Jesus Christ!

Ян

Гул свадебной церемонии проносится мимо Яна смерчем. Он едва держит спину там, где это нужно, давит улыбку в моменты, когда это нужно, вовремя подает руку своей невесте. Движения кажутся выученными, будто он уже сотню раз ступал под венец. Как и говорил Иоанн, Житка была невероятно хороша. Дорогое двухцветное платье — желтое с зеленым, будто всю себя она отдавала своему жениху, высокая прическа, из которой все равно норовил выпасть один-другой рыжий локон. К такой красавице без сомнения испытывали зависть. Она держалась не хуже Яна, хоть он и чувствовал, как маленькая ладошка дрожит в его собственной. Хотелось хоть как-то подбодрить, но Птачек не знал как. Все слова теперь казались бессмысленными, особенно, после того, что произошло этой ночью. Индро так и не объявился. По лицу Гануша было видно, что он не просто расстроен тем, что рыцаря нет на церемонии — дядя был в ярости. И от его гнева Яна спасало только то, что нужно было соблюдать никому не нужный церемониал. Набившаяся в церковь толпа пускала тихие шепотки, пока священник зачитывал молитвы и молодые приносили клятвы верности. Голос Яна ни на секунду не дрогнул, когда он смотрел в глаза своей жене. Он уже давно ее предал, и не было теперь ничего более страшного. Только чувство мимолетного облегчения, что Индро не видел всего происходящего. Житка дрожала, будто от холода, едва сдерживая подступающие слезы. Стоя перед лицом Яна, священника и самого Бога, она то и дело бросала косые взгляды туда, где ее собственный рыцарь стоял, словно сторожевая шавка. Она боялась его и того, что он мог и хотел сделать. И боялась, видимо, в действительности быть отравленной, хоть Иоанн и уверял ее, что все будет в порядке, и ей просто нужно играть свою роль. Рассматривая ее бледное лицо, Ян мысленно просил прощения. Не заслужила девица всего, что уже пришлось пережить и еще придется, ведь сердце ее мужа уже давно было отдано другому человеку, а ее собственный рыцарь был на полпути к плахе. С чем она останется, навсегда оставив свой дом, если не с целым мешком несбывшихся надежд и сожалений? Он поджимает губы, когда слова ее клятвы заканчиваются, а холодные пальцы на мгновения сжимаются на руке. Он ничего не сможет ей дать, как бы ни захотел, и короткий поцелуй, которым они скрепляют данные друг другу клятвы, оставляет только сухую горечь. Они оба, держась за руки, идут следом за пажами прочь из ненавистной церкви, занимают почетные места за большим столом, где, казалось, не хватало только самого короля, чтобы показать, насколько важна эта свадьба. Ни Яну, ни Житке не хочется поднимать глаз на празднующую толпу, и в этом они находят что-то общее, временами переглядываясь и даже находя силы улыбнуться. И в этом был весь ужас — лучше бы они так и продолжали ненавидеть друг друга, как в самый первый день, чем глотали сейчас обоюдное горе вместе с дорогим вином. — Пан, пани, — Анежка, тихо подошедшая к столу, чтобы поставить перед молодоженами очередное блюдо, поклонилась. — Пан Лихтенштейн просит передать, что все идет, как оговорено, но возникли некоторые трудности, с которыми мне нужно будет разобраться. Не пейте вина, пока я не вернусь. Птачек тупо кивает в ответ и тут же замечает, как напряглись плечи Житки. Она понимала, что другого выхода у них нет, но ужас все равно явственно отпечатался на ее лице. — Все будет в порядке, — наклонившись ближе, тихо произнес Ян, и пани, явно удивленная его участливости, широко распахнула глаза. — Мы можем прогуляться пока… — Д-да… Мне нужно на воздух. Поднявшись из-за стола, Ян успел сделать всего шаг, когда бряцанье доспехов донеслось до его слуха. Он резко поворачивает голову на звук, и внутри в одно мгновение все сжимается. Индро, облаченный в черный доспех, показался среди гостей, перетянув на себя все внимание. Ян стискивает зубы со всей силы, едва сдерживая порыв броситься ему навстречу, но ноги будто врастают в сухие доски пола. Он вернулся. Не бросил Яна одного в целой толпе улыбающейся шляхты. Простил за те ужасные слова, которые Птачеку пришлось произнести вслух. Так он думал, пока не услышал его голос. Нет, он не простил. Более того, он был страшно обижен да к тому же пьян. — Пан, на Индро черный доспех! — тихо шепнула Житка, удивленна появлению Индро не меньше остальных. Девчонка в действительности была не по годам сообразительна. Ян лишь кивает в ответ, ловя на себе взгляд Индро. Как же ему хотелось объясниться, попросить прощения, сказать, что он вовсе не то имел в виду, о чем Индро мог ненароком подумать, но шанса ему так и не представилось. Он ведь мог уличить момент, вывести своего рыцаря из зала, запереться с ним в любой из пустующих комнат и одарить