Jesus Christ!

Ян

На секунду Ян замирает, когда Индро — совершенно обоснованно, впрочем — мешкает с ответом. Моментально подкидывающий ворох домыслов мозг достаёт на поверхность самую неприятную мысль — ты явно переборщил, Ян, хватит думать, что все будут так легко соглашаться со всем, что ты скажешь. Но Индро соглашается, вопреки всем доводам разума и совести. Просто Яну и вправду стоило предупредить его заранее, как и с предложением о рыцарстве, но ему всегда казалось, что у них непростительно мало времени для разговоров. Он смазано улыбается, когда Богута вновь ворчит, как старый дед, коим и являлся, и бегает взглядом то в одну, то в другую сторону. Он и сам был в растерянности, совершенно не понимая, что и зачем делает, руководствуясь лишь одним-единственным чувством — хочу. Хочу подарить Индро достойную жизнь, хочу сделать его счастливым после всего, что ему пришлось пережить, хочу хоть как-то отплатить за его доброту и преданность, проверенную огнём и мечом. Хочу быть с ним. Сейчас и потом, когда весь Ратае утихнет, и когда окончится, наконец, эта изматывающая война. Он снова поворачивает голову в сторону своего рыцаря и тут же замирает. Сердце, вторя, пропускает удар. Он смотрит на Индро и видит его счастливое лицо, понимая, что всё это время он смотрел только на него — на своего пана, которому поклялся быть верным до самой смерти. И сейчас, на просьбу принести ещё одну клятву — такую самовлюбленную со стороны Птачека и такую несправедливую, он улыбался, крепко держа Яна за руку. Белая ткань плотно соединяет их руки, и пальцы Индро так уверенно сжимают кисть Яна, что тот снова теряется. Но ещё больше теряется, когда Богута бросает, казалось бы, такую нелепую и необдуманную фразу. — Ч…что? — вопрос звучит так тихо, что никто даже не обращает внимания. Их немой уговор был совсем другим, но Богута, кажется, ни секунды не смущается тем, что венчальной молитвой скреплять союз двух мужчин — затея в крайней степени безбожная. Но сердце было сложно обмануть, и оно билось так быстро, словно случилось именно то, что и должно было. Последние дни Ян буквально грезил об этом моменте, прокручивал его в голове в сотне разных вариантов, и везде он вел себя уверенно, блистательно и благородно, как и подобает знати и ритуалу, который был для него так важен. Но сейчас все его иллюзии рушились, словно песчаные замки, от одного только нежного взгляда Индро, стоящего напротив. Нет, в своих мечтах он ни разу не покрывался красными пятнами от смущения, не раскрывал губ в немой оторопи, не чувствовал, как трясётся от волнения протянутая рука. И даже не думал, что Индро, заметив это, сожмёт пальцы чуть сильнее, чтобы унять и своё беспокойство тоже. Он бесконечно долго слушает, как Богута читает молитву, как Индро вслед за ним произносит клятву, и внутри всё бешено скручивает в один большой ком — чёртова свадьба, чёртова невеста! Чёртовы обстоятельства, из-за которых священник поторопился, выбрав молитву, которую должны приносить лишь раз в жизни. И Индро, не колеблясь, произносит её, вновь ломая всю уверенность и выдержку Птачека тем, что не требует ничего взамен. Злость и обида отражаются на его лице — не того он хотел для своего рыцаря, что тот навсегда окажется связанным с человеком, не обременённым клятвой верности в ответ. Или, может, Ян относился к происходящему уж слишком серьёзно?.. И Господь, на самом деле, сразу подстроил всё именно так? Что это? Проверка? Попытка пошатнуть его веру? — Ян! Он вздрагивает, испуганный голосом Богуты, и вновь мечется взглядом от него к Индро и обратно. В горле всё пересыхает, и приходится сглотнуть, чтобы прийти в себя. Почему он медлит? Разве он не решил всё ещё давным-давно? — Я… Я клянусь быть твоим верным спутником в жизни, в радости и печали, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии, в бою и пиру. Клянусь, что не оставлю тебя, даже ценою собственной жизни. Твоя жизнь не останется бесследной. Теперь я буду её свидетелем… Клянусь перед лицом Господа нашего всевидящего, никому и никогда впредь не принесу такую клятву, какую принёс тебе. Он замолкает, словно вот-вот страшное проклятие за богохульство его настигнет. По спине пробегает леденящий холод — в одной пьесе Ян читал, что предатели мучаются зверским холодом на самом дне ада, а что это было, если не предательство, которому теперь суждено случиться? И ценой своей души Птачек готов был поклясться — предаст он совсем не Индро и не испытает ни капли сожаления за содеянное. — Клянусь и тебе быть другом и братом до тех пор, пока смерть не разлучит нас. И перед её лицом не откажусь от своей клятвы, даже если придётся вечность мучаться адским пламенем… или что там меня ждет, курва… Под конец его голос совсем срывается, и Ян отводит взгляд, стараясь незаметно утереть намокшие глаза. Вся его набожность и страх перед неминуемой бедой за содеянные грехи вдруг стали такими бессмысленными. Такими пустыми и мелкими перед лицом обжигающей любви в его налитом железом сердце. — Ох, юноша, на твоей теперь совести… — Знаю! — резко обрывает Богуту Ян, бросая на него дикий и до абсурдного уверенный взгляд. — Хватит меня учить. Священник замолкает, тихо хмыкает и снимает сначала тряпицу, а затем и робу, которую надел прямо поверх своего котарди. — Знайте — если вас обоих отправят в монастырь, я к вам приходить не буду, — странно раздражённым и насмешливым тоном бросает старик и, махнув рукой, быстрым шагом уходит за алтарь — по всей видимости, чтобы вернуть на место позаимствованные вещи. — Напьюсь сегодня до чертей, прости Господи. Когда дверь за Богутой закрывается, во всей церкви повисает плотная тишина. Может быть, Индро сквозь неё мог бы услышать, как стучит сердце его пана — быстро и звучно. Ян снова смотрит на Индро и запоздало понимает, что они всё ещё держатся за руки. Нервная ухмылка появляется на его губах, пока он смотрит на сплетённые пальцы. — Когда я говорил, что моя жизнь полетела к чертям из-за тебя — я именно это и имел в виду, — беззлобно бросает Ян, большим пальцем проскальзывая по загорелой коже на чужой руке. — Венчальная, курва!.. А я без платья. И ты не венгр. Ян вдруг начинает заливисто смеяться, а после делает шаг навстречу и целует Индро с таким пылом, что хватило бы на десятерых. Ему совсем не хочется прерываться, но и приближать момент, когда придётся отвечать за соблюдённую клятву, Ян тоже не собирался. Отступая на шаг и без особой охоты отпуская чужую руку, Птачек вновь лучезарно улыбается, рассматривая уставшее, но вполне довольное лицо друга. — Тебя ждут праздновать, Индро, но постарайся напиться так, чтобы дойти, всё-таки, до моей кровати. Понимая, как двусмысленно это прозвучало, Ян ухмыльнулся уже совсем иначе и, более не мешкая, направился вслед за Богутой — ему бы тоже немедля промочить горло и прийти в себя.

