Jesus Christ!

Ян

Целая толпа народу собралась вокруг и внутри покоев Житки. Пани, сидя на одном из стульев, глоток за глотком выпивала предложенный Мусой отвар. Судя по ее лицу, на вкус он был такой же отвратный, как и то, что ей пришлось пить ранее, но легкий румянец на щеках красноречиво намекал, что с девицей все в порядке. По крайней мере, с ее юным телом точно. Житка была подозрительно молчалива, и Ян догадывался о причине. Только что она воочию удостоверилась в том, что ее дражайший рыцарь оказался предателем, и Птачек готов был поклясться, что на вкус предательство в разы хуже лекарских отваров. Он даже близко не мог представить, что Индро сподобился бы хоть на что-то похожее, поэтому, ему стало ее откровенно жаль. Слишком много переживаний выпало на ее хрупкие плечи, а ведь девица-то толком ни в чем даже не провинилась. Лишь в том, что родилась в знатной и богатой семье. И осознание того, что ему собственноручно придется довершить эту жуткую пытку сегодняшней ночью, больно ударило по совести. — Прости меня, мой ангел, — сокрушаясь, выдохнул пан Бочек, что расхаживал туда-сюда. — Как же я не заметил, что наш Йозеф совсем выжил из ума?! — Все в порядке, дядя, — хрипло и слабо отозвалась Житка, передавая пустую кружку в руки Мусы. — Он ведь желал зла вовсе не мне. — Я все равно не понимаю! Ох!.. — Дело еще не разрешенное, пан, — вмешался Иоанн, попивая вино из своего кубка. — Рыцаря все равно следует допросить для начала, чтобы не делать поспешных выводов. — Я бы с радостью отправил этого сукиного сына под пытки. Бьюсь об заклад, ему есть, что рассказать. Грузный и злобный голос Гануша заставил всех замолчать и обратить на него взгляды. Все поняли, о чем — точнее, о ком речь, — но, как правильно выразился пан Лихтенштейн, не стоило делать поспешных выводов. Невысказанные обвинения, что буквально висели в воздухе, были слишком опасными и влекущими еще больше последствий, если с ними ошибиться, так что оставалось только понимающе переглядываться. Долго обсуждать произошедшее, ровно как и удивляться этому, особо никто не стал. Свадебная церемония была почти завершена, победители ясны, виновные отловлены и вскоре будут наказаны. Повозмущавшись, все благородные паны пришли к выводу, что союз Липских панов с Кунштадскими не мог остаться без лишнего внимания со стороны завистников. Маркграф Моравийский и вовсе все еще злорадно посмеивался над тем, что пан Бергов остался ни с чем, кроме тяжелой оплеухи. — Что же, думаю, молодым на сегодня происшествий хватит, — хлопнув в ладоши, Гануш будто бы вернул жизнь в замок, потому как Ян отчетливо различил внезапно возникшие суетные звуки. — Священник! Читай свою молитву, хватит уже ходить вокруг да около! Ян с Житкой в один момент подняли затравленные взгляды на того самого священника. Момент, которого все, кроме них двоих, так ждали, наконец настал. Сейчас их вдвоем запрут в покоях молодой жены и не выпустят, пока Ян не окончит свое мужское дело и не предоставит во всеувиденье доказательство невинности своей суженой в виде окровавленной простыни. И к такому ни он, ни Житка все еще готовы не были, как бы обоим не приходилось сживаться с мыслями друг о друге последние несколько недель. И, если для Яна соития с не сильно знакомыми женщинами были не в новинку, то Житка сделалась бледнее той самой простыни, чего не смог не заметить ее сердобольный дядя. — Все в порядке, Житка? Лекарство еще не подействовало? — Все хорошо, я…просто, — девица замялась, сминая тонкими пальцами свое платье. — Все хорошо… — Вот и славно! — будто бы не заметив вранья, Бочек радостно всплеснул руками, поворачиваясь к остальным присутствующим. — Помолимся же, чтобы Бог наградил молодых крепким наследником в первую же ночь! Вся шляхта одобрительно закивала, и только Ян с Житкой так и смотрели кто куда, лишь бы не друг на друга. Священник, которому, наконец, дали слово, отчитал молитву, и вскоре дверь в покои закрылась, оставляя праздничный гул где-то вдалеке от чужого горя. Признаться, со всем этим заговором, выходками Индро, Ян совсем позабыл о том, к чему все это было устроено. И теперь, оставшись наедине со своей новоявленной женой, в полной мере осознал, — он уже давно не на войне, не в осаде замка, не с арбалетом в руках. Он в небольшой полутемной комнатке, а совсем недалеко от него сидит девица, которую каждый знатный мужчина в Богемии хотел заполучить себе. И, несмотря на то, что им обоим крупно повезло друг с другом, что оба они молоды и красивы, все равно происходящее ощущалось, как самая настоящая война. Сражение, которое никому из них не выиграть. Ян оборачивается, поджимая губы и взглядом окидывая все такую же молчаливую Житку. Она и без того была хрупкой и маленькой, а сейчас сделалась еще меньше, пожираемая изнутри страхом и горечью. От нее ведь тоже ждали так много — быть покорной и учтивой с мужем, которого она не любит, понести ему мальчика и воспитать его, как полагается. Выжить, в конце концов, ведь все прекрасно знали, как трудно родить ребенка. Он оглядывается по сторонам, и взгляд падает на кувшин с вином, оставленный слугами. Там же на столе стояло блюдо со свежими фруктами, и Ян подходит ближе, чтобы налить в один из кубков вина чуть больше, чем требовалось. Делая шаг к Житке, он протягивает ей кубок и немного смазано улыбается, замечая на себе ее удивленный и, кажется, заплаканный взгляд. — Для храбрости, — говорит он тихо и тут же наливает вина себе. Ему бы храбрости тоже набраться не помешало.

