Kitty.

      Аарон влюблён.       Аарон влюблён, и он не собирается этого отрицать.       Он влюблён в черные вьющиеся пряди, что почти всегда закрывают глаза; в эти глубокие карие глаза, которые и карими-то назвать сложно, потому что они почти черные; в нос с легкой гординкой, полученной когда-то как трофей в драке; в веснушки, едва заметные бледных щеках и кончике носа, если не присматриваться; в шрам над губой, оставленный в детстве ветками кустов; в губы, которые редко улыбаются и которые очень приятно целовать, потому что они мягкие.       Аарон влюблён в парня.       В парня, чьё имя Итан Теодор Релински. В парня, который учится на онколога вот уже на втором, как и Аарон, курсе, с которым они пересеклись впервые на паре по анатомии два года назад.       Аарон влюблён.       В его умение понимать с полуслова, к которому они шли очень долго; в его нежные руки, которые никогда не делают больно; в его умение замечать то, что не замечают другие; в его умение успокоить одним взглядом; в его ласковое «коть», всегда обращенное к Миньярду, потому что «котенок» — это слишком приторно-сладко; в его начитанность, которая выливается в нехилую игру слов и обильное содержание сарказма в речи; в его...       Это можно продолжать вечно.       Аарон влюблён, и он в отношениях с этим человеком.       Не сказать, что прийти к этому было легко. Впервые встретившись на анатомии, они чуть не перегрызли друг другу глотки, сцепившись из-за мелочи. Немного погодя, однако, стали сотрудничать: делиться канцелярией и конспектами. Еще через пару месяцев стали вместе эти конспекты учить, подолгу засиживаясь в библиотеке. Еще спустя три месяца Аарон стал зависать у Итана дома в свободное время, потому что там, в отличие от общежития, всегда тихо, не считая мелких ссор на фоне, которые происходят между братьями Релински. Да, у Итана есть брат.       А однажды, заснув без задних ног в доме Релински, Аарон проснулся уже не на диване, на котором уснул, а в комнате Итана, укрытый пледом с очаровательными медвежатами. И это вызвало необычайную волну тепла внутри, сильнее всех предыдущих, которые были проигнорированы из-за внутренних страхов. Это стало началом осознания чувств.       Это было глупо и неправильно, но это было приятно, потому что оказалось взаимно. И пускай приходилось скрываться ото всех, кроме старшего брата самого Итана, Даниэля, это было шикарно.       Причин скрывать отношения было несколько:       Во-первых, Эндрю Джозеф Миньярд и данное Аароном ему обещание не заводить отношений, пока они учатся в университете. Эндрю прикончит Итана, если узнает, что тот лишил его брата девственности.       Во-вторых, для всех окружающих Аарон является гомофобом.       В-третьих, Аарону страшно. Он живет на отъебись, но это не отменяет того факта, что ему до жути не нравится публичное внимание в свою сторону.       Ну и в четвертых — Николас Хэммик своими визгами полопает барабанные перепонки не только самому Аарону, но и всем Лисам.       Со стороны Итана подобных факторов нет, однако он уважает мнение Миньярда, поэтому ничего не имеет против.       В общем, их отношения — тайна, которую нельзя открывать ни одной живой душе.       Так что они прячутся по углам библиотеки, безлюдным коридорам и лестницам, а единственным безопасным местом для проявления чувств является дом братьев Релински.       