***

До самого вечера все Ратае, кажется, позволяют себе промочить горло. Народ, истосковавшийся по развлечениям, воспринял появившуюся возможность со всей ответственностью, и вскоре молва о новоиспечённом рыцаре докатилась до самых отдалённых уголков городишка. Все пили, праздновали, снова пили, горланили песни невпопад, и даже с заходом солнца никто не собирался останавливаться. Шляхтичи, праздновавшие в просторном дворе замка, не отставали от пылких крестьян — звучала музыка, бочки катались туда-сюда, лишь бы у всех был наполнен кубок или кружка, и то и дело кто-то выходил к небольшой труппе музыкантов танцевать. Ян, раззадоренный вином и хорошим настроением, решил поизводить Йозефа, пригласив свою будущую жену на танец. Та поначалу испугалась, будто этого жеста от Птачека не ждал только слепой, но тут же ответила согласием. За их парой тут же начало следить с дюжину глаз, и даже слуги прекращали свои дела, чтобы пошептаться. — Я не узнаю своего племянника! — пьяно выпалил Гануш, всплёскивая рукой, в которой держал почти опустевший кубок. — Куда ты дел того индюка, что вечно доставлял мне столько проблем? Он наклонился к сидящему рядом Индро, да так сильно, что чуть на него не свалился. Продолжая причитать о чём-то, он посмотрел на танцующих Яна и Житку и, махнув рукой, залпом влил в себя остатки вина. — Странно было бы ожидать другого после всёго пережитого, — философски заметил Радциг, тоже потягивая вино из кубка. — Да и невеста уж больно хороша, чтобы не задуматься о женитьбе. — Хватит ты уже умничать! Ведешь себя иногда похуже святоши! — продолжал возмущаться пан Гануш, не стесняясь подливать себе вино самостоятельно. — Сколько ж тебе ещё надо выпить, чтобы достать из тебя это бревно, на котором ты держишься?! Мелодия сменяет одна другую, и раскрасневшийся и слегка запыхавшийся Ян подходит к сидящим за столом панам и Индро. Делая большой глоток вина, он украдкой бросает на друга взгляд, будто оценивая, как он себя чувствует. Желание, наконец, остаться наедине растёт внутри всё сильнее, и, кажется, должное время уже проведено со всеми, так что Ян ставит кубок обратно на стол и слегка склоняет голову панам. — С вашего позволения я пойду отдохну… Зря я вызвался плясать со своей ногой. — Позови лекаря! У тебя свадьба скоро, а нога всё ещё не зажила! — возмутился Гануш, на что Ян только кивнул головой. — Даже Индро уже в седле, а ты что? — Я попрошу Мусу мне помочь. — Этот ваш Муса… странный он какой-то! Точно проклятый, говорю вам! Тихо вздыхая, Птачек молча отходит на пару шагов, снова на мгновение ловя взгляд Индро. И ровно на эту секунду уголки губ едва тянутся в ухмылку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть потерпеть, и мы сможем побыть вместе.