***

Весь следующий день Ян проводит подле Гануша и остальных панов. Вся шляхта была в приподнятом настроении — давеча Птачек вынес из покоев жены простынь с парой смазанных пятен крови, чем очень порадовал гостей и даже самого пана Гануша. Житку Ян попросил не тревожить, сославшись на то, что жене нужен хороший отдых, и никто не стал ему перечить — обошлись только ехидными ухмылками и понимающими кивками. — Что же, надо бы решить, что делать с нашими пленниками, — начал Гануш, когда шляхта расселась по своим местам за большим столом в верхнем замке. — Начнем с простого. Пан Птачек, пан Радциг. Индро — ваш человек, вам и решать. — Я имел с ним беседу вчера, пан Гануш, — со вздохом ответил Кобыла, сидящий по левую руку от хозяина замка. — Не скажу, что я в восторге от его способов устраивать диверсии. В этот раз юноша слегка перегнул палку, как по мне. — Что вы, пан Радциг, это был мой план и моя просьба, — вмешался Лихтенштейн, привычно мягко улыбаясь и спокойно встречая чужой пристальный взгляд. — Ситуация была патовая, и представление, устроенное дражайшим Индржихом очень помогло разрешить ее в нашу пользу. — Про ваш план я бы с удовольствием послушал поподробнее, пан Лихтенштейн! Уж больно все заранее продумано! Иоанн, кивнув встрявшему Бочеку, улыбнулся еще шире — разумеется, никаких деталей он не получит, пока сам Лихтенштейн не решит обратного. — Что ты скажешь, Ян? Птачек, будто вырванный из забытия, встрепенулся и глянул на Гануша. Ему и правда следовало принять решение, ведь Индро был под его протекцией, а она подразумевала не только лишь покупку дорогих доспехов. За любую провинность полагалось наказание, и его бы волей Индро бы просто выпустили из темницы, но так он сделать не мог. Своей глупостью он сам напросился на розги, и Яну оставалось только безвольно поддакивать. — Я согласен с паном Радцигом, — глухо ответил Ян, глядя через Гануша на отца своего оруженосца. — Индро, хоть и действовал по чужой просьбе, все же нанес оскорбление пану Бергову. — И я требую за это соразмерного наказания. Тридцать ударов плетью! — Высоко же вы себя цените, пан Бергов, — хмыкнув, вмешался Йост, сидящий ближе всех к Яну, и все тут же посмотрели в его сторону. Никто из присутствующих не выражал так открыто своего презрения к «бывшему предателю», кроме маркграфа, и тот, кажется, с особенным удовольствием пользовался этой привилегией. — На сколько я помню, юноша отстаивал честь своего пана, которую вы успели задеть. По залу покатился гомон. Все стали припоминать, о чем же таком говорил Бергов, что вынудил Индро всечь себе по морде, и пан Бочек в пылу обсуждений подтвердил сказанное — рыцарь действительно исполнял свой долг. Может, не совсем так, как было заведено в благородном обществе, но все сошлись на том, что трудно за короткий срок вытравить деревенское воспитание. — Десять ударов, — наконец, рявкнул Гануш и посмотрел на Яна. Птачек же, не имея более альтернативы, был вынужден только молча кивнуть. Уж лучше так, чем поставить под удар их и без того шаткое положение. Тем более, что Ян все еще был зверски обижен — не до ударов плетью, конечно, но все ж таки. Индро справится, Ян знал это, и так их содомитские отношения останутся в тайне. На судьбу же Йозефа ему было плевать. Живой или мертвый — он более не имел для Яна никакой ценности. Все заботы о благополучии Житки и так уже упали на его плечи, и за ее безопасность теперь следовало взять ответственность ему. И, видимо, Индро, раз пани осталась без своего рыцаря — для всех теперь было очевидным, что к своим прежним обязанностям он никогда не вернется. Только пан Бочек настоял на том, что поговорит с пани сам и чуть позже, когда она оправится от всех свадебных потрясений, и уже после будет оглашен окончательный вердикт. Йозефу грозила смертная казнь, но даже такие жуткие темы требовали уточнения деталей. В назначенный день погода испортилась. Было холодно, пасмурно, и Ян даже был этому рад — смотреть на то, как его рыцаря отхлестают розгами под пение птиц он не хотел. А ему следовало от начала и до конца смотреть на то, как Индро будет скрипеть зубами от жуткой боли. Таково было и его наказание, ведь это он, как пан, не смог объяснить своему подданному, как следует себя вести. Индро вывели на помост, словно теленка на выкуп — связанного по рукам и за длинную веревку. Привязали к столбу, зачитали приговор. А Ян, стиснув зубы, смотрел одновременно на Индро и мимо него, прогоняя в голове короткое «прости», брошенное будто бы невзначай. Удары шли один за другим с коротким промежутком. Ян не видел спины Индро, но мог представить, что вся она была изодрана и вымазана кровью. И теперь он сам чувствовал себя виноватым, ведь он и правда мог вступиться, обжаловать приговор, ведь он пан! Но он только слепо глядел на то, как лицо Индро меняется под взмахами розг, пока их общая пытка, наконец, не заканчивается. Индро отвязывают от позорного столба, народ постепенно расходится, насытившись представлением, а Ян, опустошенный и разрушенный изнутри, вскакивает на свою лошадь и под начавшимся дождем возвращается в Пиркштайн самым последним из всех. Он велит позвать Мусу к моменту, когда Индро возвращается в свои покои, а сам запирается в собственных. Что-то ужасное было в их предстоящей встрече, будто все сломалось, протухло, оскверняя все те чувства, что оба берегли последние месяцы. И пускай Ян был сколь угодно обижен на Индро, он же и чувствовал себя виноватым за все, что ему пришлось вынести. Сдержись он тогда, Индро бы не сорвался с места ни в первый раз, ни во второй, и сейчас не стенал бы в застенках от жгучей боли. Он снова принимал всю боль на себя, снимая со своего бедового пана ответственность за содеянное. Птачек тихо выругивается себе под нос и, кривя губы от обиды, резко поднимается с места. Нет, он не оставит это вот так! Тем более, что он все еще был до безобразия верен своему рыцарю. Он с трудом дожидается, пока Муса покинет покои Индро, и тихо заходит следом. В комнате вновь пахнет травами, будоража еще свежие воспоминания, и Ян тут же бросает взгляд на Индро, лежащего на животе на своей койке. Спина его была стянута бинтами, кое-где уже просачивалась кровь и сукровица, и Ян невольно сглотнул — он ведь мог все изменить… Делая шаг навстречу, он останавливается посреди полутемной комнаты, будто опасаясь и стыдясь показываться Индро на глаза. — Это ты прости меня, Индро, — тихо произносит Ян, нарушая повисшую густую тишину. — Я поверил, что у нас есть шанс сбежать и начать жизнь заново, но…мое место все еще здесь. И твое, надеюсь, тоже.