Дом, где у Аарона даже своя полка в шкафу появилась. Он там частый гость, его там ценят и любят. Список вещей, которые получили статус «это, вообще-то, Аарона» огромен, но больше всего ему нравится зубная щетка в виде палочки Волан-де-Морта. Не осуждайте его, он просто фанат, а Итан об этом знает и нагло пользуется.       В причем, пользуется Итан не столько знанием любимых фандомов, но и знанием языка тела.       Может, именно поэтому Аарон моментально затыкается, когда чувствует губы на своей шее. Только что ведь стоял и активно жестикулировал. Говорил ведь что-то о том, какой Итан глупый, раз не может отличить... Отличить что? И когда он успел приблизиться?       В голове стало совсем пусто. — Успокоился, коть? — Звучит насмешливое рядом, когда Итан оставляет еще один поцелуй на том же месте, ласково поглаживая плечи Аарона своими большими ладонями.       Черт бы его побрал. — Я тебя ненавижу, — изрекает Миньярд, когда дымка в голове рассеивается, а виновник ее появления прибирает свои культяпки, как любит говорить Аарон, обратно к себе, чуть наклонив голову набок, как птичка. — И я тебя люблю, Май. — Улыбается слабо Релински, присаживаясь на диван и хлопая по месту слева от себя. — Май? — спрашивает, стоит только устроиться под боком у любимого придурка. — Это что-то типо "мой"?       Итан свои культяпки тянет так, чтобы обнять Аарона одной рукой за талию, прислоняя его к себе, пока тот голову устраивает на широкой груди, в которой сердце бьется стабильно-ускоренно — у них один ритм на двоих, всегда рядом друг с другом тахикардия легкая начинается от переполняющих чувств. — Ну, изначально это было сокращение от "Майкл", а-ля твоего второго имени, но... — И целует в макушку, втянув носом запах волос. Крутой шампунь. — Твой вариант мне нравится больше.       Аарон глаза закатывает, цокает, выражая показушное недовольство. — В собственники заделался, романтик? — И хотя нужно поднять голову и посмотреть в глаза, чтобы показать всë свое напыщенное возмущение, блондин только поудобнее устраивается, слушая сердечный ритм. — Я ревность терпеть не могу, просто к сведению. — Угу, — соглашается Релински, потому что, вообще-то, знает это уже давно. — Было бы к кому ревновать, коть. — Мудак.       Миньярд ведь знает, что черноглазый сейчас ухмыляется, пусть даже и не видит этого. Он просто чувствует. — Ревность — удел неуверенных в себе и партнере. — Начинает свою мысль Итан, а у Аарона внутренний крик: этот же начнет умничать, и растянется это надолго. Не то чтобы ему это не нравилось, — ему до жути нравится — но сейчас... — Во-первых, я тебе доверяю. Во-вторых, никакие парацетамолы к тебе не подойдут из-за страха быть зарезанным Эндрю.       О, кажется, не сегодня. — Тебя это почему-то не испугало. — Прерывает, хмыкнув совсем тихо. — Я — исключение. — Выдает обиженным тоном, ибо нечего с другими сравнивать. — В общем, я не вижу смысла ревновать тебя хоть к кому-то. Ты гей, поэтому девушки сразу отпадают, и ты любишь меня, поэтому парни тоже.       Хотя, если честно, Кейтлин Маккензи его бесит знатно. Сучка учится с Аароном на одном курсе, они часто-часто вместе зависают, и Итан понимает, что это не только выгодно, когда дело касается учебы, но и поддерживает натуральный статус блондина, но поведение Кейтлин реально действует на нервы, с её этими улыбочками и попыткой красиво заправить прядь за ухо, пока с Аароном говорит. — Так уверен во мне? — Спрашивает Миньярд, растянув губы в улыбке. Итан это тоже чувствует. — А ты бы стал изменять? — Нет. — Подтвержает это тем, что голову задирает, чуть отстранившись, и смотрит прямо в глазки. — И я о том же.       