Индро

Если бы Индро до конца понимал, что с ним происходит, может быть, он схватился бы за голову и потребовал немедленно остановить это безумие. Подумать о последствиях, подумать о неправильности и нелогичности всего происходящего. О том, что это не просто богохульно — а попросту опасно! Но вот только вместо этого он стоял, точно гипсовая статуя, и без всякой мысли глядел на губы Яна, один в один повторявшие клятву, которую вельможный господин просто не мог произнести. Не своему рыцарю и уж тем более не мужчине. Этого не могло быть… но вопреки всем законам мироздания это происходило. И Богута, стоявший рядом, слишком громко думал о том же самом. Но разве ж можно помешать кому-то так бесстрашно гробить свою жизнь? Может быть, именно по причине неосознавания происходящего до конца, Индро так и стоит, как истукан, глядя на покрасневшее лицо Яна, не в силах ни отвести взгляд, ни сказать хоть что-то. Ему кажется, что сейчас всё рассыплется, став, может быть, впервые за долгое время хорошим сном… Гулкий хлопок закрывшейся за Богутой двери заставляет Индро неожиданно вздрогнуть, смахнув наваждение и слегка сжав кисть Яна. Следом и голос Птачека возвращает застывшего рыцаря из глубины собственных мыслей. Шутка Яна как будто ставит всё на свои места, разрывая накалившуюся до красноты тишину, вспарывая этот пузырь эмоционального напряжения. Индро смеется следом за Яном, качая головой и прикрывая глаза. Как они вообще пришли к этому?.. Где свернули не туда? — У нас давно всё наперекосяк, чего ещё ты ожидал? — негромко добавляет Индро, поднимая взгляд на Яна. И хватает буквально нескольких мгновений, чтобы Ян сделал шаг вперед, а Индржих, перехватив пана за плечо, встретил с таким счастьем его губы. Это был лишь один короткий поцелуй, но столько всего Индро попытался в него вложить… и столько же получил от Яна в ответ. Пылко, крепко и нежно, с чувством, с напором, с ударившим в голову на вдохе воздухом… Он боялся быть таким счастливым, как сейчас. Боялся, что этот миг будет последним, что он вот-вот кончится, и остаток жизни придется расплачиваться с самим дьяволом. Ян отстраняется, и Индро видит его счастливую улыбку. От того, как Ян красив в этот момент, Индро снова ненадолго парализует — он только смотрит на него влюбленным глуповатым взглядом. — Спасибо, Ян, — тихо произносит он от самого сердца, неосознанно облизывая губы. Так по-дурацки звучит это «спасибо» и так бесконечно далеко от того чувства благодарности, которое переполняет Индро. Нет, слов недостаточно, чтобы выразить всё, что бесновалось в душе. Здесь нужен был совсем другой способ. Определенно… — Что?.. — не понимает, о чём просит его Ян, Индро. На шее проступает пунцовое пятно. — Э-э-э, ладно… Теряясь от такой откровенности, он кивает, совершенно не понимая, что шутка Яна отсылает к Сухдолу, где Индро перепутал комнаты и заснул на полу у панской кровати. И вообще, что это шутка… Ян оставляет Индро одного, и он оборачивается к алтарю, поднимая высоко голову, чтобы разглядеть фрески с библейскими историями. Минувшей ночью он, стоя здесь на коленях, молил Господа о том, чтобы тот, наконец, разрубил этот узел. Но вместо кары и огненного дождя на него снизошли благословение и дары, о которых он не мог и помыслить… Индро вдруг вспомнил слепого старика на дороге. Осознание вылилось на него, точно ушат ледяной воды. Нахмурившись, он обвел взглядом всю церковь, будто искал кого-то, кто возьмет на себя смелость объяснить, что, в конце концов, происходит. И кем был тот старец… и был ли он вообще.

***

Праздник длится так долго, что кажется бесконечным. Первыми, конечно, произносят речь Гануш, Ян, отец, вгоняя Индро в краску и заставляя неловко покусывать губы от смущения — не каждый день услышишь о себе так много хорошего. Гануш вспоминает о том, как когда-то в качестве наказания заставил Яна взять дерзкого мальчишку на охоту — и понятия не имел, куда это всё приведет. Индро даже замечает весьма недвусмысленную улыбку на губах Яна в этот момент — не стоит быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему именно. Отец вспоминает маму и своего друга Мартина, вспоминает ужасы Скалицы, сражение у Тальмберга, запустившее череду других побед и поражений. Словом, едва ли не каждый норовит поздравить новоиспеченного рыцаря и поднять с ним кубок. Только вот Индро не то боится, не то не хочет сделать хотя бы глоток. То и дело он мочит в вине губы, делая вид, что пьет, а когда все отворачиваются, выплескивает питье на землю. Повышенный уровень тревожности и какой-то неловкости и смущения не дают Индро расслабиться, и он то и дело находит взглядом спину или профиль Яна, когда тот находится не рядом. После тостов и поздравлений, как и положено, начинаются танцы. Индржих, и без того доведенный до высшей точки смущения всем, случившимся за сегодня, надеется отсидеться за панскими спинами, но не тут-то было. Неодобрительно покачав головой, Радциг указывает ему на собравшихся танцевать, сдобрив это командным «иди». Спорить с Радцигом Индро не умел ещё тогда, когда тот был для него только паном. Теперь и учиться было бессмысленно… На первый танец Индро приглашает пани Стефанию, которая не далее как месяц-два назад осчастливила наследницей своего супруга, пана Дивиша. Смутившись, женщина неловко соглашается, будто бы опасаясь глядеть Индро в глаза. Но всё же танец перебарывает её смущение, и она делится радостью за то, что Индро, наконец, получил то, чего всегда был достоин. Она даже просит его посетить Тальмберг, когда выдастся хорошая погода. И, может быть, даже взглянуть на малышку… Ещё несколько танцев приходится отдать Житке и незнакомым Индро уважаемым пани, которые были приглашены на свадьбу Ганушем. На них Индро недвусмысленно указывает Радциг, ссылаясь на то, что, завязав нужные связи с этими дамами и их супругами, Индро далеко сможет пойти в будущем. Только вот куда-то идти сейчас Индржих вообще не хотел. Он пытался понять, что же, наконец, с ним произошло сегодня. Что настолько изменилось внутри — при отсутствии видимых изменений снаружи. И когда его, наконец, оставляют в покое, он находит своё новое место. Принося Яну клятвы, он был уверен, что они — лишь словесное обличение того, что он и так уже давно для себя решил и претворял в жизнь. И всё действительно было так с клятвой, что он принес во всеуслышание, преклонив перед Яном колено. Но вот это тайное… «венчание», которое произошло так быстро, так эмоционально и так внезапно… Это было не просто клятвой служить верой и честью своему господину. Это было практически обещание любить его всю жизнь и хранить ему верность. Что-то вроде того, что наверняка давали друг другу его родители в молодости. Что дадут друг другу Тереза и Матей, если девушка решится. И Ян с Житкой вот уже совсем скоро… Точно бы узнав страшную тайну, Индро во все глаза таращился на Яна. Пресвятая Дева Мария, что же они натворили? Во что втянули ещё и Богуту?.. Мысль о том, чтобы считать Яна для себя тем, кем друг друга считали его родители, приятно взволновала сердце и породила глупую