Knight & Gypsy

Конь ступал по мягкой траве неторопливо и осторожно. Когда-то здесь проходила широкая тропа, по которой ползли телеги и повозки, нагруженные товаром. Теперь же все заросло мхом и травами. Прошло уже больше часа с тех пор, как закрылись за ними ворота Тоджа, а рыцарь не проронил ни слова. Молчал и цыган, лежавший ничком позади седла на крупе лошади со связанными руками. Вокруг рук и шеи светились сплетенные символы, как те, что на защитной печати, только теперь сковывающие огненное колдовство. По мощеной дороге путь их сопровождался лишь цокотом копыт и щебетанием редких пташек, но в густом лесу, все плотнее смыкавшемся вокруг путников, встречались покрытые паутиной листья и острые ветки. Изогнутые, крепко вросшие в землю, покрытые толстым слоем ядовито-зеленого мха деревья тянули свои бархатистые щупальца к самой тропе, а если задрать голову, можно было разглядеть, что из мха торчат голые белые верхушки словно обглоданные кости. — Ай, ай, ой, ай, черт, развяжи ты меня уже, все лицо эти проклятые ветки искололи, — проворчал цыган. — Так ты давно уж освободился, — насмешливо бросил через плечо рыцарь. — Брось этот маскарад, на жалость давить бесполезно. Сзади послышался шорох, цыган бесшумно спрыгнул на землю и пошел рядом с неприветливо косившимся на него конем. — Не боишься, что сбегу? — Нет. Ты солгал мне, — рыцарь поморщился как от зубной боли. — Я просто не все тебе рассказал. А ты, ты тоже не так прост. Ты принадлежишь Ордену и можешь сражаться с магическими существами. Почему ты не сказал мне правду? — Просто не все тебе рассказал, — усмехнулся рыцарь. — И все ж я вот чего не понимаю. Допустим, что Тодж — переодетая девка, я и сам увидел. Что чудовищ некромант сотворил — тоже. Но откуда ты узнал про первую жену Сарода? — Догадался. Учились с ней в Чхаге. В грудь цыгана уперлось острие меча. — Ну-ка повтори, что ты сказал, — спрыгнув с коня, рыцарь угрожающе надвигался на мага. Тот поднял вверх руки, но на лице был не испуг, а лишь удивление. — Неужели ты не знаешь? Всякому колдовству обучают в башнях Чхага, что за пустынями Юга. — Чхаг — забытое Властителем пристанище зла, самый мерзкий и черный край во владениях Церкви, — прошипел рыцарь. Цыган стукнулся спиной о ствол дуба, к горлу прижался холодный клинок, поблескивавший белым светом. — Это ложь, — усмехнулся он, будто не смущало его положение дел. — Владения Церкви заканчиваются у цитадели Завета. Южные земли принадлежат вольным чародеям. Сколько лет там провел, ни разу не видел, чтобы хоть один служитель Церкви туда сунулся. — Ужам и навозным жукам только и место, что в выгребной яме. Никому из Ордена нет дела до вашего безумия, покуда вы не распространяете его на наших подданных. — Ты думаешь, люди рады служить Церкви? Неужто ты правда веришь, что своими делами ты и подобные тебе дарят людям успокоение и радость? Да таким колдунам, как я, люди молятся! В гробу они видели алчных священников и недотеп-церковников. Вы лезете в чужие судьбы, по своему разумению разлучаете семьи, губите жизни. И на все то воля Властителя! — саркастически рассмеялся цыган. — Хватит! — внезапно рассвирепел рыцарь. — Я, по-твоему, слепой? Не вижу, как люди боятся при виде меня, как головы опускают и недобро шепчутся? Многие служат Церкви, но не все веруют. Из братства с охотой выполняют приказы лишь четверо церковников, и они славились своей жестокостью еще до Посвящения. И, поверь, даже наши их сторонятся. — А ты умнее многих святош, которых я встречал, — в глазах цыгана читалось