столькими поцелуями, что пришлось бы буквально отрывать Яна от себя, но настроение у кузнеца было совсем иное. Он выливал яд своей обиды на всех, кто был рядом. И больше всего досталось самому Яну, хоть и говорил он о Житке. Он даже невольно отшатнулся, когда фигура Индро в окружении пары стражников оказалась слишком близко, но в его помутненном взгляде он хорошо разглядел отчаяние. Такое же, какое он видел всего пару раз, когда Индро оказывался при смерти… — Похоже, Индро сегодня не в настроении. Ян вздрогнул от раздавшегося за его плечом голоса. Обернувшись, он увидел Иоанна, который, улыбаясь, глядел за тем, как Индро выталкивают из залы. И даже предостерегающе глянул на Птачека, который явно готов был бежать следом. — Что же с ним, пан? — взволнованно вмешалась Житка, которой, кажется, вовсе не было дела до испорченного платья. Видно было, что судьба кузнеца волновала ее куда сильнее. — Он едва оправился от ранения, был отравлен, а до тех пор лишился родителей и дома, — меланхолично ответил Иоанн, переводя взгляд сначала на пани, а затем на Яна. — Тяжело с таким грузом на душе сохранять рассудок. Скрипнув зубами, Птачек снова посмотрел в сторону выхода, где уже столпились почти все гости. Судя по громким голосам, пану Бергову досталось напоследок, и паны спорили, какое наказание следовало применить к заигравшемуся кузнецу. Но, на удивление, никто, кроме самого Бергова и его свиты, не требовал наглеца повесить, а Йост и вовсе смеялся во весь голос, приговаривая, что таких бы рыцарей да всем в услужение. — Надо будет передать Индро мою благодарность, — продолжил Иоанн, сильно занижая голос и хмыкая. — Что? О чем ты? — Ян хмурится в ответ, но ладонь пана одобряюще похлопывает его по плечу. — Мне как раз нужна была легкая суматоха, — его лицо вновь озаряется, и, проходя мимо Яна, он на секунду наклоняется к самому его уху. — Лучше навести его сейчас. Завтра, вполне вероятно, он будет не в состоянии тебя слушать. Понимая, к чему клонит Лихтенштейн, Птачек кривит губы. Разумеется, после такой выходки Индро не избежать наказания, и уже завтра утром ему самому придется вынести приговор собственному рыцарю, предварительно, разумеется, обсудив с панами должный размер сатисфакции за оскорбление пана Бергова. И внезапно Ян ощутил в груди горький укол гнева — о чем он только думал?! Будь на месте Бергова кто другой, кого уважали посильнее предателя, Индро бы действительно повесили! И Ян ничего не смог бы с этим сделать! — Пани… — начал было Ян, обратившись к Житке. Ему нужно было уйти, но и девицу одну оставлять он не хотел. — Все в порядке, пан Ян, со мной пани ничего не грозит, — Лихтенштейн слегка кивнул головой и тут же обернулся к невесте. — Не считаете ли вы, что пора пригубить вина? У меня есть в запасах прекрасный кувшинчик! А платье… Что ж, желтый цвет — это все ж таки не ваше. — Пан Лихтенштейн, я ведь могу отправить вас вслед за Индро, — отозвалась Житка, и впервые за весь вечер Ян увидел на ее лице улыбку. Весь путь до подвалов, где держали пленников, Ян преодолевает, кажись, за считанные мгновения. Стражники, не осмеливаясь вести себя со знакомым рыцарем так, как вели себя обычно, тихо перешептывались снаружи. — Открой мне дверь, — едва ли не рыкнув приказывает Птачек, равняясь со стражей, которая тут же отвешивает глубокий поклон. — И никого не впускать, пока сам не выйду. Перечить Яну никто не собирался. Ключник отпирает сначала один замок, затем, подходя к клетке, куда бросили Индро, и второй. Лязганье засовов и дверей продолжается еще немного, пока в темнице, где Индро восседал совсем один, не воцаряется тишина. Ян делает шаг внутрь, затем еще один, пока что-то внутри него не взрывается. Пальцы сами собой сжимаются в кулак, и через мгновение по темнице разносится гулкий звук удара о чужую скулу. Рука у Птачека всегда была на удивление тяжелая, так что Индро едва удается удержаться на ногах. — Не смей… — цедит он, едва сдерживая подкрадывающийся к горлу ком. — Не смей больше убегать, Индро… Ты обещал. Ты клялся мне! Последние пару шагов Ян преодолевает, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы. Хватая рыцаря за локоть, он резко тянет его к себе и целует так, словно уже завтра утром кого-то из них не станет. Ян не мог на него злиться, не мог ненавидеть. И обида Индро была так ему знакома, ведь все, чего он так страстно желал — это сбежать вдвоем так далеко, как только возможно, но не сейчас. Когда-нибудь этот момент настанет, но до тех пор им обоим придется терпеть. — Завтра утром тебя накажут, — тихо шепчет Ян почти в самые губы, саднящей рукой оглаживая покрасневшую от удара скулу Индро. — И после ты выслушаешь меня до конца, чертов кузнец.