Индро

— Боль — лучшая анестезия. Слова Мусы повисают в воздухе. И как будто отдаются эхом повсюду или только в голове Индро. Он не отвечает, придавив щекой сбитую простынь и глядя на то, как вода лениво булькает в чане, что грелся на огне. Раньше здесь служанки грели воду для панской бадьи, а теперь Муса приказал вскипятить воду, чтобы промыть раны на спине Индро. Да уж, как будто имеющихся ему было мало… — Я бы ставил на шнапс, — спустя некоторое время промямлил Индро. Муса усмехнулся, продолжая колдовать над разодранной спиной рыцаря. — Если только спасительный, — задумчиво произнес он, — боль физическую можно ослабить, унять снадобьем или мазью. Боль душевную унять куда сложнее… В этом медицина пока бессильна. — Пожалуй, ты прав, — вздохнул Индро, поморщившись от движения мышц на спине, — когда меня секли на площади, я, пожалуй, забыл вообще обо всем… — Да-да, я как раз об этом. Но не стоит этим увлекаться. Я как-то встречал человека, который увлекался самоистязанием… Веришь мне или нет — на нём не было ни одного живого места. Он говорил, что этого требует Бог. Не знаю, участвовал ли Бог в его судьбе — но умер он от заражения крови. — Нужно было почаще мыть розги. Муса рассмеялся. — Знаешь, что мне нравится в тебе, Индро? Что ты не унываешь. Даже теперь. — Кажется, больше мне ничего не остается. — Да уж… Столько раз жизнь могла тебя сломать, но у неё не вышло. — Считаешь?.. — с горькой усмешкой спросил Индро. — Ты определенно один из самых умных людей, каких мне довелось повстречать, Муса. Но, боюсь, здесь ты ошибаешься. — Вот как? Почему ты так уверен? — усмехнулся Муса. Индро долго молчал, собираясь с мыслями. Это был сложный вопрос, ответ на который он никогда не искал. — Я не смог сдержать обещанного даже себе самому. Подводил тех, кого люблю. Убивал. Воровал… Чего только я не делал, Муса. Едва ли это всё уживется с «не сломаться». — Ты всё ещё жив, мой дорогой друг. А это значит, что ты не сломался, — заключил как что-то очевидное Муса, — а ошибки совершают все. Важно лишь то, какой урок мы выносим. Индро слабо улыбнулся и обреченно вздохнул, снова морщась от боли. — Ты просто хочешь меня подбодрить, я тебя раскусил. — Даже если и так, разве я обязательно должен тебе врать или льстить? Индро не успевает ответить, потому что из комнаты пана Яна доносится какой-то звук — может быть уронил бокал или разбил кувшин, — но оба отвлекаются от своей беседы. — Пан Ян очень изменился, верно? — Ты не так долго знаешь его, чтобы об этом судить. — Верно. Но я много слышал об этом от других господ. Правда, что он был достаточно легкомысленным повесой? — Правда, — задумчиво улыбается Индро, всё также глядя в одну точку. — Мы с ним подрались едва ли не в первый же день знакомства. — Шутишь?.. Ты и пан? — Не шучу. Пан Гануш приставил меня к нему в наказание. Муса вдруг рассмеялся. — У судьбы есть чувство юмора! — Да… И у пана Гануша тоже, — буркнул Индро, — помимо того, что он сделал меня пажем в наказание Яну — он ещё и поселил меня в одних с ним покоях, пока мой отец, пан Радциг, занимал Пиркштайн. — Что ж… В таком случае, в анестезии ты явно нуждался, я полагаю. — Как… как всё прошло, Муса? — понизив голос почти до шепота спросил Индро. — Так, как и должно быть, я полагаю? — пожал плечами Муса, заканчивая с бинтами. — Пани Житка удивительно хороша собой. Я давно не видел такой замечательной пары, — без задней мысли сказал Муса, — их дети будут поистине красивыми. — Ты снова прав, — задумчиво согласился Индро, — пан Гануш умеет всё устраивать, — поджал он губы. — Я слышал на свадьбе, что Богута приложил руку к этому союзу. — Богута?.. — Именно. — О, курва… — закатил глаза Индро, утыкаясь в свою простынь носом. — И почему я не сгорел вместе со Скалицей, — пробормотал он в матрас неразборчиво. Но Муса не стал переспрашивать, примерно и так догадавшись о содержании. — Что ж, я закончил, — наконец, Муса поднялся со стула, — думаю, говорить тебе о том, что не стоит лежать на спине ближайшее время, пока раны не затянуться, не стоит. Боль может вернуться под утро… Я оставлю для тебя