одобрение, но язвительности он не оставил. — Да только раз в стенах Церкви так неприветливо, что ж вы лезете туда как мотыльки на свет? — А куда еще? Если семье нужны деньги, куда ты пойдешь? У нас не было выбора, как у вас. Если нет семейного дела, в торговцы путь закрыт. Правление города, как и все консульские посты в советах, передаются лишь по наследству. Только Церковь дает работу каждому и щедро за эту работу платит. Колдун усмехнулся, отвел от себя меч мягким движением руки: — Это иллюзия. Тебе нравится думать, что все уже было решено за тебя, что ты ни на что не мог повлиять, а на самом деле ты этот выбор сделал, ты предпочел плыть по течению, как и все остальные. Выбор есть всегда, рыцарь. Именно это мы говорим крестьянам, оруженосцам, строителям, писарям и врачевателям. За эти слова нас преследует Церковь. Да, рыцарь, не за магию, а за слова, за то, что мы показываем людям, что есть другой путь и есть выбор. Твой Настоятель проповедует спасение любой души и искупление за каждый совершенный грех, только, вот незадача, сама Церковь толкает людей на эти грехи, на ложь, предательства, убийства, воровство. — Как замкнутый круг, — задумчиво промолвил рыцарь. — Скорее, спираль, — юноша улыбнулся. — Мне нравится думать, что нарастающее напряжение и недовольство однажды выведет даже тех, кто годами склонялся под гнетом Церкви. — Тебя могут казнить за такие слова, — рыцарь покачал головой, но уже не мог сдержать ответной улыбки. — Да? Какое счастье, что рядом нет никого из церковников, иначе не сносить мне головы! — воскликнул цыган и рассмеялся. Звонкий смех переливался то высокими нотками, то хрипловатыми овертонами, отскакивал от листвы и травинок, заразительными солнечными зайчиками рассыпался в душе. Рыцарь даже ухмыльнулся, посмеиваясь над комичностью обстоятельств. — Не знал, что ты умеешь улыбаться, — лукаво заметил юноша. — У тебя обезоруживающий смех, — рыцарь вложил меч в ножны, похлопал коня по шее и двинулся вперед по тропе. — Невозможно удержаться. — Да, мне такое часто говорят, — колдун хитро сощурился, ступая следом. Шагов через тридцать рыцарь резко свернул с тропы в чащу. Цыган пролез сквозь кусты за ним и удивленно присвистнул. Взору открылась уютнейшая лужайка с притоптанной травой и выложенным камнями кострищем. — Да ты тут частый гость! — Это кратчайший путь до Рониравона. Мы почти дошли до юго-западной границы леса. Выйдя из него, мы попадем в город Солефтиа, а там и до ворот Ордена недалеко, — рыцарь снял с коня мешок с припасами и положил на землю.— Уже смеркается, заночуем тут. — Ты бы мог освободить меня, я разведу костер, — миролюбиво предложил цыган. — Ага, а потом спалишь меня и весь лес к чертям, — хмыкнул рыцарь. — Придумал бы что-нибудь поубедительнее. — Ты такой недоверчивый, рыцарь, — цыган сморщил нос и театрально вздохнул. — Из лучших и самых искренних побуждений… Рыцарь уже не слушал его, собирая подходящий хворост для костра. Ветки в лесу были подгнившими, слишком влажными, пришлось подсушить их светом и святым словом. Огонь разгорался медленно, нехотя, ворчливо перекатывался внутри пирамиды из хвороста, лишь изредка дотрагиваясь до сложенных квадратом поленьев, напоминающих простенький деревянный сруб. Рыцарь усмехнулся, подкинул в костер пару сосновых шишек. Огню шишки пришлись по вкусу: костер разгорелся ярче, пламя выровнялось, запахло хвоей и смолой. Скрылись за горизонтом последние лучи вечернего света. Черные верхушки деревьев прорезали темно-синее небо, покрытое тысячами ярких светлячков. Рыцарь