Индро

Индро всегда забавлял тот факт, как отношение к тебе блюстителей порядка меняется, стоит сделать что-то, что осуждалось обществом. Вот, например, ты идешь себе по улице, проходящий мимо стражник желает тебе доброго дна и хорошего настроения. А у тебя день отвратительный, и настроение дерьмовое — и ты в сердцах пинаешь какого-нибудь нищего, рассевшегося прямо на твоем пути. И через пару минут этот же милый и дружелюбный стражник уже тащит тебя под белые рученьки в темницу, изрыгая отборные ругательства в твой адрес. Как будто ты самый заядлый и мерзкий ублюдок из всех, кого носила земля. Вот и сейчас, когда знакомые Индро парни толкают его в камеру так, будто он какой-то крестьянин, да к тому же ещё и воняющий свежим коровьим дерьмом. — Проспись, идиот, — бросает с таким пренебрежением тот, которого звали Славкой, а затем плюет Индро вслед. Спасибо хоть не на спину. — А может и смысла в этом никакого, — усмехается второй, кидая в руки Индро его черный бацинет, — готов поспорить, вздернут тебя не дальше, чем на той неделе. — Шутишь! — удивляется первый, почесывая шлем вместо головы, — может только плетей дадут? — Ага! Он самому пану Бергову по морде съездил. А тот, знаешь ли, мужик серьезный, он это просто так не спустит с рук… — Я вам не мешаю?.. — закатив глаза, разводит руки Индро, который наблюдал этот диалог в дверях своей тюремной камеры. Стражники оборачиваются к Индро, как будто только сейчас вспоминая о его существовании, после чего спешно закрывают дверь в камеру и уходят, продолжая свой спор. Индро какое-то время таращится в закрытую дверь, прокручивая в пьяной голове недавние события. Помогло ли ему выместить обиду или злость всё, что он сделал?.. Ответ ускользал от нетрезвых мыслей. Кажется, всё стало только хуже… Может быть и правда стоило ему убраться куда подальше, чтобы Ян не стал свидетелем его неспособности совладать с собой. Поначалу было стыдно… а теперь как будто бы уже не было смысла останавливаться. Он швыряет свой бацинет в угол камеры. Его падение смягчает сбитое в углу сено. На нем обычно все заключенные проводили свои долгие дни заключения. Минуту осматривает стены и узкое окошко под самым потолком… а затем громко вздыхает, упирает руки в бока и… начинает горланить песню, которую когда-то пел Ян в Тросках, помогая Индро отвлечь стражу. — Ка-а-ак в таве-е-ерне в день-деньско-о-ой пиво пьё-ё-ёт весь ро-о-од людской, — Индро совсем не заботит то, что петь он, в общем-то не умеет и слухом никогда не был наделен. Поэтому он просто орёт как дурной: — П-а-арни кружки поднима-а-а-ают, пиво здесь течё-ё-ёт реко-о-ой. Ну а ночь когда-а-а-а придё-ё-ё-ёт, солнышко когда зайдё-ё-ё-ёт… — Эй, а ну заткнись! — раздается недовольный голос стражника снаружи, и для верности он кулаком ударяет в дверь. Да так, что с той идет пыль. Индро смеется, подцепляя упрямый ремешок своего панциря и, медленно, но с упорством, снимая его с себя. Красивый нагрудный доспех летит следом за бацинетом в сено, приземляясь с гулким «бряц». С перчатками Индро возится дольше, уже негромко — иногда почти неразборчиво, — продолжая бормотать панскую песенку. И когда за дверью слышится какая-то возня, он как раз снимает последнюю латную рукавицу и бросает её на пол. А неспешно оборачиваясь к своему удивлению вместо стражника видит Птачека. В своем великолепном свадебном наряде, одетый с иголочки как самый завидный жених на несколько миль вокруг, паныч настолько неуместно смотрелся в окружении этих сырых камней, несвежей соломы и гнилого запаха вины, заключенных здесь преступников, что Индро стало не по себе. Будто ангел самолично спустился к нему с небес, чтобы сообщить важную новость о том, что в рай ему путь заказан. Индро странно смотрит Птачеку в глаза. Он не успевает ничего сказать, — впрочем, он и не собирался, ведь всё было уже сказано там, в рыцарском зале, — тогда как тяжелый кулак Птачека прилетает ему прямо в морду, выбивая из глаз искры. Это настолько неожиданно, что Индро, абсолютно не успевший ни защититься, ни парировать, отшатывается на несколько шагов к стене, ударяясь в неё спиной. Ладонью он инстинктивно накрывает место удара, почти что сразу вспыхнувшее огнем. Взгляд Птачеку в глаза — вопросительный. Будто спрашивает — «за что?» И следом просачивается осознанием — «ах, за это». Поцелуй становится ещё более неожиданным, чем удар. Только успевший отлипнуть от стены Индро снова впечатывается в неё под напором пана. Ян говорит о наказании, но Индро даже не воспринимает эту фразу близко к сердцу. Как будто это наказание — меньшее из его бед. Пан стоит так близко, что Индро чувствует его запах. Такой приятный, такой одновременно терпкий и сладкий. Такой торжественный и такой знакомый. Одного взгляда в глаза хватает, чтобы беспокойные мысли подлили масла в огонь бушующих мыслей в и без того нетрезвом уме. И Индро отворачивается. Почти также, как тогда в Сухдоле. Он делает несколько шагов прочь, покидая теплую ауру Яна. Погружаясь в прохладу и вонь своей темницы. Он обещал не покидать пана. И он продолжит выполнять свою клятву, хотя и хотел её нарушить, чтобы спрятаться, как раненая собака, чтобы зализать свои раны. Но он не мог. Не мог оставить Яна одного. И капли крови из разорванной раны тянулись за ним следом. — Ну и за чем ты пришел? — отвечает он, не поворачиваясь, — я и без тебя знаю, что меня накажут. Да и мне плевать, если честно, — он оборачивается к Яну. На лице Индро легкая улыбка — такая, какая бывает только у людей, напившихся с отчаяния и готовым к любым ударам судьбы. Он разводит руками. — Клятва, ага, — вздыхает Индро, качая головой, — забавно слышать о ней от тебя… — снова это выражение лица с легкой улыбкой отчаявшегося человека на грани безумия, — да и я, как видишь, вот он, здесь… в вашем полном распоряжении, пан, — он отвешивает поклон, чуть пошатнувшись. — Не могу же я всюду за тобой ходить. Что подумает твоя жена, в конце концов?.. — говорит он без иронии, но всё же с горечью. Затем, всё также нетрезво шагая, заваливается в угол на свое сено, вытаскивая из-под задницы бацинет. — Уходи, Ян. Тебя ждут мягкие кровати и служанки, которые… тебя моют… или к чему ты там ещё привык. А я буду ждать здесь на своем сене своего наказания. Индро выдыхает, а затем добавляет: — И всё встанет на свои места.