болеутоляющий отвар на столе. И мазь… Утром нужно будет сменить повязки — они наверняка пропитаются кровью, особенно если ты будешь ёрзать… — тут из комнаты пана снова послышались какие-то звуки не то шагов, не то ещё чего-то, и Муса многозначительно глянул на дверь, — в остальном, сон — как и всегда лучшее лекарство. Отдыхай, Индро. За последние дни тебе слишком много пришлось пережить. — Сам удивляюсь тому, что всё ещё жив, — усмехнулся Индро, — спасибо Муса. — Доброй ночи, мой друг. Индро вновь кладет голову на щеку, намереваясь таращиться в огонь до тех пор, пока сон не сморит его. Но скрип двери в соседнюю комнату заставляет искру пробежаться по всему телу. Живот сам собой напрягается, будто готовясь к новой схватке: посреди комнаты перед Индро стоял Ян. Индро упустил момент, когда каждая встреча с Птачеком стала вызывать в нём такой вулкан эмоций. Будто каждая встреча всё ещё могла стать последней. И если не общество разлучит их — то они сами сожгут меж собой все мосты. Ян произносит фразу, от которой Индро в который раз за день становится стыдно. Он не должен был заставлять Яна извиняться — ведь не он ломанулся как лось через лес, пока не улетел в канаву. И не он заявился пьяным в приличное общество и всё испортил. А ведь он клялся беречь честь своего пана. Куда, во имя всего святого, его завела эта сумасшедшая любовь к своему господину? Неужели именно так всё задумывал Всевышний?.. Как будто забыв себя, Индро подбирается на кровати, садясь. Он неотрывно и с сожалением глядит на Яна, а затем сглатывает и хмурится. — Если кому и нужно просить прощения, то точно не тебе, Ян, — качает он головой, сжимая пальцами простынь на краю матраса. От боли, для которой у Мусы не было анестезии. Индро не знал, что ещё сказать. Глядя на Яна в этой полутьме он не мог перестать думать о том, что теперь он — женатый господин Ратае, вот-вот вступящий в свои законные права владения обоими замками. Большой пласт их совместных попоек и приключений, — дурных и хороших, — оторвался и ушёл в прошлое навсегда. Теперь у них есть новая жизнь, к которой Индро всё никак не может приспособиться. И не может определиться, какое место должен занять. Тишина затянулась, и Индро буквально хребтом чувствует возросшее напряжение. — Ян, — Индро не выдерживает и поднимается с кровати, почти не морщась, — послушай меня, пожалуйста. Я… — он делает пару шагов в сторону пана, но замирает на расстоянии. — Я не справлюсь. Не могу. Я обязательно всё испорчу: сам попаду в беду, и на тебя навлеку её. Ты и сам видишь… — он развел руками, — до сих пор от разоблачения нас только случай и божья милость уберегли. Хотя не уверен, что Бог вообще в восторге от наших с тобой… эм, чёрт, — он нахмурился, шаря глазами по полу. — В общем, нам лучше… прекратить. Крамольная фраза повисает в воздухе, будто её можно коснуться. Индро всё же находит в себе силы, чтобы посмотреть Птачеку в глаза. — Я знаю, что обижу тебя этим. И мне больно. Но моя задача, как твоего рыцаря, оберегать тебя от беды. Сейчас… — он вздыхает, — сейчас твоя беда — это я. Если бы слова могли иметь вес, они уж наверняка бы проломили пол и разрушили весь замок. И Птачеку нечем было бы править. — Я люблю тебя. После всего, что я сказал, ты едва ли в это поверишь… Но такого сильного чувства я ещё никогда и ни к кому не испытывал. И для меня будет пыткой быть рядом с тобой и не… не… Курва, я не знаю, как это сказать. Но это я смогу выдержать — зная, что тебе ничего не угрожает. Что тебе не придется вечно отсылать стражника под дурацким предлогом или красться в ночи в лес, будто ты бандит или вор. Индро судорожно сглотнул, нахмурившись и изучая пол под ногами Яна. — Я не вижу для себя иного смысла, как заботиться о тебе и беречь тебя… оставаясь твоим другом, рыцарем и верным подданным — если позволишь. Но… если ты прогонишь меня, я, скорее всего, закончу как какой-нибудь пьяница где-нибудь под Нойховом с клинком в брюхе. Индро выдыхает, чувствуя, как все тело сводит будто судорогой. Он поднимает на Яна сочащийся болью взгляд. — Не прогоняй меня… пожалуйста, Ян?