Они меняют положение: Итан устраивается поудобнее на диване, а Аарон усаживается к нему на бёдра, обняв за шею одной рукой, пока руки старшего ползут на талию блондина, чтобы окольцевать, как любит обычно делать.       Без пошлости. Просто объятия, в которых удобно целовать друг друга, если захочется. Миньярд ведь голову укладывает на плечо черноглазого, глаза закрывает, а еще чувствует поглаживания в районе поясницы и чуть выше. Это до жути приятно. — А в себе уверен? — Произносит Рон, на что получает вопросительное мычание. — Ты сказал, что ревнуют те, кто не уверен в себе и партнере. Во мне ты уверен. А в себе? — Конечно, коть, — специально растягивает гласные, чтобы побесить, а потом ойкает, когда чувствует, как его щипают за плечо. — Ну, эй. Я слишком пиздат, чтобы ты мне изменял. — Индюк с раздутым самомнением. — Цокает Аарон, хотя, по сути, абсолютно согласен с этими словами.       Итан прекрасен, и это факт.       Блондин врать умеет хорошо, но не когда речь идет об этом черноглазом парнишке, забравшимся в сердце.       Релински, конечно, плох во многом (например, он не умеет нормально готовить), однако и это хорошо, ведь то, в чем плох Итан — то, в чем хорош Аарон. И наоборот.       Они как две детальки пазлов, идеально подходящие друг другу.       Индюк с раздутым самомнением, кстати, странно замолк, но пальцы его бегать по спине не прекратили — наоборот, только под кофту забрались, чтобы бегать уже по голой коже.       Аарон это обожает. То, как аккуратно его касается Итан. И то, что руки у него всегда теплые — проблем с кровообращением нет, как у Миньярда. А еще эти тупые мурашки обожает, которые тоже бегут, но почему-то сразу по всему телу, концентрируясь по большей части вдоль позвоночника.       Он глаза закрывает и выдыхает тихо, потому что, черт возьми, еще бы он этого не сделает, если так хорошо и физически, и ментально.       Говорят, если рядом с человеком клонит в сон, то вы чувствуете себя в безопасности — простейшая психология. Аарона в сон клонит постоянно. Обычно это очень сильно мешает, если они вместе учат конспекты, и бесит-бесит-бесит, ведь сосредоточиться невозможно, но вместе с тем очаровательно осозновать, что, боже, есть люди, носящие в себе такое понятие, как «дом». — Можешь поспать, — звучит от Итана непозволительно тихо, ведь обычно он громкий, и со вселенской нежностью, которая не только в голосе, но и на кончиках пальцев, что рисуют узоры на коже. — Я разбужу, когда будет время.       Еще одна причина любить Релински: он, кажется, читает мысли. Не то чтобы Аарон против... — Только давай не как в прошлый раз, ладно? — Просит он, устроивший поудобнее. В прошлый раз Итан тоже уснул, поэтому Аарону пришлось собираться в общежитие на максимальной скорости, на которую способен дезориентированный человек, проснувшийся в панике. Хорошо, что Даня (как, спустя несколько дней после знакомства, разрешил называть себя Даниэль) был дома и отвёз в Лисью башню, нарушив пару правил дорожного движения. — Я не хочу снова отвечать на вопросы Ники и терпеть на себе взгляд Эндрю. — Я поставлю будильник, — усмехается черноглазый, одной рукой потянувшись к ближайшему телефону, лежащему на диване — своему, к счастью.       Когда будильник установлен, Итан мычит кратко, мол «все готово» и целует в макушку. От Аарона звучит невнятное «спасибо», ибо уже и говорить не хочется, а стоит старшему начать что-то напевать шёпотом, чтобы поскорее усыпить, мозги вовсе отключаются.       Как же Миньярда вставляет. Лучше, чем от наркотиков — он знает, с чем сравнивает.