Ян

Индро отступает в темноту камеры, и Ян провожает его непонимающим и отчаянным взглядом. В голове крутятся мысли — почему? За что он так? Что Ян ему сделал, что Индро, словно куст шиповника, распустил шипы во все стороны? Ответ не заставляет себя ждать, и от услышанного глаза Яна расширяются. Совсем не это он хотел услышать, но теперь причина его обиды стала ясна, как день. Конечно же, во всем была виновата Житка, которая стояла между ними, словно столб, и которую каждый раз приходилось обходить, чтобы встретиться. Та самая Житка, которая тряслась от страха даже перед самым безобидным мужчиной, что встретился на ее пути. И которую так боялся Индро. — Ёрничаешь? — Ян фыркает, с презрением кривя губы. Кажется, слишком много он тратил сил на то, чтобы их с Индро незавидная судьба была хоть сколько-то безопасной, и его рыцарь слегка забылся за это время. — Я поставлю все на свои места, коли ты так этого хочешь. Он подходит к месту, где сидел Индро, и носком своего сапога поддевает один из наручей, что тут же летит кузнецу под ноги. — Думаешь, я делаю все это просто так? Потому что мне нравятся сказки про мужеложцев и рыцарей? — его голос, хоть и тихий, но взвинчивается мгновенно, и уже второй наруч летит к чужим ногам. — И все мои рассказы про касты людей — это издевка и пустой звук для тебя? Так вот, слушай. Если ты не идиот, то с титулом придут и гроши, на которые ты сможешь отстроить себе кузницу и Скалицу! Или по твоему разумению все задарма делается? И, пока ты красишь краской свой доспех и делаешь вид, что сдался тебе этот титул, я думаю лишь о том, что, окажись ты в нем на поле боя, тебя не убьют, — Ян продолжает шипеть, словно змея, расхаживая вокруг Индро и бросая на него уже совсем недобрые взгляды. — Тебя возьмут в плен и будут требовать выкуп, пока остальных прикопают на месте! Картина того, сколько раз в своих краденых доспехах Индро мог умереть прямо на его глазах, заставляет Яна замолчать и сглотнуть неприятный ком в горле. Любая шальная мысль, что Птачек мог остаться один, вызывала шквал негодования и страх, намного более сильный и пагубный, чем даже тот, что он испытывал, слыша насмешливое «демон». Его ведь всегда обвиняли в легкомысленности, но разве могла она сравниться с тем, как Индро беспечно глядел на вещи? — Ты говоришь, я предал нашу клятву. Черта с два, Индро! Я сбежал со свадьбы, чтобы увидеть тебя! И на чертовой Житке женился лишь для того, чтобы впредь суметь уберечь тебя от смерти! Чтобы у нас обоих был шанс на достойную жизнь! — не выдерживая распирающей ярости, Ян бросается к Индро и, нависая над ним, хватает за грудки гамбезона. — Я не смогу без тебя жить, Индро. Я не вынесу, если ты у меня на глазах помрешь — от того, что тебя проткнут мечом или от того, что ты свой член суешь не туда, куда следует. И, если нужно будет, надену на тебя ошейник и посажу на цепь, как собаку, чтоб ты не сбегал более! Встряхивая кузнеца, будто бы в попытке привести того в чувства, Ян тут же отталкивает его от себя, слыша, как в темноте под чужой задницей бряцают части доспеха и ломается сухая солома. Гнев вырывается в шумным дыханием, пока Ян, разбитый и расстроенный, глядит в пустоту. Он не отступит так просто, не даст Индро произносить подобные слова и заставит его еще сотню раз пожалеть о сказанном. Шумно втягивая носом воздух и пальцами спешно утерев глаза, Ян бросает последний взгляд на темный знакомый силуэт в углу вонючей темницы. Главное, что Индро останется жить, а пару ударов плетью он уж как-нибудь переживет. — Ложись спать, иначе прикажу стражникам вырубить тебя палкой, — уже спокойнее произносит Ян, когда тишина темницы вновь становится густой, словно болотная трясина. — Что бы ты там себе не думал сейчас, я все равно люблю тебя, Индро. Только тебя. Ян не дожидается ответа. Он ему и не нужен — не от того Индржиха, который сейчас сидел в темнице. Завтра они увидятся вновь и, возможно, тот Индро, что всегда за радость поучал своего пана, вернется. И только тогда Птачек тоже позволит себе улыбнуться. Вернувшись в залу, где уже не осталось и следа от учиненного Индро беспорядка, Ян на секунду ловит взгляд Иоанна. Гости обступают Птачека, чтобы разведать кто о чем, но Ян их будто и не слышит вовсе. Не слышит он и разглагольствований Гануша, все угрожающего и самого Яна зачем-то отправить на помост сразу, как только он вылезет из койки своей новоиспеченной жены. Едва волоча ноги, Ян садится подле нее за стол. Перед ним будто бы ничего и не изменилось, но взгляд Лихтенштейна был совсем не простым и беглым, и мысли Птачека обратились к тому, что, ежели Иоанн ошибся, то до помоста — да и до койки Житки — он