Ян

Ян слышит голос Индро — хриплый, надломленный поркой…уставший. Видит, как он не без труда поднимается со своей койки и как делает вид, что ему почти не больно. А ведь разница была лишь в том, что Ян замахнулся чужой рукой, сжимающей тугую плеть. Он сожалел. Да так сильно, что едва не сорвался с места навстречу, но остановился, когда чужие шаги прекратились. Почему?.. Он получает ответ тут же и не верит своим ушам. Ждет, что Индро объяснится, скажет, что это была лишь неудачная и жестокая шутка, но надежды на это рушатся с каждым следующим словом. И даже внутри все тихо и спокойно поначалу, ведь кажется, что он просто ослышался. Пока грудь не пронзает стрелой и такой болью, от которой он даже отшатывается назад. Индро не шутил, а Яну не почудилось. И все ошибки, что он совершал с таким самозабвением и отчаянием, разом полетели ему под ноги. И говорил Индро о том, чего Ян так боялся. О чем не смел даже помыслить, опасаясь привлечь беду. — Нет… Собственных хриплый голос, будто бы из самой глубины пылающей грудной клетки, кажется чужим. Это не он сейчас стоял посреди душной комнатки, в которой вдруг стало так мало воздуха. Это был кто-то другой, к кому Индро обращался, не заметив стоящего перед ним Яна. Не могло все закончиться вот так, и тогда, когда Птачек ожидал этого меньше всего. Или могло? В голове все смешивается в ком, бурлит, словно раскаленный металл где-то в недрах чужой кузни. Одновременно Ян чувствует себя преданным, непонятым, брошенным…виноватым. И вина постепенно пожирает под собой все остальное, ведь Индро был прав — он все испортит, но лишь потому что когда-то Ян позволил этому случиться. Еще тогда, в Сухдоле, когда собственноручно сломал ту тонкую грань, что спасала их друг от друга. И теперь последствия его опрометчивости встали поперек горла. Он отступает еще на шаг, и пол под ногами кажется мягким, будто трясина. В ушах слышится звон, такой похожий на писк надоедливого комара, и Ян теряется в нем. На долгие минуты, пока в голове не остается ничего, кроме этого мерзкого звука. — Нет, Индро, — наконец, давит из себя Птачек, взглядом мечась по комнате в надежде смотреть хоть куда, лишь бы не на фигуру человека, которого осмелился полюбить. — Не проси меня об этом. Обида жжет глаза и дерет глотку, и Ян отворачивается, не в силах показать себя таким. Он был слаб духом, и сейчас это было так очевидно и постыдно. До сих пор Яну казалось, что он готов сражаться за то, что считал правильным, а теперь он впервые почувствовал себя полнейшим глупцом. Разве это он сражался все это время?.. — А ведь я даже не тронул ее, — выдыхает он себе под нос, вспоминая, как ночью ранее обещал напуганной до смерти Житке оставить ее нетронутой до тех пор, пока это будет возможно. Он поднимает дрожащую руку и видит на пальце совсем крохотный порез, но достаточный, чтобы обмануть любопытные глаза. Что это? Борьба или слабость? Или попытка угодить всем, лишь бы получить и замки, и земли, и человека, чью жизнь он держал в своих руках? У Яна было слишком много вопросов, но никто не способен был на них ответить. Уж точно не Индро. — Ты прав, Индро, это жутко обидно, — продолжает Ян трясущимся и дрожащим голосом. — Но у тебя есть право самому выбирать свою судьбу. Ты не слуга мне, и я говорил тебе об этом не единожды, — Ян чувствует, как все его тело сопротивляется, как требует дать волю чувствам, но он держится, лишь стискивая кулаки, что есть силы. — Я же свою избрал уже давно. И моя судьба — любить мужчину до удавки на шее или до поля боя, где меня и похоронят. Он больше не оборачивается. Только спешно подходит к двери и хватается за обжигающе холодную железную ручку. — Я никогда не подумаю прогнать тебя, — он тянет дверь на себя и держится из последних сил, чтобы не посмотреть на Индро. Так сильно ему хотелось, но горечь вины и стыда не давали этого сделать. — Но не проси дозволения быть рядом и делать вид, будто не было ничего. Я не смогу этого вынести. Рука невольно хватается за шею. Как в тот злосчастный день, когда на ней затянулась петля. Тогда Ян впервые узнал, что это значит — быть совершенно беспомощным и кричать в пустоту. И теперь от беспомощности ему осталось только сделать последний шаг и запереть за собой дверь.

Индро

— И это всё?.. — бросает в спину Яна Индро, когда тот хватается за дверную ручку. Пауза длится некоторое время. — Я предложил прекратить, и ты вычеркнул меня из своей жизни?.. Голос Индро растерянный, даже немного сиплый. Он упрямо глядит в чужую спину, ожидая ответа Яна. Надеясь, что тот накричит или, может быть, кинется с кулаками. Но этого не следует… Индро делает шаг. Затем ещё и ещё. Босые ступни оставляют за собой едва заметные следы на полу, которые остывают сразу, как только кузнец убирает ногу. Наконец, он подходит к Яну и наваливается плечом на дверь, ведущую в чужие покои. Он видит, как Ян держится за горло, и по спине, под туго стянутыми бинтами пробегают мурашки… Индро кажется, что он чувствует то же, что и Ян. Ту же удавку, которая стягивает шею пана. Он даже судорожно сглатывает накопившуюся слюну, чтобы избавиться от этого чувства. Индро заглядывает в глаза пана, вернее пытается это сделать, поскольку Ян не поднимает взгляда. Его рука так плотно сжала ручку двери, будто это было последнее, что держало его на плаву. Индро становится жутко — и вновь, — стыдно. Он был уверен в том, что его предложение единственное, что можно сделать в сложившейся ситуации, чтобы выжить. Чтобы жизнь обоих не превратилась в ад, перечеркнув былые заслуги. Поездка в Троски показала, что Ян к такому не готов — жить опальным крестьянином где-нибудь в глуши навроде хижины Божены, и бояться, что ночью придут жадные до почитания канонов церкви люди и заколят тебя прямо во сне — а то и вовсе сожгу заживо… Все эти ужасы один за другим проносились в голове рыцаря, пока он торчал на колючем сене в темнице. О, да, у него было много времени, чтобы подумать обо всем… И надумал он достаточно, чтобы даже брошенная всуе фраза Яна о «ней» не нашла ровно никакого отклика. Она? Кто? Кого Ян не трогал?.. Всё это так быстро понеслось в голове Индро и так быстро забылось, что он даже не вспомнил о том, что стоило бы уточнить у пана, что он имел в виду. Впрочем, может быть это было даже к лучшему: понемногу он учился жить с мыслью о том, что Ян женат со всеми отсюда вытекающими. И разберись он сейчас, что Ян вскользь сообщил своему верному рыцарю о том, что смухлевал с простынью и оставил свою супругу «в девках», ему бы второй раз пришлось пережить… необходимость их близости. А рано или поздно Яну бы пришлось спустить штаны — иначе его благоверная имела все шансы нагуляться наследника, который был бы совершенно не похож на своего папашу… Словом, Индро с лихвой хватило и одного раза: когда внутри всё горело от ярости и злости, но выместить её было невозможно. И каменная стена темницы совершенно не оценила его душевного порыва, оставив казанки сбитыми в кровь (хотя для Индро это было обычным делом). — Ян… — почти неслышно говорит Индро, и кладёт свою руку поверх панской, всё ещё сжимавшей дверную ручку. И сжимает пальцы, чтобы остановить Яна, если тот все же решит уйти. — Ян… — ещё раз зовёт он, — у нас одна с тобой судьба, и это не изменится от того, будешь ты снимать с меня штаны или нет. Ты не имеешь права так говорить: ты не умрёшь ни в петле, ни на поле боя — ты не оставишь меня одного. Я не позволю, — Индро качает головой, сводя брови и вновь ища взглядом хоть какой-то реакции на лице Яна. — Я действительно не твой слуга, — хоть и могу помочь тебе одеться, если попросишь, — я твой рыцарь. И я люблю свою работу, здесь моё место. И я знаю, что нужен тебе… Если, конечно, ты не решил повесить свой лук на гвоздик и заняться крестьянскими бедами. Стать примерным семьянином, мужем и Бог знает кем ещё… Индро сжал пальцами крепче чужую руку. — Давай убежим, Ян?.. Слышишь?.. — произносит он, наконец, отчаянно, с мольбой, будто теперь перед паном стоял совсем не рыцарь Индржих из Скалицы, а тот мальчишка, каким он впервые увидел его в рыцарском зале Ратае. — Куда угодно, куда хочешь! Так далеко, как сможем! Туда, где нам ничего не будет угрожать…