улыбку на лице. Не собственная участь пугала Индржиха, и осознание этого вдруг снизошло на кузнеца. Его пугало то, что Ян дал клятву перед лицом Господа, заведомо зная, что нарушит её. А всякий, кто нарушал данные клятвы, по всем канонам церкви должен был отправиться на свидание с дьяволом. Подперев ладонью лоб, Индро уставился в свою полную вина кружку. Как-то об этом он сразу и не подумал, а теперь делать что-то было уже поздно. И хоть он всегда был готов к тому, что Ян не принадлежит ему всецело, сейчас что-то поменялось. И пугало… И снова, и снова Птачек вляпывался в истории, из которых Индро должен был его выручать. Только вот как отвоевать его душу у самого дьявола? Едва ли тут поможет отцовский меч. И вся жестокость и ярость, которой Индро обладал. Оставалось только спуститься в адскую бездну следом за ним. От мыслей о том, что добровольно сделал Ян, чувства к нему будто бы напитываются ещё больше, пульсируют внутри, как свежая глубокая рана. Как же глубоко они оба увязли друг в друге. Как незаметно это произошло… Каким сильным и безбашенным стало это чувство… любви? Возвращает Индро обратно за стол Гануш, который набрался так, будто всю жизнь ждал, чтобы попробовать вино из каждой бочки. Индро смущенно улыбается его словам, отрицательно качая головой. Вместо него отвечает отец, очевидно смекнувший, что молчаливый за весь праздник Индржих едва ли ввяжется в пьяную беседу с наместником из Липы. Да и украдкой выплеснутое на землю вино он тоже наверняка приметил. Он не вступает в беседу панов о свадьбе, но также, как они, провожает взглядом силуэты танцующих Яна и Житки и не чувствует ненависти или зависти по отношению к молодой девице. Может быть, только сочувствие?.. Она была не виновата, что ей досталась вторая половинка не от того яблока. Она, как и Ян, заслуживали того, чтобы создать крепкий союз, но, как Индро заметил ранее, у них с Яном вечно всё шло наперекосяк, и завело совершенно не туда, куда должно было. Может быть, если бы однажды Индро просто исчез из жизни Яна, всё встало бы на свои места?.. Может быть, стоило встать прямо сейчас, поклониться гостям, сесть в седло и навсегда раствориться за линией горизонта?.. Но имел ли Индро право, дав Яну клятву, что никогда его не покинет, так сделать? Казалось, будто Ян предвидел это и нарочно связал друга его же собственной клятвой — двумя! — чтобы тот не вздумал править чужие судьбы своей рукой. Но мысль о том, что Житке куда больше места рядом с Яном, чем ему, надежно поселилась в его голове. Переглядывания с Яном, отправившимся отдыхать, заставляют Индро напрячься. Чувство волнения переросло в какой-то страх. И сколь сильно он хотел сейчас рвануть и побежать за Яном следом, прекрасно понимая, куда приведет их уединение, столь сильно и боялся сдвинуться с места… Будто, если он сейчас пойдет туда, то навсегда попрощается со своим прошлым. Он опускает взгляд и натыкается на полный кубок вина, который сегодня как будто смотрел на него с укором. «В самом деле, ничего со мной не будет от одного кубка», — думает про себя Индро, хватаясь за кубок. «И для смелости», — добавляет ехидный голос в голове. В самом деле, как будто до этого Индро ни разу не оставался с Яном наедине… Глоток за глотком Индро выпивает вино до самого дна. Жгучее красное проталкивает застрявший в горле комок дальше, в желудок. И, туго связанный доселе, он, наконец, расправляется, позволяя рыцарю вдохнуть полной грудью. — Ха! — завидев, как приговорил кубок Индро, Гануш обрадовался. — Хоть что-то ты не взял от своего напыщенного отца-трезвенника! — Готовишься к своему первому подвигу? — хмыкнул Радциг. — О, да, — негромко ответил Индро и утер губы рукавом. — Прошу меня извинить, паны. Каждый шаг на пути к своей новой комнате казался восхождением на непокоренную вершину. Индро судорожно прогонял в голове слова, которые он бы хотел сказать Яну. Но что-то подсказывало, что все заготовки так и останутся мусором в голове, а рту найдётся лучшее применение… В коридоре, который вёл к комнате Яна и Индро, вопреки ожиданиям, рыцарь вдруг замечает пани Житку. Она резко оборачивается, услышав шаги Индржиха. Его шаги, конечно, тяжело было не услышать… — Индржих, ты не знаешь, где пан Ян? Его дверь заперта, а стражника нет на посту. Индро на мгновение пропускает удар сердца. — Он… Он выглядел уставшим и отправился спать. А стражник, наверное, услышав звук затвора, решил урвать хоть немного праздника, — бумажным языком говорит Индро, глядя на девушку. Она что-то перебирает в ладони. — Ты, наверное, думаешь, что я легкомысленная? — И в мыслях не было, пани, — он чуть кланяется, не понимая, с чего она вдруг так поменялась в лице. — Просто… Отдай, когда представится возможность. Видимо, зацепилась за моё платье, когда мы танцевали, — она протянула руку, и когда Индро подставил ладонь, на неё упала круглая пуговица с парадной одежды Яна. На другом конце коридора, позвякивая амуницией, появился Йозеф, и Индро обернулся, сталкиваясь с ним взглядом. Житка тоже увидела его молчаливый силуэт, и Индро показалось, что она вздохнула. — Доброй ночи, — попрощалась Житка и отправилась навстречу Йозефу. Индро только уважительно поклонился в ответ, провожая взглядом хрупкий женский силуэт. Он стоял до тех пор, пока рыцарь и его пани не скрылись за поворотом. Обернувшись, он внимательно посмотрел на дверь Яна и попробовал уловить что-нибудь в тишине, но за дверью не было слышно ни звука. Индро нахмурился. Почему-то визит пани зародил в нем сомнения насчёт того, все ли в порядке с Яном. Неожиданное осознание заставило его оглядеться. Комната Индро была следующей за комнатой Яна, и раньше там определенно жили личные слуги панича. А это значило, что из одной в другую комнату вела дверь. Несколько секунд Индро глупо таращился в пространство: черт возьми, даже об этом Ян подумал! Чтобы у его пажа был беспрепятственный доступ в его комнату. Скрытый от чужих глаз, не провоцирующий лишних вопросов… Видимо, увлечённый подготовкой, он и не заметил её. Чтобы подтвердить свои домыслы, Индро поспешил в свою комнату. Закрыв за собой дверь на засов, Индро поставил на стойку бацинет, отцепил меч и повесил рядом. Дверь действительно оказалась там, где он и предполагал. Под ней даже мерцали огоньки от камина. Занеся кулак и помедлив немного, Индро, наконец, постучал. Спустя мгновение, он уже толкнул дверь, входя в комнату пана. Увидев его, он, приоткрыв рот, замер. — Эм… — он окинул Яна с ног до головы взглядом и криво усмехнулся на мгновение. Из головы вылетели и Житка с её пуговицей, и Йозеф со своим маниакальным преследованием молодой паночки, и целый мир, что за окном все ещё праздновал его новое имя. Длинные обнажённые ноги пана не могли оставить Индро равнодушными. Всё равно что махать свежим куском мяса перед носом пса. И Индро, что тот пёс, судорожно сглотнул. — Хотел убедиться, что ты в порядке, — немного краснея, сказал Индро, опуская взгляд. Он не мог удержаться, чтобы не обвести такие дорогие сердцу бедра взглядом. Потом поднял глаза на пана вновь. — Тебе… жарко?