***

      Если бы не будильник, на котором стоит излюбленная Релински «fancy» от twice и которую Аарон всей душой ненавидит, ибо именно эта песня всегда всё портит, то они бы проспали до самого утра — «они», потому что Итан снова уснул. Нет, а вы попробуйте не сделать этого, когда под ухом сопит Аарон Майкл Миньярд, да еще и причмокивает губами во все, как ребенок.       В любом случае, сейчас это не имеет значения, ведь они уже в машине — старенький додж, который Итан купил на деньги, заработанные летом — прямо к общежитию. Точнее, к перекрёстку недалеко от общежития — ближе нельзя, заметят, что Аарон с кем-то.       В салоне приятно-тихо играет twenty one pilots, плейлист с песнями которых они составляли вместе, под капотом мурчит мотор, зрелище перед глазами чудесное.       Итан красивый, когда ведет машину. Волосы его развиваются на ветру из-за приоткрытого на несколько сантиметров окна, сам он подпевает текущей песне, пока пальцы постукивают ритм о кожу, коей обтянут руль, а этот профиль лица... Отдельный вид искусства. Острые скулы, точëный подбородок и эта горбинка на носу... — А с кем ты подрался? — Вопрос нарушает комфортную тишину между ними. Аарону до жути интересно. — Чего? — Итан бровь выгибает и смотрит на блондина, отвлекаясь от дороги, ясно не понимая о чем речь. — Горбинка на носу. Ты сказал, что подрался, а это трофей.       Вот оно что. — В школе не ладил с компанией старшеклассников. — Закатывает он глаза, потому что раздражение лезет наружу просто от воспоминаний о том, что происходило в этом учебном заведении. Спасибо, что с теми людьми больше ни разу в жизни не встречался до сих пор. — Однажды довели настолько, что я главному вмазал со всей силы. Началась драка, трое на одного, все дела.       Небольшая пауза.       Итан всегда так делает, когда что-то рассказывает, чтобы понимать, слушают ли его — привычка с детства, от которой не избавиться даже рядом с Аароном, который слушает всегда.       Миньярд отзывается кратким мычанием. — В итоге, — продолжил Релински, на светофоре посмотрев на пассажира, а-ля своего парня, а-ля «нормального» близнеца. Оба Миньярда ненормальные, но в Аароне это привлекает. — Нас разнял завуч, но из этой бойни я вышел самый живой, пусть и со сломанным носом. — Настолько довели? — Спрашивает Аарон, наблюдая за тем, как чужая (не такая уж и чужая) рука оказывается у него на колене, мягко поглаживая. — Ни о чем не жалею. С тех пор ко мне никто и не цеплялся больше. — Лаконично сообщает, зависнув на том, как двигаются губы Аарона.       Если у Итана они мягкие и всегда нежно розового цвета от природы, то у Аарона тонкие и бледные, с едва ли заметной краской, но целовать их меньше от этого не хочется. Нет, такие только целовать и надо, чтобы очаровательным красным цветом наливались от того, как распухли из-за укусов, оставленных кое-кем другим, и частых облизываний, не важно, своим или чужим языком. — Пялишься. — Выдыхает Аарон, ударив его по руке, ибо на светофоре уже зеленый. Он, вообще-то, тоже мысли читать умеет.       До перекрестка-разлучника доезжают в тишине.       Припарковав машину в одном из переулков, Итан глушит мотор и смотрит на Аарона, который смотрит в ответ.       Оба не хотят расставаться.       В салон авто проникает свет от фонаря, красиво освещая лицо Миньярда. Итан не устаёт любоваться. Особенно этими ореховыми глазами с зелеными вкрапинками и едва заметными веснушками на кончике носа — при таком освещении их вообще не видно, но мозг сам дорисовывает недостающие детали. — Иди ко мне, коть. — Нарушает тишину Релински, пока рука тянется к рычагу, чтобы отодвинуть водительское кресло назад по максимуму.       Стандартная процедура. — Угу, — звучит в ответ параллельно с щелчком отстегивающегося ремня безопасности.       Аарон маленький и, теоретически, кресло отодвигать не надо, но Итан все равно волнуется о том, чтобы блондин не отбил себе поясницу об рулевое колесо, когда садится к нему на колени.       Заботится. — Терпеть тебя не могу, Тео.       Тео.       Это интимно.       