Ян

Фигура рыцаря появляется в поле зрения, но Ян не находит в себе сил, чтобы посмотреть в его сторону. Все внутри него разбивалось, трескалось, словно корка льда под ногами. Он и правда хотел сбежать, будто бы так страшное осознание происходящего не сможет его догнать. В груди и горле жгло огнем, дыхание сбивалось, и слушать чужой взволнованный голос становилось все сложнее и сложнее. Потому что Ян все ж таки понимал, что Индро прав. Что он был прав во всем с самого начала, когда, закованный в колодки, вспылил и навесил на своего пана с горкой обвинений в излишне ветреном отношении к жизни. Ему бы прислушаться еще тогда, но Ян отчаянно нуждался в том, кто примет его таким, какой он есть — взбалмошным, избалованным, непостоянным, безответственным… Слишком добрым и желающим справедливости. И Индро принял его, словами, действиями и чувствами не уставая доказывать, что его пан не так уж и плох… В бессилии Ян наваливается лбом на холодную древесину двери. Зажмуривается, чувствуя, как слезы обиды и злости скапливаются в уголках глаз — так жестоко сейчас звучали чужие слова, ведь Индро просил о невозможном. Ян даже помыслить не мог, как он будет продолжать спокойно смотреть на своего рыцаря, говорить с ним, зная, что вечером они разойдутся по своим углам, не в праве коснуться друг друга, даже слегка. Как им придется подбирать слова и разыгрывать целый спектакль, когда внутри все пылает от бесконечной, бездонной и всепоглощающей любви. Ян никогда более не сможет звать его другом, ведь этого слова давно стало непростительно мало для того, кого он любил больше всех на свете. И, когда Птачек слышит такое смелое и дерзкое «не позволю», его губы трогает нервная усмешка. Вымученная, словно Индро совсем не понимал, о чем говорит. Да, ведь он хотел, как лучше, спасая того, кого уже нельзя было не спасти. Они слишком далеко зашли, и Ян оказался неспособен принять никакие полумеры — он все равно умрет, либо с Индро в петле, либо без него от горя. И, наверно, следовало отпустить его, ведь кузнец и без того слишком много раз рисковал собой. Даже теперь, когда сам просил, нет, умолял сбежать, он рисковал в сто крат сильнее Яна. — Мы никогда не найдем места, где нам ничего не будет угрожать, Индро, — сипло и совсем тихо отвечает Ян и тянет руку, освобождая ее от чужой хватки — такой желанной и невыносимой одновременно. — Я могу защитить нас здесь, приказать всем заткнуть рты и закрыть глаза. Но, сбеги мы сейчас, и я стану никем. Обузой. А я уже и без того достаточно попортил тебе жизнь. Из горла вырывается рваный и хриплый выдох. Как же по-мальчишески сейчас хотелось спрятаться в темном углу и разрыдаться. Вырвать из себя всю ту боль, что разом свалилась тяжелым грузом на сердце, ведь еще ни разу в жизни Ян не испытывал ничего подобного, и путь от счастья до горести оказался на удивление слишком короток. Он отступает на шаг, но лишь для того, чтобы все-таки посмотреть на Индро. Заглянуть в его глаза и в последний раз дать себе волю вложить в этот взгляд всю любовь и преданность. Ян был слишком слаб — в разы слабее своего рыцаря, готового терпеть и храбриться до самого конца, — и вновь сбежать и скрыться от разрушительной обиды казалось единственным верным ему решением. — Только тебе я перед Богом клялся искренне, и от своих клятв не откажусь никогда, — Ян сглатывает стоящий в горле ком и отводит взгляд. Он вновь вынужден соглашаться с кем-то против своей воли, но в этот раз укол оказался куда как больнее. — Пропусти меня, Индро. Это приказ.

