Внутренний двор уже вовсю преображается: выносят длинные столы, на них сыпятся кувшины и тарелки с едой. Выкатываются кажущиеся бесконечными бочки с вином и пивом. Индро ищет взглядом Яна — его нетрудно найти по высокой светлой холке, — и Ян, будто повторя свою просьбу, ловко увиливает от толпы, исчезая где-то за поворотом в сторону церкви. — Каково тебе чувствовать себя не только сыном кузнеца, но и титулованным рыцарем, Индро? — буквально за спиной раздаётся голос отца, и Индро, спешно разворачиваясь, сталкивается с Радцигом. — Чувствую себя сыном кузнеца, которого обрядили в дорогие доспехи по ошибке, — скромно улыбается Индро Радцигу. Тот понимающе усмехается, похлопывая сына по плечу. — Кровь рано или поздно возьмёт своё, — задумчиво сказал Кобыла, — хотя не думаю, что тебе по вкусу вся эта мишура. — Так и есть, отец, — кивнул Индро. — Я всё ещё надеюсь, что у меня будет возможность отправиться в путешествие и посмотреть мир. — Ты молод. У тебя будет на это предостаточно времени. — Я… Прости, что не смог поехать с тобой в Прагу. — Брось, — отмахнулся Радциг. — Тебе ещё представится такая возможность. Немного погодя, думаю, у меня будет для тебя несколько распоряжений, и ты ещё успеешь принять участие в освобождении короля, — Радциг заговорщически обернулся по сторонам. — Куда важнее, что ты смог защитить своего господина. И остаться в живых. Индро порывисто втянул воздух носом, будто бы ему было что ответить, но он не стал. Положение спас Гануш, который обрушил свои ладони, подойдя сзади, сразу на Радцига и на Индро. — Не вижу радости на ваших лицах. Хотя, чему я удивляюсь — яблоко от яблони недалеко упало, — усмехается он. — А где твой пан, Индржих? Куда всё время девается этот повеса. Неужели снова за девками пошёл подглядывать… — Сомневаюсь, пан, — быстро вклинился Индро. Но только потом понял, что надо что-то быстро добавить. — Пан Ян сильно поменялся после нашего путешествия. Он уже не тот, что прежде, — как-то мечтательно добавил Индро. — Н-да… Пожалуй, что ты прав, — задумчиво сказал Гануш. — Ты всегда будешь видеть в нём мальчишку, которым он достался тебе на попечение, — добавил вдруг Радциг, будто оправдывая друга. — Разыщу его, с вашего позволения, — улучил возможность Индро, кланяясь господам. Оба пана, кажется, были не против: их ждало увлекательное обсуждение подросших и изменившихся детей. Индро спешил как мог. Не давший никаких толковых объяснений Птачек имел способность встревать в какие-нибудь глупости или неприятности, а иногда — неприятные глупости, — когда вот так таинственным образом не делился с другом своими задумками. В церкви не было почти что никого, кроме Яна и Богуты. Подойдя ближе, Индро с опозданием вклинился в разговор, глядя непонимающим взглядом то на Богуту, то на Яна, которые, похоже, оба понимали, что здесь происходило. А потом Ян обращается к нему, объясняя всю суть, и Индро застывает со странноватым выражением лица, так и таращась на Птачека. Ничего подобного он вообще не ожидал. Даже подумать не мог, что Яну подобное может прийти в голову. Несколько секунд в тишине слышатся только приглушённые голоса с площади. Богута с Яном вопросительно глядят на Индро, а Индро таращится на Птачека. — Боже мой, Индржих, хватит пялиться так, будто у него отрасли сиськи. Скажи уже что-нибудь, — первым не выдерживает Богута. — А… э-э… — пытается найтись Индро, бросая короткий взгляд на Богуту, а после — вновь на Яна. — Я…просто… Это несколько неожиданно… Я думал, что-то случилось и… — Индро, да или нет? — с нажимом спрашивает Богута. — Клянусь Господом, если ты не перестанешь мямлить, я прямо сейчас отведу вас обоих к позорному столбу и высеку. — Да, да, конечно. Конечно, да, — всё ещё растерянный, не медля