Так только близким называть можно. — Взаимно, Май.       А это отныне разрешено только Тео.       Аарон сидит на бедрах у Итана, и ему хорошо. Он чувствует одну руку на талии, а вторую на затылке, и ему хорошо. Его руки обнимают за шею другого, пальцами одной из них перебирая черные пряди, и ему хорошо. Между из телами от силы несколько сантиметров, и ему хорошо.       Стандартная позиция.       В тени, которую создал Миньярд, закрыв собой свет от несчастного фонаря, глаза у Итана почти обсидиановые. Поглощают своей тьмой, и Аарон сдается добровольно.       И поддается вперёд сам, когда чувствует легкое давление на затылок, сталкиваясь губами с губами напротив — мягкими и вкусными.       Они всегда с привкусом мятной жвачки, которую обожают они оба, и от этого целоваться только приятнее — на подкорке сознания светится мысль о том, что им двоим нравится что-то одно.       Например, целоваться.       Целуются они всегда медленно и тягуче, но при этом с ноткой страсти, которую скрыть не возможно — оно и не надо.       То, как закрываются глаза Аарона и трепещут, когда язык Итана скользит по его губам, и как шумно он выдыхает через нос, когда сам же приоткрывает рот, сносит крышу. И то, как по его телу бежит мелкая дрожь, тоже.       Целуется Итан, как боженька — сплетает языки в танце так, как это нужно, чтобы в голове поселилась дымка, чтобы мокро и грязно, чтобы приятно.       И если рука Миньярда волосы на затылке Релински сжимает, то Релински наоборот лишь чуть давит и гладит кончиками пальцев кожу головы и, может быть, немного задевает заднюю часть шеи.       Та, что была на талии, притягивает предельно близко, а то, что обнимала за шею, не дает отстраниться.       Сносит крышу.       От того, как скользит во рту чужой язык, и как работают губы, и как преступно нежно касаются руки, одна из которых заползла под слои одежды, на своё законное место, и как накрывают эмоции, и как пропадают все мысли, кроме одной: «хочу еще».       Целоваться они любят.       Целуются они долго.       До тех пор, пока дыхание не сбивается к чёрту, пока не становится жарко даже с приоткрытым окном, о чем говорят капельки пота на льду, пока не остаётся сил ни на что, кроме как уткнуться в друг другу в шею.       Они целовались только в губы, ибо оба знают — спустятся ниже и уже не остановятся, пока салон автомобиля не заполнится стонами. Сейчас это последнее, что им нужно.       Суть ведь не столько в физическом удовлетворении, сколько в ментальном: понимаешь ведь, что находишься в руках человек, которому доверяешь беспрекословно, которому хочется отдаться и от которого хочется брать.       Жаль, что не сейчас. — Май? — Хрипло звучит голос, когда Итан заговаривает первым. Он проскользил туманным взглядом по панели доджа и увидел время. Поэтому и позвал. — Ты уже опаздываешь. — Плевать. — Слышится тихий ответ, а Аарон так близко, что касается губами кожи. Вот блядь. — Еще разок?       Ответом становится новый поцелуй.       И все бы ничего, если бы уличный фонарь не освещал так удачно блондинистую макушку Аарона и его ярко-оранжевое худи с белой надписью «Minayrd 05» на спине, а Итан не заметил пронзительные голубые глаза, в которые нужно было только заглянуть сквозь лобовое стекло и несколько метров расстояния, чтобы их обладатель скрылся за углом здания.

***

— Эй, Джостен!       Итан вылавливает рыжего в коридоре после третьей пары, когда Миньярда, который ненормальный, точно не может быть рядом, ведь он в другом корпусе. Релински смотрел расписание. — Знакомы? — Оборачивается Нил, услышав чужой голос. — Не придуривайся.       Черноволосый останавливается в шаге от Нила и голос его резко понижается до вкрадчивого ропота. — Расскажешь Чудовищу о том, что видел, — в разрез тону улыбка на его губах очень даже милая. — Тебе крышка.       Такой вот ангелочек. — С чего бы мне не рассказывать ему? — Ухмыляется Джостен, которого угроза не напугала. — С того, что я знаю, как зовут твоего отца, Натаниэль.       Ангельская улыбка превращается в оскал по мере того, как бледнеет лицо Нила Джостена.