***

Ян не спит всю ночь, проваливаюсь в тревожную дремоту только под утро. Его никак не хотели покидать тяжелые мысли и переживания, и он изворочался в собственной койке, словно его жарили на раскаленной сковородке. Служанка, подосланная ранее Иоанном, вновь пришла, чтобы помочь пану умыться и одеться. Она была крайне молчалива и только временами кивала на короткие фразы Яна. Только под конец оповестила Птачека, что пан Гануш ожидает его в верхнем замке, и что больше Ян с ней никогда не увидится. Он только молча кивает в ответ, одергивая рукав своего пурпуэна — темная парча, вышитая золотой нитью, хорошо сочеталась с его таким же мрачным настроением. В верхнем замке его ждал не только пан Гануш. Постепенно в залу прибывали и другие паны, и Яну даже показалось, что его свадьба — не такое уж важное событие, чтобы в одном месте собралось столько шляхты. Вот только он знал, что свадьба с Житкой — далеко не единственная причина, и тяжело вздохнул, когда разговоры, наконец, потекли в нужном русле. Их король все еще был в плену, и свадьба Птачека оказалась очень удачным предлогом и поводом, чтобы разрешить, наконец, этот насущный вопрос. — Пан Ян, — на плечо Птачека ложится чужая ладонь, и он едва вздрагивает, тут же оборачиваясь на голос. Он видит приветливое, но слегка обеспокоенное лицо Лихтенштейна, и сам давит из себя необходимую учтивую улыбку. — Выглядишь отвратно. Плохо спится? — Все-то ты замечаешь, — Ян хмыкает, не видя причин оспаривать чужую проницательность. — Да, как я погляжу, бессонница нынче бушует. Оба оглядываются по сторонам. Совсем недалеко друг от друга, в компании других знатных господ, стояли Индро и Житка. Видно было, что девица уже не первую ночь оплакивала судьбу своего рыцаря, а Индро… На нем Ян старался не задерживать взгляда. Теперь это было опасно, ведь все, о чем они говорили, могло рухнуть в одночасье. И Птачек сейчас был совсем не в силах думать о последствиях. — Этот Йозеф так и не признался, — продолжил Иоанн спустя паузу, имея в виду пана Бергова, что все еще ходил с видом, будто бы ничего не приключилось. — Его семья в большом долгу, так что обвинения дальше него не уйдут. Упрямится, как баран. — Видать, это у рыцарей в чести. Иоанн усмехнулся и слегка покачал головой. Видно было, что даже такого лиса подковерные игры уже порядком утомили. — Его повесят завтра утром, — уже тише и будто бы самому себе произнес Лихтенштейн, слегка склоняя голову и глядя на молодую пани, что ни на шаг не отходила от своего дяди. — Надеюсь, вы позволите своей жене не присутствовать при этом? — Я, может, и не самый лучший супруг, но не настолько же, — Ян слегка нахмурился и мотнул головой. Последнее, о чем он хотел думать сейчас, так это о благополучии Житки. Он намеренно отворачивается, когда ловит на себе случайный — или не очень — взгляд Индро, чувствуя неимоверный стыд за свое поведение. Но он не мог иначе. Что-то внутри него надломилось, выпуская на волю капризного и обидчивого Яна, которого Индро знал когда-то. И так было сложно держать его в узде теперь, когда между ним и его рыцарем образовалась целая пропасть. Ян ведь до последнего верил, что все их непримиримые конфликты — это мелочи, что вдвоем они всегда смогут найти решение, даже если до этого придется в одних портках разойтись в разные стороны. И как же теперь мерзко было признавать, что в самом важном они так и не пришли к согласию — Ян боялся жизни в бегах, неведомой, страшной, опасной, а Индро боялся за самого Яна, которого не хотел делить ни с кем, и уж те мы более с его новоявленной женой. — Пан, все уже собрались, — ладонь пару раз мягко хлопает по плечу, возвращая Птачека из ямы тяжелых мыслей. Ему стоило бы отвлечься от бесконечных раздумий, но чужой пристальный взгляд ощущался едва ли не так же явственно, как плотная ткань его богато расшитого пурпуэна. Был ли у них шанс? Памятуя обо всех тяготах и препятствиях, что возникали на пути. Еще днем ранее Ян без колебаний сказал бы — да.