более кивает Индро, обводя взглядом лицо Яна. — Кажется, я не очень хорош в клятвах. Просто скажите, что нужно сделать, я готов. — Для начала заткнуться, — отвечает Богута, доставая откуда-то маленькую книженцию. — Так, где-то у меня была эта молитва… На венчание, на отпевание, на рождение, на крещение… Чёрт, да куда же она подевалась… Пока бывший священник судорожно листает книжку, Индро не сводит с Яна глаз. Кажется, будто бы даже не моргает. Он смотрит с восхищением и какой-то невысказанной нежностью. Будто бы Ян был каким-то чудом света, которое Индро увидел впервые. Где-то в глубине церкви вдруг хлопает дверь, и Богута нервно оборачивается. — А, чёрт с ней. Сойдёт и венчальная, — бормочет он себе под нос, засовывая книжку обратно. — Так, вытяните руки. Ты правую, и ты — правую. Правую, Индро. И сними уже перчатку… Так. Теперь вот это, — он взял белую ткань, что всё то время была при нём, и, обернув обе ладони, крепко связал ткань узлом. От касания к чужой коже Индро невольно и едва заметно улыбнулся, так и продолжая в упор смотреть на Птачека. Только слегка подрагивающие от волнения пальцы сжали руку Яна, чтобы успокоить тремор. Богута положил свои руки — одну сверху, другую снизу, и принялся читать по памяти: — Benedictus es, Domine Deus noster, qui sacri ritus mystici et puri matrimonii effecisti, et legislator corporis matrimonii, conservator puritatis, dispensator bonorum mundanorum! Tu ipse iam nunc, Domine, qui hominem in principio creasti, et eum regem creationis fecisti, et dixisti: «Non est bonum ut homo solus sit super terram: faciamus ei adiutorium idoneum sibi… Он говорил торопливо и монотонно так, что постепенно его слова слились в одну реку, похожую на гортанную песнь. Она стала отличным фоном для мыслей, метавшихся в голове Индро. Всё ещё глядя в глаза Яна, Индро чувствовал, как тепло между их ладоней растёт. Медленно большим пальцем он двигался по тыльной стороне ладони Яна, перебирая по одной костяшке и задумчиво улыбаясь пану. Хотелось сказать Яну что-то важное, и одновременно Индро понимал, что не найдёт слов, что выразят его чувства точнее, чем это прикосновение. Богута продолжал бубнить молитву, прерываясь только на то, чтобы вдохнуть. А затем, дойдя до конца, облегчённо вздохнул. — Так. Теперь клятвы. Индро, начнём с тебя, а ты, Ян, запоминай. Индро, повторяй за мной. Индро кивнул, переведя взгляд на Богуту и снова на Яна. — Я клянусь быть твоим верным спутником в жизни, в радости и печали, в богатстве и бедности. — Клянусь быть твоим верным спутником в жизни, в радости и печали, в богатстве и бедности… — …в болезни и в здравии, в бою и пиру… — …в болезни и в здравии, в бою и пиру… — …клянусь, что не оставлю тебя, даже ценою собственной жизни… — …клянусь, что не оставлю тебя, — Индро сглатывает, — никогда. Даже ценою собственной жизни… — …твоя жизнь не останется бесследной. Теперь я буду её свидетелем… — …твоя жизнь не останется бесследной. Теперь я буду её свидетелем… — Клянусь перед лицом Господа нашего всевидящего, никому и никогда впредь не принесу такую клятву, какую принёс тебе. Индро вдруг застыл, глядя на Яна. Он подумал о том, что Птачека ждёт ещё одна клятва впереди. Клятва своей жене. Жизнь и судьбу которой он тоже обяжется оберегать перед лицом Господа. Но после короткой паузы продолжил. — Клянусь перед лицом Господа нашего всевидящего, никому и никогда впредь не принесу такую клятву, какую принёс тебе… Но не требую от тебя этого взамен. Клянусь быть тебе другом и братом до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Но даже перед её лицом не откажусь от своей клятвы. Богута внимательно посмотрел на Индро, затем задумчиво улыбнулся. — Да будет так, — сказал он, кивнув. — Теперь, Ян, твой черёд.