был достаточно образован, чтобы знать о звездах, но каждый раз дивился тому, сколько их на небе, больше, чем пылинок под ногами. Церковник придвинул припасы поближе к согревающему костру. Цыган стоял поодаль и молча наблюдал за ним, скрестив на груди руки. — На, поешь, — рыцарь надрезал стянутую тугими веревками колбасу из косули и протянул ему вместе с ломтем хлеба. Цыган усмехнулся и покачал головой: — Зачем мне есть, если меня казнят? — Чтобы дожить до суда, — рыцарь пожал плечами, положил еду на камень рядом с собой. — Глупо морить себя голодом. Только выставишь меня посмешищем, представ перед Орденом изможденным и чахлым, не велик подвиг. Поморщившись, цыган подошел и сел рядом на корточки, потянувшись к еде. Колбаса была темно-красная с белыми прожилками, прокопченная на костре, сухая и солоноватая. Когда с едой было покончено, цыган облизнулся, посмотрел на потрескивающее пламя, потом покосился на рыцаря, занятого ужином. — Можно еще? — Можно, — усмехнулся рыцарь и кивком указал на нарезанные куски хлеба, колбасы и светло-желтого сыра. — Вас, видно, не только осторожничать не учат, но и наперед думать тоже. Допустим, я бы тебя не поймал, но на что ты собирался жить в этих неприветливых землях? Это тебе не простые крестьяне, которым покажи парочку фокусов, и вот они уже поят тебя молоком и медом. Цыган ухмыльнулся, разгрызая сухую колбасу: — Я умею доставать деньги и еду иначе. — Воровством промышляешь, значит? — насмешливо уточнил рыцарь. — Могу и так, — спокойно ответил цыган. — Но обычно мне достаточно взять в руки кусок металла и поместить его в огонь. Благодаря жару пламени металл становится мягким и послушным, я могу сделать из него любые монеты. — Хитро, — восхитился рыцарь, добавляя веток в костер. — Странно, что Настоятель не догадался нанимать вас вместо кузнецов. — Настоятель скорее даст руку себе отрезать, чем станет платить колдунам за работу, — цыган покачал головой. — Да и невыгодно это, муторно. Магия огня — непослушная, беспокойная. Куда проще магам воды — вытащили со дна монетки с затонувшего корабля или из карманов матросов. Или магам земли. Хех, знал бы ты, как их разбойники ненавидят, никакое добро награбленное не будет в безопасности, если его закопать. Магам животных и того легче — отправишь сороку в деревню, она тебе и хлеба стащит, и кошелек украдет. Но, говорят, самые богатые маги — некроманты. Они с любого покойника богатство стрясут, хоть с торговца, хоть с чиновника. Что, рыцарь, не рассказывают о таком в Церкви? — спросил, посмеиваясь, цыган. — Нет, не рассказывают, — медленно произнес рыцарь. Все то время, что цыган говорил, он внимательно слушал, склонив голову к плечу. — Некоторых магов мы ловили за воровством, но иногда диву давались, откуда у них столько денег. У одного мы нашли монеты чудные, не местные. — Заморские, — со знанием дела сказал цыган, шарясь по карманам штанов. Найдя, что искал, он выудил темно-зеленый мешочек, достал оттуда квадратную золотую монетку с непонятными символами. — Вроде такой? Рыцарь взял монету в руки, поднял к свету костра: — Да, точно такие. Говоришь, из-за моря? — Ага. С теми странами раньше богатая торговля шла, а как Церковь взяла власть в свои руки — забоялись, не торгуют больше, — цыган забрал из руки рыцаря монетку и бросил в зазвеневший мешочек. Рыцарь рассмеялся: — Зачем тебе деньги? Сам же говорил, что скоро помирать. — Чтобы дожить до суда, — передразнил его цыган, сверкая своими хитрющими глазами. — Вот сукин же ты сын, — хмыкнув, рыцарь покачал