не дойдет. Или, что еще хуже, до койки не дойдет сама Житка… И лучше бы оба они не слышали про заговор, потому что лица молодых в одночасье стали бледными, словно простынь. Оба знали, что один из кубков отравлен. И, судя по улыбке Иоанна и тому, что вернулась Анежка, им придется пить разлитое по ним вино. Житка, с опаской глянув на вернувшегося Яна, первой взяла свой кубок. — Пан, с Индро все хорошо? — Вам бы не о нем волноваться, а о себе, — хмыкнув, так же тихо ответил Птачек и потянулся за своим кубком. — Когда я о других беспокоюсь, самой не так страшно. Ян устремил удивленный взгляд на девицу. Ее рука едва заметно дрожала, когда она поднесла кубок к губам и сделала глоток. И тогда Птачек явственно понял, как же она права — он ведь делал то же самое, вываливая на Индро блага и заботу. И самой Житке нужен был кто-то, о ком она могла бы заботиться от чистого сердца, ежели не о том, кто восседал на другом конце стола. Уверенный теперь и в своей правоте, Птачек тоже отпивает вина, и на вкус оно ничем не отличалось от обычного. Сделав глубокий вдох, Ян вновь обернулся к Житке и постарался отвлечь ее беседой. Та охотно соглашается, принимаясь рассказывать своему мужу истории из своего детства в Кунштадте. О том, как она любила кататься на лошадях, пока не выпала из седла прямо на ходу — теперь она боялась их до смерти. Как днями напролет читала книги, как пыталась научиться вышивать, но только исколола себе все пальцы, как… — Пани!.. Житка, на полуслове схватившаяся за горло, закашлялась. Тихо, словно случайно подавилась глотком вина. Ян, не зная, что делать, оглянулся по сторонам. Полупьяные гости общались друг с другом, и никому уже не было дела до молодых, и только три пары глаз глядели на них неотрывно. Йозеф, пан Бергов и Лихтенштейн, улыбка которого показалась Яну совершенно неестественной и неуместной. Рыцарь, соскочив с места, попытался сделать шаг, но рука подоспевшего Иоанна уже легла ему на плечо. Птачек слышал, как пан с довольным видом что-то выспрашивает у Йозефа, как тот дергается, пытаясь уйти от несвоевременного разговора ни о чем, и как-то и дело глядит на свою пани, которая все продолжала и продолжала кашлять. — Пани… — вновь тихо обратился Ян, уже начиная не на шутку волноваться. — Все… Все в порядке, — хрипло отозвалась девушка, все потирая уже раскрасневшуюся шею. — Горло…жжет ужасно. Что…с Йозефом? Птачек, стиснув зубы, снова посмотрел в ту сторону, где пан Лихтенштейн завлекал рыцаря разговорами. Казалось, что тот уже был в ярости, не понимая, что происходит. — Может, отвести вас в покои, пани? — Д-да…наверное. Присутствующие, наконец-то, понемногу начали обращать внимание на вновь возникшую суету. Паны, вставая со своих мест, переговаривались, выясняя, что случилось с пани, и почему Яну приходится выводить ее из-за стола. — Ян, черт тебя раздери, ты и на собственной свадьбе умудрился напортачить! Голос Гануша пронесся где-то под потолком, но Ян не обратил на него внимания. Он все еще не знал, насколько серьезно то, что творилось с Житкой, и бросил проходящему мимо слуге приказ позвать лекаря. В ответ на это гости не на шутку разволновались. И только пан Бергов остался сидеть на своем месте с каменным выражением лица. — Мне нужно…воды, — уже совсем хриплым голосом произнесла пани, когда они с Яном проходили совсем рядом с Йозефом и Иоанном. — Житка! — Ох, друг мой, от чего так волноваться? — елейным тоном отозвался Лихтенштейн и кивнул парочке стоящих у входа в залу стражников. — Отведите-ка нашего доблестного рыцаря в покои да стерегите там, нам бы пообщаться немного. А пани Житке пригласите Мусу немедля. — Да что здесь происходит, черт возьми?! — возмутился уже сам пан Бочек, не меньше Йозефа обеспокоенный состоянием племянницы. — А то, дорогие паны, что на молодоженов было уготовано покушение в этот святой и светлый день, — ответил Иоанн, завышая голос так, чтобы весь зал его услышал. — Но, благодаря Индро, который очень вовремя принес об этом весть да устроил переполох на глазах у всех, получилось найти виноватого. — Так это что же, мальчишка не выжил из ума? — Его помыслы яснее наших, пан Гануш, — Лихтенштейн хмыкнул, довольно оглядывая всех присутствующих и лишь на секунду задерживаясь взглядом на лице пана Бергова, что все еще сидел на своем месте и хранил молчание. — Пану Яну и пани Житке очень повезло, что у них в услужении есть такие сообразительные рыцари. Лихтенштейн вдруг рассмеялся, довольный тем, как все вышло, пускай и не так гладко, как он предполагал. А еще ему нужно было как-то скрыть свое крайне взволнованное состояние — на ходу придумывать откровенную ложь было той еще задачкой.