Ян

Когда щеколда на двери лязгнула, все вокруг Яна вновь погрузилось в тишину — густую, тяжелую и спокойную. Стражник был отправлен восвояси — конечно, что он сможет сделать лучше, чем новоявленный рыцарь, единственное призвание которого в глазах окружающих — защищать своего пана любой ценой? С легкой руки Гануша он теперь жил буквально под боком у Птачека, и блюсти спокойствие дверей в покои Яна теперь тоже входило в его обязанности. Стражник, веря своему господину на голубом глазу, только радостно кивнул и поклонился так глубоко, что чуть не обронил свой шапель. Обернувшись лицом к своим покоям, в которые, наконец-то, он смог вернуться, Ян навалился спиной на плотно запертую дверь и глубоко вздохнул. Комната утопала в полумраке — ставни были закрыты, и единственным источником света был камин, в котором с тихим треском догорали брошенные уже давно поленья. Картина казалась такой знакомой, что воспоминания о Сухдоле и первой ночи, проведенной вместе с Индро, приятной дрожью отозвались в груди. Тогда у них было ничтожно мало времени — доспех, в который Индро был закован с ног до головы, никак не хотел поддаваться под трясущимися пальцами, а неприятное чувство, что подобное происходит в первый и последний раз в жизни, сильно подкашивало уверенность в себе. Тогда Ян не стал настаивать и даже предлагать Индро что-то большее, чем просто несколько коротких мгновений взаимных ласк, сдобренных бесконечными поцелуями, и после они, будто по привычке, ограничивались тем же самым. Будто и не существовало ничего, кроме этого. Временами Ян ловил себя на мысли, что Индро и не хочет испытать с ним что-то… более интимное и полное, но пара ситуаций, где желание кузнеца становилось уж слишком очевидным, привели Птачека к одному-единственному заключению — Индро просто не был так искушен в отношениях между мужчинами, чтобы думать о подобных вещах. И Ян был не против, но собственное желание, фантазии и даже сны все чаще заставляли его возвращаться мыслями к тому, чего ему хотелось на самом деле. Он хотел Индро. До тряски в коленях, до ноющей тяжести где-то между ног, застигающей его последнее время так не вовремя. И Ян готов был рисковать всем, даже собственной душой, лишь бы почувствовать, каково это. Чтобы увидеть его лицо в моменте, когда стесняться уже будет нечего. Из груди вырывается рваный вздох, и Ян замечает, как едва сполз вниз по двери от слегка подкосившихся коленей. Мысли о друге — которого теперь едва ли можно было так назвать — вновь завладели всем его разумом, толкая что-то, наконец, сделать. Ведь он знал, что Индро придет. Широкими шагами Птачек устремляется к сундуку. Крышка с грохотом отлетает, и Ян принимается рыться в вещах, чертыхаясь на мешающие рукава. Вскоре в его руках снова оказывается книга, подаренная Мусой, и маленький бутылек, что дал ему Индро. Книгу он откладывает в сторону — Ян изучил ее уже вдоль и поперек, подкрепляя крохи понятой информации своим опытом, тоже не шибко-то и большим. В руках остается только бутылек, а в голове — желание, которому внутри уже не хватает места. Избавив себя от одежды, он оставляет лишь рубаху, что едва прикрывает его достоинство, на случай, если Индро все же не захочется видеть происходящее. Кувшин с водой, лохань и пара капель того самого ароматного масла — Ян, смущаясь каждую секунду и навалившись одной рукой на стол, тихо стонет и кусает губы от боли, но терпит, чтобы не пришлось показывать Индро, каково это. Ему жарко, стыдно и сладостно одновременно — от непривычных ощущений, от мыслей о том, что скоро Индро окажется еще ближе, чем Ян когда-либо мог себе вообразить. От слов, которые так хотелось сказать все последние месяцы. Ноги начинают трястись еще сильнее, и в какой-то момент приходится опереться на стол уже двумя руками, а дыхание сбивается, будто он как минимум тонул. А он и правда тонул. В любви и преданности, в глубине которых уже не осталось никаких сомнений. Он ждет. Кажется, что безумно долго, пока дверь, которую мог открыть лишь один человек на свете, не издает тихий скрип. Ян оборачивается, слыша такое знакомое и долгожданное бряцание доспехов. Видит Индро, который явно не ожидал увидеть своего пана в таком виде. Даже тихо смеется, когда друг подтверждает его догадки — да, он все еще был невинен, как младенец. Ян подходит ближе, едва справляясь с онемевшими ногами, и на его обнаженных бедрах так бессовестно поблескивает пара влажных дорожек, что за одно только это его уже можно было снова отправить на эшафот. Ладонь ложится на кирасу — ровно в том месте, где теперь красовался его герб — и Птачек устало наваливается на грудь Индро, позволяя себе в приступе безграничной нежности прислониться к его прохладному лбу своим невероятно горячим. — Я так много хочу тебе сказать… — его голос звучит совсем тихо, почти в самые губы, пока руки неспешно скользят по блестящему металлу в поисках заклепок. — Думал, это будет так просто… курва. Слегка отстраняясь, Ян на секунду ловит чужой взгляд, будто все еще спрашивая разрешения продолжить. Трясущиеся пальцы едва справляются с доспехом, но теперь он не торопится, зная, что впереди у них целая ночь, а, может, даже больше — целая жизнь? Кираса, нарукавники, поножи, гамбезон — все оказывается сваленным на пол, оставляя Индро в рубахе и шоссах. Ян встает перед ним, но лишь затем, чтобы снова коснуться ладонью груди где-то над самым сердцем. Он слегка давит, вынуждая отступать, пока Индро не приходится сесть на край кровати. Опускаясь вниз, на колени, прямо на жесткие доски пола, Ян смотрит теперь снизу вверх, оказываясь меж чужих ног. — Вероятно, ты считаешь, что я снова поступаю опрометчиво и глупо, — голос становится чуть увереннее, а с ним в груди зарождается что-то теплое и всеобъемлющее, что помогало искать нужные слова. — Думаешь, меня ждет ад за то, что я сделал? Но как будто может быть что-то ужаснее тех мук, что пришлось испытать тебе… Его пальцы сжимаются на чужих бедрах, и Ян делает маленький шажок вперед, чтобы оказаться еще ближе. Что-то безумно странное и совершенно необъяснимое творилось в его голове. Все тело изнывало от тоски и желания, но в голове возникали лишь такие ему свойственные и привычные высокопарные речи. И это сводило с ума еще сильнее, заставляя руки продолжать свою нехитрую работу и почти вслепую справляться с завязками шосс. — Не думай, что меня вынудили. Я принесу тебе любую клятву… — он на мгновение замирает, когда пальцы цепляются за край свободных от лишней ткани брэ. — И я отдам все, что у меня есть, не раздумывая ни секунды, — богатства, замки, земли — если такова будет цена за то, что ты жив. Ведь это я во всем виноват… с самого начала. И это меньшее, что я могу для тебя сделать. Еще один взгляд в глаза — пронзительный и извиняющийся, что так редко случалось с Яном, который никогда не желал признавать свою неправоту, даже если она была очевидна. Но сейчас, стоя перед Индро на коленях, он надеялся, что друг сможет его простить. Хотя бы попытается. Пальцы тянут ткань вниз, и дыхание снова срывается от волны возбуждения, что уже так откровенно накрывает с головой. Сейчас ему хочется, чтобы Индро осознал и навсегда запомнил, каким Ян может быть только с ним — открытым, беззащитным и любящим так сильно, что даже его дурной характер отходит на второй план. И как ему хочется, чтобы Индро обнажился перед ним еще больше — физически и духовно. — Прошу… позволь мне, — он запинается, опуская взгляд на стянутые наполовину брэ, и невольно проводит языком по своим губам. — Я ведь и правда хочу, чтобы этот день стал самым счастливым для тебя. Ян опускает голову, и в следующую секунду в ней не остается ни одной мысли. Только одна короткая, что когда-то он обещал отплатить Индро сполна и показать, что хорошо может быть не только с женщинами. Что настолько хорошо может быть только с ним. Приходится крепко хвататься за чужие бедра, чтобы суметь удержать темп, и вскоре желание становится таким невыносимым, что Ян едва с ним справляется, опуская голову с каждым разом все ниже и ниже. На глазах проступают слезы, но он не хочет останавливаться, а лишь грезит о том, нравится ли Индро то, что он видит и чувствует. Хочет ли продолжить? Короткий мутный взгляд в глаза спустя пару минут, и с придыханием Ян размыкает губы, чтобы отдышаться. Ему жарко и тесно в собственной рубахе, но почему-то он никак не может позволить себе ее снять, а лишь мечется потерянным взглядом между губами и глазами Индро. Мало. Этого ужасно мало, и Птачек вновь упирается уже обеими руками в чужую грудь. Он все подталкивает и подталкивает Индро дальше, пока тот не оказывается головой на подушках, по пути не без помощи Яна теряя свою рубаху, а сам он седлает чужие наполовину обнаженные бедра. Еще одно доказательство его вины тут же бросается в глаза — ужасающий своим видом и историей шрам на животе, от вида которого Ян в отчаянии поджимает губы. Почему-то даже здесь он думал, что мог бы поступить иначе — более мудро, обдуманно, чтобы не дать подобному случиться. Чтобы не пришлось в ужасе наклоняться над бессознательным телом, в надежде уловить ухом слабое и тихое дыхание. Он осторожно обводит края шрама пальцами, но в этом жесте нет ни капли отвращения. Наоборот, он делает это с такой нежностью, чувствуя, как слегка напрягаются мышцы под теплой кожей. Кажется, Индро испытывал что-то похожее, когда покрывал поцелуями шрам на его бедре. — Если… если будет больно или… неприятно… — Ян запинается, так и не заканчивая фразу и надеясь, что Индро не уловил того секундного страха перед последним сказанным словом — таким неоднозначным в этой ситуации. Привставая на коленях, он заводит за спину одну руку, второй для удобства слегка опираясь на грудь, и через мгновение с его губ срывается сдавленный и хриплый стон. Боль пронзает все его тело, и Ян хватает ртом воздух, стараясь с ней совладать. Он знает, что нужно лишь немного потерпеть, что первый раз всегда такой, и нужно просто расслабиться, и эти мысли действительно помогают — еще пара бесконечно долгих мгновений, несколько жарких вздохов, и он усаживается на Индро полностью, только от одного этого действа содрогаясь всем телом. Но даже этого ему мало, и Ян пробует осторожно двинуть бедрами, чем снова побуждает свое распаленное страстью тело реагировать. Ему хочется сказать еще что-то, но слова теряются где-то между шумными вздохами, а вместо них остается лишь полный трепета и желания взгляд.