Индро

Индро в неверии смотрит на Яна, округлив глаза. Он судорожно ищет на его лице хоть что-то, что даст подсказку. Что изменит жестокую реальность: Ян не уйдёт вместе с ним. Ни тогда, ни сейчас — своего решения пан не изменит. Вместе с ладонью Яна, которую он вынул из хватки Индро, что-то навсегда закончилось. Круг замкнулся — их история, начавшаяся ровно с такого же касания в Сухдоле, подошла к концу. И оба они теперь… даже не друзья. Просто два мужчины, что раньше так много значили друг для друга, а теперь каждый заперт в самом себе. Будто в тумане или по самую макушку в воде, Индро делает шаг от двери, позволяя Яну исчезнуть. Дверь закрывается, и наступает оглушительная, вязкая тишина — кажется, настолько густая и горячая, что заливается в уши и глаза. Хочется выпрыгнуть из кожи вон и сбежать без оглядки. Потому что кажется, что целый мир смотрит на тебя сейчас и судит. Ведь это ты виноват в том, что Ян ушёл. Виноват в том, что ему больно. Виноват в каждой капле его отчаяния, что выжигает доброе, нежное сердце, что рискнуло довериться… Индро делает шаг к двери и прижимается к ней лбом, сдавливая веки до тех пор, пока не полетят искры на обратной стороне век. Всё должно было быть иначе. Ян… он ведь тоже понимает. Именно по этой причине он не хочет бежать — он чувствует, что последствия могут нивелировать все те чувства, что так горят между ними. Может быть и правда разоблачение и позорная смерть были бы более честным концом для обоих?.. Потому что в счастливый финал Индро не верил совсем. И если на том свете им обоим уже была заготовлена вечная мука — имели ли они шанс ещё отмолить для себя прощение?.. Индро так и стоит у двери, точно пёс, пока раны от плети не начинают ныть. Он доходит до кровати и ложится на бок, отвернувшись и подтянув колени так, чтобы упереться ими в стенку. Всю ночь он не может заснуть, перебирая и передумывая в голове столько безумных мыслей, что хватило бы на небольшую деревню. Одна мысль особенно сводит его с ума: сейчас он мог бы крепко обнимать своего пана, лежащего рядом на одной кровати, и, коснувшись губами его виска, забыться сладким сном… И когда начинает светать, он даже решается нарушить покой Яна и сказать ему все то, что он успел надумать в горячей от мыслей голове за ночь. Но один-единственный шаг до его двери он так и не успевает сделать, потому что судьба стучит в его дверь. Ну, может быть не совсем судьба, а стражник, который сообщает о том, что скоро к нему придет Муса, а после — его ждут на общем совете. Муса сегодня как-то по-особенному молчалив и задумчив. Они с Индро обмениваются едва ли десятком слов. Боль от ран действительно вернулась под утро — как и обещал Муса, — но за своими переживаниями Индро её даже не заметил. Зато сейчас спину приятно холодила мазь, которую темнокожий целитель нанес на ещё довольно свежие раны. Вот бы у него было что-нибудь и для тех, что были на сердце. Умывается и завтракает Индро без особого аппетита. Даже оставляет нетронутыми зажаренные куриные ножки и добрую половину сыра, — что для него было вообще не типично, — зато выпивает пару кубков красного как кровь вина. Терпкого, горького — в самый раз, чтобы залить её вместо того места, где должна была быть его смелость следовать собственным же решениям. Без тяжелого доспеха, к которому Индро уже успел привыкнуть, казалось, что он может оторваться от земли и взлететь, если не будет держаться за перила. Когда он приходит в рыцарский зал, где обычно проводились все подобные мероприятия, почти все уже в сборе. Взгляд жадно выхватывает статный силуэт в темном пурпуэне, расшитом так искусно, словно сами ангелы приложили к нему руку. Индро даже не прячет, не отводит взгляд — более того, он вообще не думает об этом. Присутствие Птачека действует как ветерок в знойную погоду. Индро судорожно сглатывает, ожидая, что Ян повернется. Но Птачек будто бы его не замечает. Будто спускаясь с небес на землю, Индржих слишком резко отводит взгляд, разглядывая собственные ботинки. И, судорожно заломив пальцы одной руки другой, отходит в угол, оказываясь рядом с Житкой больше по случайности, чем намеренно. Он достаточно прохладно приветствует её и пару других панов. Житка отвечает ему тем же, выглядя холодной и отрешенной. А потом до него доходит, в чём дело: Йозеф. Дело рыцаря было практически решенным: за покушение на жизнь шляхтича, притом спланированного и намеренного, иного пути, кроме как на плаху, у него не было. С одной стороны Индро был рад этому — он готов был лишить жизни этого негодяя и за меньшее, — но вот то, что это розгами ударит по Житке, он как-то не подумал… И по-хорошему ему стало её даже жаль. Бог наказывал её за абсолютно невнятные грехи: неверный, нелюбящий супруг, чужая земля, смерть того, к кому было благосклонно сердце… Её ждало впереди ужасающее одиночество. О котором она, вероятно, уже начинала догадываться. Индро скосил взгляд, изучая лицо пани взглядом. Каково было ей быть с Яном помимо воли? Понимала ли она, с каким золотым сердцем ей достался муж? Индро забывается, вновь прилипая взглядом к спине Птачека. И теперь уж он замечает, как намеренно Ян отворачивается. Что ж, он сам этого добивался — пришло время пожинать плоды содеянного. — Господа, прошу за стол, — раздался громогласный голос Гануша, вырывая Индро из собственных мыслей. — У нас есть кое-что, что нужно обсудить. Индро стоял позади пановей, среди таких же господ уважаемых, но не на столько, чтобы сидеть за общим столом на совете — тем более мест было не так уж много, — и таращился на профиль Яна задумчивым взглядом. Он ловит практически каждый его жест, движение. Видит как сходятся брови у переносицы, когда ему что-то кажется странным, как они вздымаются — когда он удивляется. — …что ж, в таком случае мы с Индро отправимся прямиком в Вену. Он хорошо показал себя и здесь, и в Кутнагорской местности — думаю, он сможет добыть для нас много полезных сведений. — Да, это прекрасная идея, — кивнул Лихтенштейн, — дам вам несколько ниточек, за которые можно будет подергать, пан Радциг. Кобыла кивнул. — Пан Ян, — привлек внимание Птачека Кобыла, очевидно, ожидая его слова. Но Гануш не дал ему сказать. — Пан Ян останется здесь и займется приемом дел, — прогрохотал он в своей манере, — как я уже говорил, панове, молодой пан скоро станет полноправным владыкой Ратае-над-Сазавой и близлежащих земель. А коли нужен воин — берите Индро. И, прости Господи, Богуту. Окормлять ему теперь некого, а руки ещё меч держат. М-да. Покуда-то совсем не спился… — Решено, — ударил по столу Йост с довольным выражением лица. — Предлагаю не терять времени и прямо сейчас начать сборы. Дальше Индро вновь потерял нить дискуссии, борясь с неприятным чувством, вошкающимся в животе. Ему придется уехать. Возможно надолго… А Ян останется здесь. Впервые за долгое время они разлучатся. Индро сжал кулаки. Что ж, видимо судьба сама правила бал — и их расставание было только вопросом времени. И, кажется, они все делали правильно. Только почему-то в груди было так больно, будто оттуда вынули сердце.

***

Индро остановил своего коня, чтобы оглянуться назад и бросить последний взгляд на высящиеся две башни Ратае в первых лучах восходящего солнца. В груди ныло так сильно, что Индро был в шаге от того, чтобы развернуться и сломя голову бежать назад, к Яну, лишь бы снова его увидеть… Теперь задумчивый взгляд его пана, — и тревожащие сердце строки, — останутся лишь на страницах книги Индро, что он увезет с собой и будет беречь. Яну же останется верный Барбос, которого было опасно, да и бессмысленно брать с собой на такую сложную миссию. И маленький букет из засушенных трав, перевязанных тугой бечевкой, в изголовье панской кровати.