Индро

Лицо Яна — обычно такое красивое, легкое и приятное, — искажают гневные черты, отчего у Индро шевелятся на загривке волосы. Нечасто приходилось видеть Яна настолько разозленным. Когда это было в последний раз?.. В Тросковице? Неприятный осадок снова ощущается на корне языка — совсем как тогда. Только есть разница — и она очевидна: Индро с тех пор почти, кажется, не поменялся, а вот Ян… Ян да. Он повзрослел. Что же заставило его сделать это так быстро? Что-то, что не могло с ним справиться все эти годы?.. Неужели он — Индро? Не поднимая взгляда на пана, Индржих перебирает свои пальцы и хмурит брови. Пришла бы ему когда-нибудь самому мысль о таком смысле подарка Яна? Это ведь был красивый доспех — стоимостью целое состояние, — и уже сам по себе значил для Индржиха очень много… Но так?.. Ян срывается едва ли не на крик, под конец хватая Индро за грудки. Кузнец глядит в преисполненные каким-то отчаянием глаза Яна близко перед собой и ему становится не по себе. По спине пробегает холодок от слов пана. Они всегда заботились друг о друге. Приходили друг другу на помощь, стояли вдвоем против враждебного мира. «Ты знаешь, я переживаю за тебя». «Да, я тоже переживаю за тебя». А теперь, когда видеть пана живым и в добром здравии вдруг стало недостаточно, Индро открыл в себе ужасную, мерзкую бездну ревности и обиды. И она как желчь в желудке — разъедала, горела. И бедолага никак не могу придумать, как её погасить — пытаясь исправить ситуацию пивом. Как же всё запуталось… Как они оба запутали всё, став больше, чем друзьями. Может быть, не реши Ян действовать так откровенно, сейчас каждому из них было намного проще? Или нет? Они оба были молоды и понятия не имели, что нужно делать со своими чувствами. В груди каждого горел страстный огонь, спешащий уничтожить всё на своём пути воимя любви — которая каждому казалась самым искренним, самым счастливым чувством, что им удалось испытать. Но справиться с такими чувствами — в добавок ко всему ещё и запретными, — не имея ни примера, ни благословения, было попросту невозможно. Индро вело его горячее сердце, которое любило так отчаянно и без оглядки, что путь ему был только на виселицу или в вечное изгнание. Он жаждал слишком многого — но умом не мог себя остепенить. Довершила всё свадьба, которая казалась безопасной лишь на расстоянии. А когда она наступила на пятки, Индржих осознал весь ужас своего положения, и со всем рвение откликнулся на предложение Яна бежать, поскольку только так его суть, его нутро, его сознание могли получить сатисфакцию в виде пана, поступившего бы в его единоличное «пользование». Но этого так и не произошло. И все внутри Индро трещало и рвалось, не понимая, как ему следует себя вести. Извечные ориентиры на честь, верность, клятвы были сброшены как враги с осадной стены. И, потерянный, рыцарь теперь должен был вернуть себе самообладание и цель в жизни. Вновь понять — убедившись уже на собственной шкуре, — что даже если страстно чего-то желать — это вовсе не значит получить это. Что смирение и холодный рассудок позволят рассчитывать хотя бы на крупицу счастья. А горячая голова и пылающее сердце напротив — могут лишить жизни. Дверь в темницу Индро захлопывается следом за паном, и кузнец остаёмся совсем один. Медленно качая головой, он обхватывает её обеими ладонями, пробираясь пальцами через густые волнистые пряди. Он что есть сил зажмуривается, будто если этот мир не видеть — он пропадёт. Внутри всё горит: может быть это пылающее сердце решило, наконец, истлеть?.. Ладони перемещаются на лицо, полностью скрывая его, погружая мир в темноту. — Я тоже люблю тебя, Ян, — шепчет почти неразличимо Индро в ладони. И, озвученная, эта фраза помогает не сойти с ума. Будто теперь это то, за что стоит держаться. Плечи едва заметно дергаются, а по пальцам стекает горячая слеза. Ян уже не услышит его слов — ведь сейчас он там, где Индро совсем нет места. Хотя раньше не было места никому, кроме них двоих…