Индро

Индро жалеет, что не оставил хотя бы часть доспеха в комнате, чтобы как можно меньше преград оставалось между ним и Яном. С мягкой полуулыбкой, что лишь слегка тронула уголки губ рыцаря, он наблюдает за тем, как Ян подходит ближе. Будто привычным движением, он кладет руки на знакомый изгиб талии: сперва аккуратно, подушечками пальцев подбираясь по ткани рубахи, пока ладонь не находит свое место, чуть сжимая, чтобы усилить ощущения. Сердце ликует от того, что судьба дала ещё один шанс коснуться Яна… И ожидание с прошлого раза до этого не прошло зря. Индржих прикрывает глаза, слушая дыхание Птачека совсем рядом. Чувствуя его горячий, чуть влажный лоб и какой-то знакомый травянистый запах… который никак не поддавался памяти Индро. Юноша вздыхает, ставя точку в сегодняшних приключениях: вот теперь он там, где должен быть, больше никаких навязчивых гостей, чужих взглядов, громких тостов. Только Ян так близко в его объятиях, что одного движения достаточно, чтобы оставить на его коже поцелуй — и никто его за это не осудит. Индро не отвечает ничего на слова Яна, желая дать ему высказаться. Он думает, что Ян продолжит, скажет хоть что-то, но тот молчит. Или, может быть, вернее будет сказать — переходит на другой язык? Ян медленно снимает с Индро подаренный им же самим доспех, справляясь лучше, чем в первую ночь. Может быть, не было этой дрожи в руках от спешки, а может, страха — что каждый из них вдруг передумает переступать невидимую черту. Теперь удовольствие доставляла даже такая невинная вещь, как помощь в разоблачении в прямом смысле этого слова. Едва ли много рыцарей могли похвастаться тем, что их господин мог единолично справиться с каждым из элементов доспеха своего подопечного. Тем более, казалось бы, таким, как Птачек, что в жизни не снимал свою кирасу без посторонней помощи. Но Индро знал его уже совсем другим. Таким, каким он не открывался, кузнец был уверен, ещё никому. Индржих только улучает случайные моменты, чтобы провести по руке или плечу Яна, напряженного от скрупулёзной работы. Касается его волос, уха или участка кожи прямо за ним, чтобы запомнить и этот рельеф, отпечатать его оттиском в своей памяти… Поддаваться Яну приятно, и Индро не сопротивляется, шагая назад под его молчаливым напором. Тем более продолжая глядеть глаза в глаза и оставаться при этом молчаливым. И, может быть, едва заметно улыбаться краешками губ… Кровать подкашивает его ноги, заставляя сесть на край. Однако Ян, вопреки ожиданиям Индро, не забирается следом, а встает на колени, чем провоцирует удивленный взгляд Индро. Птачек сжимает его бедра и говорит то, от чего Индро делается встревоженным. Хмурясь, он бегает взглядом по лицу Яна, не понимая, зачем он говорит всё это. Трудно было залезть в чужую голову, но имел ли Индро хоть малейшее представление о том, сколько раскаяния хранится в этой светлой напротив? Раскаяния, вины, сожаления?.. — Ян… — на выдохе негромко произносит кузнец, желая возразить, что-то сказать, оправдать пана, но в этом монологе ему попросту нет места. Как и его брэ, за край которых хватается Птачек, стягивая вниз. Индро непроизвольно напрягает живот, будто желая втянуть в себя всё и не дать Яну осуществить задуманное, но короткий вдох так и застывает в горле вместе со словами. Что этот день и так для него самый счастливый. Что всякий день, когда Индро может быть уверен, что где-то там, пусть не рядом, Ян жив и здоров — самый счастливый. Что ни замки, ни дворцы, ни пиршества в его честь не ценнее взгляда этих искрящихся глаз. Или незаметного касания будто бы между прочим. Или его имени, произнесенного этими тонкими, иногда ухмыляющимися губами… Ничего из этого Индро не успевает сказать. Все слова вышибает дубиной, стоит Яну коснуться Индро губами. Последняя мысль о том, какие эти губы влажные и горячие, покидает черепную коробку вместе с вырвавшимся звучным вздохом Индро. Ладони, что до этого помогали опираться о кровать, сдавливают ткань покрывала так сильно, что оно сползает и перекашивается, сбиваясь у ладоней Индржиха. Он запрокидывает голову назад, выпуская в мягкую тишину комнаты ещё один не слишком уж тихий вздох. Живот снова напрягается, подрагивая от напряжения, ровно, как и бедра каменеют под острой хваткой пана. Вне всяких сомнений, техника Яна оставляет позади не только его самого, но и всех, с кем Индро довелось испытать нечто подобное. Может быть, всему виной было ещё и то, что это был Ян, а не кто-нибудь другой? Индро было тяжело об этом думать, когда в бесконечных попытках открыть или закрыть глаза, он чувствовал всё новую и новую волну возбуждения и страсти, что обжигали его, точно пожар, готовый вот-вот захлестнуть, пожрать рыцаря с головой. Индро пытается обуздать собственное возбуждение, вспышками выстреливающее по всему телу и оставляя влажные следы пота. А так не хочется… Так хочется сдаться прямо сейчас! Когда Ян поднимает глаза, то не может не отметить, как преисполнились вожделением глаза напротив, будто бы меняя одного Индро на другого. Этому Индро хочется погрузить Яна так глубоко в собственные чувства, объять его целиком, сдавить, сжать, присвоить, лишь бы выпустить это вожделение наружу, избавиться от него как можно скорее, чтобы по телу разлилось раскаленным золотом удовольствие. И он радуется, когда Ян, вставая с колен, всё же следует за ним на кровать, забираясь сверху. Нервно путаясь в рубашке, Индро скидывает её с себя как что-то обжигающее. Пятки, царапающие дорогую ткань панской постели, пытаются выпутаться из ловушки спущенных до коленей брэ. Руки