Kitty.

      Быть слабым — то, что Аарон ненавидел больше всего. Быть быть в объятиях того, кто является синонимом слова «комфорт» — то, что Аарон любил всей душой.       И сейчас, сидя на коленях, утыкаясь носом в чужую шею и вдыхая родной (уже) аромат хвои и мокрой коры (Итан наконец-то сменил духи, перестав пахнуть как Эндрю), пока теплые руки гладят его по волосам, одновременно с этим обнимая за талию, а губы шепчут на ухо какие-то милые словечки, Аарон Майкл Миньярд ощущает себя дома.       Значение этого слова — «дом» — он едва ли понял к 20 годам, сначала почувствовав его в той квартире, что снимал Ники, когда только оформил над ними опеку, а потом в Колумбии, где появилось даже личное пространство. Еще домом он мог назвать общежитие, но с натяжкой — слишком уж часто приходилось соблюдать бдительность, чтобы быть готовым ко всякому, что может выкинуть команда Лисов, состоящая из уголовников и ломанных-переломанных людей.       На самом деле, он не знал о доме ничего, пока не повстречал Итана.       Тогда домом стал не столько сам дом, сколько Итан в нем. И хотя в этом доме он моментально расслаблялся и мог позволять себе быть слабым, не боясь быть осужденным, потому что Итан и Даниэль — самые лучшие люди в его жизни, это ничего не значило перед тем, какой дом предлагал Итан, когда называл его «Май» и «Рон», когда касается со вселенской осторожностью, при этом уверенный в своих действиях, когда слушает внимательно любой бред и когда смотрит так, будто Аарон — центр вселенной.       Аарон ощущает себя желанным.       Он ощущает себя дома. И впервые понимает, что дом — это не место, а человек. Столько читал об этом, но не верил, что такое бывает. Как это дом может умещаться в человеке?       Но теперь, когда Аарон знает, что такое может быть... Когда ему становится легче, просто зная, что Итан где-то рядом, он ловит себя на мысли, что не хочет это терять.       Он не хочет терять «дом». Не хочет терять Итана.       Не тогда, когда тот не побоялся даже Эндрю, хотя Аарон до сих пор шарахается брата.       Едва ли Аарон когда-нибудь узнает, как и при каких обстоятельствах проходил разговор старшего Миньярда и Релински.       И да, ножи, конечно, были задействованы Эндрю в целях угрозы и получения более честных ответов, но не то чтобы Итан побоялся лезвия или самого Миньярда. Не-а.       Стыдно, но факт: Итан смотрел Эндрю в глаза, пытаясь понять, чем они отличаются от глаз Аарона. Отличаются. Очень сильно.       У Аарона они ореховые, с зелеными вкрапинками у зрачков, словно маленькие созвездия, а у Эндрю на оттенок темнее и никаких вкрапинок Итан не заметил. Или не захотел замечать. Очевидно, если не всматриваться, то и различий-то нет, но... — Я бы вас отличил. — Сорвалось тогда с губ вслух, но, на удивление, Релински не пожалел, ибо выгнутая бровь на лице Чудовища того стоила. — Да неужели? — Звучало в ответ от Эндрю, а Итан хмыкнул. — У Аарона глаза другие.       И, что ж! Может быть, это стало каким-никаким, однако началом: уголок губ у Эндрю поднялся вверх в явной усмешке, а после последовал краткий, но информативный разговор, по итогам которого Итан запомнил одно.       Навредит Аарону — Эндрю навредит ему.       Глупый, глупый Эндрю. Итану проще убиться, чем сделать больно своему мальчику, который, как он знает, терпел насилие от матери почти всю свою жизнь. И не важно, словесно или физически.       Не то чтобы он в принципе боялся полторашку с проблемами с доверием, хорошей мышечной массой и ножами, но... Это было важно. Для каждого из близнецов. — Тео? — Аарон звучит приглушенно, вероятно, из-за того, что не хочет поднимать голову и делать лишние тело движения. — Слушаю, коть. — Куда-то в блондинистые волосы, поскольку задумался. — Как так получилось, что Эндрю тебя даже не покалечил? — Я умею находить нужные слова. И... Он просто заботится. Своеобразно, но да. — Тянет Итан, обеими руками вытворяя что-то в отросших волосах Миньярда. — Может, я не всë понял, ноо... Не хочу, чтобы ты злился на брата. Он переживает, вот и всё.       На такое заявление Аарон не ленится поднять голову и посмотреть в чернильные глаза с таким лютым непониманием, что Релински, надавив левой рукой на его затылок, заставляет вернуться в исходное положение. Пальцами правой руки он распоетает мини-косички, которые плел на затылке. — Я не буду отвечать на вопросы. Извини, Май, но не сегодня. — сказал, как отрезал. Аарон давит в себе усмешку. — А духи новые когда успел купить?       Может быть, на этот вопрос он ответит. — После разговора с Эндрю. Я думал, ты шутишь, а меня чуть не перекосило, когда я почуял тот же аромат. Как ты вообще терпел это на мне? — С трудом, Тео, с трудом. — Миньярд лыбу давит, стараясь не засмеяться, потому что возмущенный Тео — лучшее, что можно придумать. — Получается, вчера купил? — Купил. А ты про разговор знаешь из-за Эндрю, да? Он подходил?       Фыркнув, Аарон выпрямляется, сев на бедрах поудобнее, и с лицом, максимально похожим на лицо близнеца, говорит: — «Можешь больше не прятаться по углам». — Еще и голос спародировал... — В целом, это всё, что он сказал. Я сложил два плюс два. — А мы будем дальше прятаться, м?       Ебаный Теодор. Полегче нельзя вопросы?       Аарон складывает руки на груди, как делает всегда, когда разговор ему не приятен, взгляд его становится нечитаемым на несколько минут, что он молчит, а потом— — Будем.       Ожидаемо. — Но не так серьезно, верно? — Да. — Он двигает головой в сторону, убирая волосы с глаз, и смотрит на стену за спиной Итана. — Не хочу, чтобы о нас знали. То есть... Не хочу афишировать. Мне не нужно лишнее внимание.       Итан снисходительно улыбается и кивает. Если Аарон против, то ничего страшного. Можно было бы допустить мысль о том, что Миньярду стыдно, что он с парнем, и частично это будет правда, но Итана настолько это не трогает, что должно было бы быть обидно. — Без проблем. Счастье любит тишину, да, коть? — Аарон на его руках превращается в лужицу. Не буквально, конечно, однако сложно не заметить, как его плечи опускаются, а руку снова находят место вокруг шеи любимого. — Это такое странное слово. — На немой вопрос в глазах напротив он улыбается. Едва-едва, совсем не заметно для многих, но ярко для Итана. — «Любовь». Если убрать некоторые буквы и поменять их местами, то получится «Боль».       Итан следит взглядом за уголками чужих губ, поднимается чуть выше — к носу, на кончике которого еле заметные веснушки, и ещё чуть выше — к глазам, в которых видит свою жизнь и погибель одновременно. — В гуманитарии заделался? А если уж и так... Разве боль — не неотъемлемая часть жизни? — А ты, видимо, в философию подался.