***

Он не помнил, как заснул. Пробуждение не принесло ничего хорошего, только боль в спине от жесткого ложа и головную боль от похмелья. Было темно — свет из окошка под потолком уже не освещал пол и стены конуры, и Индро потребовалось время, чтобы привыкнуть. Хотелось есть, пить и сдохнуть. Особенно сильно сдохнуть хотелось от медленно прорисовавшейся картины воспоминаний о том, что было накануне. Искаженное злостью лицо Яна встало перед глазами, и к общему состоянию мерзости прибавился ещё и стыд… И почему Ян до сих пор не отправил своего горе-рыцаря куда-нибудь подальше?.. Вдруг снаружи послышались чьи-то шаги. Затем в двери провернулся ключи и вошли двое с факелом. Индро пришлось заслониться рукой от яркого света. — Поставь куда-нибудь, — это был голос Радцига. Его Индро узнал бы из тысячи. Он засуетился и поднялся на ноги, после чего почтительно поклонился. Правда, пришлось воспользоваться помощью склизкой на ощупь стены. Вторым был стражник с тарелкой и кружкой в руках. Он коротко кивнул и поставил и то и другое на пол рядом с Индро. Уже привычную вонь темницы наполнил приятный запах еды. У Индро непроизвольно потекли слюни. — Хорошо. Иди, — властный голос Радцига снова нарушил тишину, и, бряцая доспехами, стражник удалился. Кобыла вздохнул, обводя взглядом Индро и темницу. Затем подошел к стене и повесил факел в крепление на стене. — Паршиво, должно быть, ты себя чувствуешь. Садись, ешь. — Спасибо, отец, — снова благодарно кивнув, сказал Индро, и без стеснения накинулся на еду. — И каков был план? — выждав некоторое время, спросил Кобыла, облокачиваясь на дверь и скрещивая руки на груди. — Твой план на свадьбе. — Я… эм, — сглотнув очередную порцию похлебки, Индро замешкался, — я… выпил лишнего и не совсем отдавал себе отчет в том, что делаю. — Ха, — Радциг дернул бровями, — выпил лишнего. Что ж, ясно. Мне пора бы уже перестать недооценивать пана Лихтенштейна, — сказал он больше себе, чем сыну. Индро вопросительно нахмурился, глядя на пана. Но тот не собирался комментировать свои слова. — Ты же знал, что твоего пана сегодня готовились отравить, ведь так? — Да, пан Л… — И представлял, какая опасность исходит от рыцаря молодой пани и других заговорщиков? — голос Радцига приобрел оттенок стали. — Да, пан, — не подумав выпалил Индро, как-то внутренне вытягиваясь по струнке. — Так какого черта, скажи мне, тебя где-то носило целый день, а потом ты заявился пьяным, пороча ладно уж своё, так ещё и моё имя? Напоследок влепив пану Бергову, я извиняюсь, по морде?.. В темнице воцарилась тишина. Индро впервые видел Радцига Кобылу в таком состоянии. Ему показалось, что с высоты всех пережитых баталий он вдруг шлепнулся задницей на лавку в Скалице, и отец, сведя брови, отчитывает его за недостойное такого взрослого юноши поведение. — Простите, я… — Не мямли, ну? Что там? — Мы с паном Яном… Между нами, в общем… — Индро скуксился, будто на язык попал лимонный сок, — мы с паном сильно повздорили накануне свадьбы… — протараторил он. — И? — И я уехал. С Богутой. — О, Дева Мария, — Радциг закатил глаза, почти театрально вздыхая, — понятно. У этого пропойцы один способ лечения всех бед. Индро прикусил губу, украдкой наблюдая за Радцигом. Когда опасность разоблачения миновала, у него даже расслабились плечи — будто вода скатилась. Под свинцовой харизмой Радцига Индро показалось, что ещё немного — и он бы ему во всем признался. — Что ж, значит свои розги ты завтра получишь заслуженно. Надеюсь, Рихтарж не упился настолько, чтобы не сподобиться огласить твоё наказание, — Радциг отделился от стены, собираясь уходить, но вдруг задержался, — знаешь, Индро… иногда мне кажется, что ты странно стал вести себя после поездки в Троски. Надеюсь, ты не обманываешь меня… Мне бы не хотелось расстраивать твою мать: она просила присматривать за тобой. Уверен, оттуда, где она есть, хорошо видно реальное положение дел. Он помедлил немного, дожидаясь, пока его слова, точно пыль, осядут на пол темницы, после чего постучал в дверь темницы и удалился. Сна ни в одном глазу. Еда и пиво хоть и приносят чувство насыщения, принимаются терзать изнутри, отчего живот Индро неприятно ноет. Не придумав ничего лучше, Индро садится на сено, сгребя его в одну кучу, и принимается полировать свой доспех тряпицей, которая раньше, очевидно, служила мешковиной для подобия матраса. Это занятие увлекается и успокаивает Индро… Пока его уединение вновь не нарушают: в ту часть темницы, что была отделена от Индро решеткой, определяют неожиданного соседа. Это Йозеф из Вира. Явно заспанный стражник удаляется, даже не отвесив едкого комментария, и некоторое время Индро и Йозеф пялятся друг на друга в полной тишине. — Надо было догадаться, что это ты, — пренебрежительно указывает подбородком на доспех Йозеф, — кому бы ещё в голову пришла идея вырядиться, если не прислужнику петуха. — Следи за языком. Пока я не разозлился, — отвечает