же хватают за бедра, колени, голени Яна, надеясь ощутить его крепче и ближе к себе. Рывками расслабляющийся и вновь напрягающийся пресс выбивает из легких клочки воздуха, заставляя Индро рвано и мелко дышать. Чужие пальцы касаются раны на животе, заставляя его вновь дрогнуть, и Индро понимает, что знает, что чувствует сейчас Ян. Он приподнимается на локтях, путаясь в подушках, и протягивает одну руку к лицу пана, чтобы оставить на нем многозначительный утешающий след, будто бы говоря: «это осталось в прошлом, пусть там и будет». Большой палец не удерживается и проводит по все таким же горячим и влажным губам пана, будто желая убедиться, что это были действительно они, а не призрачный мираж или сон. Индро не до конца понимает, о чем говорит Ян, пока за каких-то несколько мгновений не происходит нечто необычное, о чем Индро даже в самых смелых своих мыслях не подумал бы. Это происходит по ощущениям Индро так быстро и так внезапно, что его с ног до головы окатывает кипятком. Широко распахнутыми глазами глядя на Яна в испуге, Индро сгибает колени, ударяя ими в спину пана, и сам поднимается за счет пресса и выпрямленных резко, точно натянутая тетива, рук настолько, насколько в пылу испуга это возможно. — Что… что ты делаешь… — со сбитым дыханием выпаливает Индро, во все глаза глядя на Птачека, будто тот сейчас должен был обратиться в демона. Или хотя бы женщину. Ладонями он хватается за бедра и ягодицы пана, надеясь найти руками место, в котором неожиданно для себя оказался. — Боже, Ян… — выдыхает Индро с едва ощутимой усмешкой и легкой долей осуждения, глядя на Птачека. — О таком стоит предупреждать — я же чуть не выбросил тебя из седла… Индро неловко вытирает со лба пот, прикрывая глаза на мгновение, и сдавливает Яну бока, чтобы тот не двинулся с места. Кузнецу становится неловко за свою реакцию, — просто было страшно остаться без хоть какого-то достоинства, — и теперь он выглядел неблагодарным. А меньше всего сейчас Индро хотел расстроить Птачека, когда тот был так открыт и так уязвим перед ним. — Прости, — округляя спину, Индро тыкается лбом куда-то в грудь Яну, ласково проводя ладонью с обратной стороны, по спине пана. — Прости, Янек. Давай попробуем ещё раз, пожалуйста. Индро ловит руку Яна, такую длинную, словно высеченную из камня или нарисованную художником, и целует запястье сперва с тыльной стороны, потом внутренней, потом беспорядочно перебирая пальцы пана и открывая ложбинку в ладони и утыкаясь в неё лицом… Он медленно возвращается на спину, случайно скидывая пару мелких подушек на пол, и выдыхает, на секунду прикрывая глаза. — Давай я сам, — как-то неловко бормочет Индро, искренне надеясь сделать всё правильно. Индро действует, пожалуй, даже слишком осторожно, не сводя взгляда с лица Яна и надеясь уловить реакцию на любое неосторожное движение. Новые ощущения, не распробованные в первый раз, разливаются с головой, заставляя Индро от удивления раскрыть губы и по капле выдыхая и выдыхая воздух из легких. Шея затекает, но Индро даже не замечает это, лишь периодически запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о кровать и поджимая пальцы ног, точно собирая все силы и концентрируя их там, где он впервые чувствовал Ян так близко, так тепло и так тесно. Тело само подсказывает, что делать. Сдавливая ягодицы в напряжении и приподнимаясь на каждое мгновение над постелью, Индро упирается в напрочь сбитую простынь ступнями. Ладони хватают Яна за что придется — то за бедра, то за талию, то за ткань рубашки, которая, кажется, несколько раз характерно трещит по швам от неудачной попытки Индро сдержать своё возбуждение. В какой-то момент он понимает, что она отвлекает его и тянет наверх, чтобы избавить их с Яном от её общества. Чем дальше это продолжается, тем тяжелее Индро сдерживать голос. С каждым выдохом из него вырываются все более характерные стоны, а пьянящее удовольствие кружит голову так, будто это весь мир кружится вокруг них с Яном. До этой минуты он и думать не мог, что может взять Яна, почувствовать его, соединить его страсть и свою вместе. До этой минуты ему казалось, что та близость, что у них была — уже слишком, уже достаточно. Но сегодня мир перевернулся, выстроился заново. Индро и подумать теперь не мог, как мог жить без того, чтобы так проводить время с Яном. Так близко чувствовать его и быть услышанным им. Это было именно то, чем стоило им заняться ещё в первую совместную охоту — а не бегать за зайцами и кабанами. Это было именно то, чем он хотел заняться с Яном. Если бы только знал раньше… Индро сдавливает за запястье ладонь Яна, лёгшую на его губы, когда понял, что не может сдержать свой голос. Простынь под Индро медленно пропитывается влагой от страсти, когда, выбиваясь из сил, он, наконец, останавливается, дергаясь и замирая. Широко раскрытыми глазами он таращится в резной навес кровати Яна и алый балдахин, нависающий над ними немым судьей. Он дышит так, будто убегал от самой смерти, и теперь всё, что умеет — это жадно хватать ртом прохладный воздух. — Ян, — между вдохами успевает произнести Индро. — Ян… я… — он беспорядочно шарит ладонями по чужому телу, будто надеясь что-то найти, — ты… моё счастье… — он облизывает пересохшие губы. — Ты — моё всё… Он прерывается, чтобы отдышаться. — Я… я люблю тебя… тебя и всё вокруг тебя, — он как-то задумчиво улыбается, прикрывая глаза. — Даже этот балдахин, эту твою простынь, твою рубаху, твою комнату и твой замок… И твои безумные идеи, — он улыбается ещё шире, всё ещё борясь с дыханием и не открывая глаза. — Да. Их особенно.