Индро, с каким-то удовольствием вымещая на рыцаря злость. — А то что? — А то узнаешь. Йозеф хмыкает в ответ, но продолжать не торопится. Он с сочным выражением пренебрежения на лице осматривает свои новые покои. — Ну и каково это? — не отрываясь от своего дело через некоторое время спрашивает Индро, — знать, что твой план провалился. И человек, который тебе не безразличен сейчас снимает сапоги и шоссы с того, кого ты так хотел убить… — Заткнись, ты, псина, — дергается Йозеф. Кажется, от негодования он даже брызжет слюной. Индро смеется. — Примерно так я и думал. Мне даже тебя в каком-то смысле жалко… Наверное, будь я на твоем месте, я бы поступил также. Жаль тогда Лихтенштейн остановил меня: не пришлось бы тебе сейчас терпеть этот позор. — Жалей себя. Если кто и жалок здесь, так это ты… Сдохни ты от яда — этот мир бы только выиграл. Индро откладывает в сторону бацинет, тряпицу и медленно подымается на ноги. Подходит к решетке и кривит губы в жуткой гримасе ненависти и презрения. — Ну, давай, иди сюда. Мне хватит длины рук, чтобы как следует приложить тебя башкой о прутья. — Попробуй, ты, крестьянин. — Я сын кузнеца, — бросает сдавленно Индро, затем что есть сил впечатывается в ограждение и почти что кончиками пальцев хватает Йозефа за нагрудник. Начинается потасовка — комичная и опасная ровно настолько, насколько она может быть при участии решетки между соперниками. На шум, естесственно, прибегает стражник и отвешивает каждому по пинку, отбивая всякое желание продолжать разговор. Йозеф больше не проронил ни слова. Индро даже всерьез задумался о том, не помер ли он там, в своем углу. Накопившаяся усталось вкупе с ноющим желудком дают о себе знать, и Индро с мелкими перерывами спит практически до самого вечера. А вечером за ним приходят. Вечер пасмурный и холодный. Свой красивый красный гамбезон Индро оставляет в камере, как и рубашку, оставаясь с голым торсом и в шоссах. Запястья связаны тугой веревкой, один конец которой старжник тянет за собой, заставляя Индро двигаться. Он старается почти не смотреть по сторонам — не хочет видеть знакомые лица. Как на зло к вечеру собралось достаточно желающих посмотреть на то, как его будут бить розгами за неподабающее рыцарю поведение. Он поднимает голову только один раз, чтобы среди чужих силуэтом различить один-единственный… в идеально сидящем приталенном гамбезоне с копной светлых зачесанных по последней панской моде волос и глазами, полными горечи и отчаяния. Поймав взгляд Яна он шепчет «прости». Заметит ли Ян, прочитает ли по губами или и без того прочтет это по грустному выражению лица Индро… Ветер пробирает до костей, или это просто лезет мороз по коже от осознания предстоящей порки. Индро крепче сжимает кулаки, по привычке бросаясь «в омут» с головой, беря себя на слабо. Стражник привязывает веревку к столбу, заставляя Индро задрать руки. Рихтарж начинает свою речь, но Индро смотри в столб и даже не слушает его. Перед глазами всё мелькает расстроенное, разозленное лицо Яна, который ушел из темницы, даже не желая слушать ответ Индро. Сказав, что любит — и не дожидался его ответа. Ему стоило стерпеть, задавить эту обиду, эту ревность в себе. Ради Яна, ради всего того, что было между ними, ради их дружбы… Но он не смог, и сбежал от действительности. Как будто побегом мог себе помочь. Первый удар прилетает так неожиданно, что Индро непроизвольно вздыхает и ударяется грудью в столб. Зеваки издают полярные звуки — кто одобряет, кто причитает, кто вздыхает. Новый удар приходится почти в то же место, и Индро сжимает зубы, чтобы не крикнуть от боли. Спину жжет огнем, и горячая кровь течет за край шоссов. Прохладный ветер, точно желая облегчить участь Индро, облизывает свежие раны. Индро понимает, что даже не помнит, сколько ударов розг ему было назначено. Когда новый удар не следует, а вокруг начинается суета, Индро с облегчением вздыхает и морщится. Ему кажется, что его спины больше не существует — там кровавое месиво, которое никогда не заживет нормально. Кто-то разрезает веревки, и Индро опирается на столб, чтобы перевести дыхание. Зеваки постепенно теряют к нему интерес и расходятся, а он, получив свое наказание, предоставлен сам себе. Кто-то за спиной взбирается на помост. Индро сдавливает пальцами столб, делая несколько крупных вдохов. — Всё нормально, я сам, — говорит он кому-то за спиной. Добраться до комнаты, выпить обезболивающее… а там, будь что будет.