головой. — Ну, не ругайся, на, возьми, — цыган еще порылся в карманах и протянул ему что-то плоское и светлое. Рыцарь недоверчиво посмотрел, но отравой не пахло, кажется, это было что-то съедобное. — Что это? — спросил он, разглядывая рыжеватый плотный кругляшок. — Это персик, — сказал цыган. — Вяленый. Их кладут на солнце и так высушивают. Персики, рыцарь, конечно, видел. Фруктовые деревья часто выращивали богачи, да и некоторым братьям Ордена они нравились, но их ели свежими, сырыми. Он осторожно надкусил сушеный фрукт и удивился: внутри он был мягким и сочным. — Нравится? — цыган усмехнулся. — Там, откуда я родом, много таких. Он переменил позу, чтобы вытянуть к костру ноги. Свет костра теперь освещал его смуглое лицо, и рыцарь заметил, что цыган снова болезненно морщится. — Ну-ка, сними плащ, — приказал он. Цыган даже не стал спорить, расстегнул ремешки и стащил верхнюю одежду с плеч. Судя по выражению его лица, даже это движение причиняло боль. Под плащом обнаружилась черная льняная ткань, повязанная накрест вокруг торса. Рыцарь подсел ближе, уверенными движениями прощупал грудь, живот и бока. Стоило его рукам коснуться того места, где под кожей перекатывались ребра, маг зашипел и начал вырываться. — Так я и думал, натер, неженка, — усмехнулся рыцарь. — Погоди, сиди тут. Он встал и ушел в темноту, в ту сторону, где жевал траву конь. Цыган снова поморщился, одернул складки на жилетке, помял в руках плащ, но надевать не стал. Сзади послышались шаги. Рыцарь вернулся и протянул цыгану небольшую склянку. — Это снимет боль, — он сел на прежнее место, держа в руках кожаную флягу с родниковой водой. Когда рыцарь утолил жажду и вновь посмотрел на мага, тот уже развязал жилет и смазывал белой густой мазью синяки на ребрах, проявившиеся от неудобной поездки. Пламя костра бросало неровный, порхающий свет на поджарый худощавый торс, облизывало плоский живот, покрытый ровным загаром и выступающими в нижней части венами, безволосую грудь и темнеющие на ней ореолы. Рыцарь сглотнул и отвернулся. — Устраивайся и ложись спать, на рассвете двинемся дальше. — Я не могу спать с незнакомцем, — по голосу цыгана не было понятно, смеется он или говорит серьезно. Рыцарь покосился на него: вроде лицо кроткое, покойное, а глаза хитрющие, знает же, что сказанное двусмысленно. — Ты сказал, что не веришь Церкви, хоть и служишь ей. Почему? — цыган отпустил край одежды и наклонился, передавая склянку. — Чем дольше сидишь в болоте, тем лучше его узнаешь и запоминаешь. Но это все равно болото, вонючее и гиблое, — рыцарь повел плечом, бередить старые раны было неприятно. — Много лет назад у меня была семья. Церковникам нельзя хранить душевную близость, поэтому чаще всего Орден принимает сирот. Но у меня были мать и младшая сестра. Я отдавал им больше половины своего жалования. А потом началась война. Рыцарь помолчал, проглотил подступающую горечь. Колдун не встревал, не торопил рассказ. — Им пришлось переезжать. Дважды. Я предлагал укрыться в Рониравоне, но Церковь их не приняла, — он бросил склянку в мешок и резким движением затянул узел. — Они умерли. Обе. Не от оружия или голода, а от болезни, вызванной войной, которую начала Церковь. — Мне жаль, — раздалось за спиной, рыцарь даже вздрогнул. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что на секунду речь цыгана напомнила ему голос матери, тихий и сострадательный. — Возможно, ты тоже найдешь в себе смелость рассказать мне больше о своих замыслах. Что побудило тебя обратиться к магии? — рыцарь поднял глаза на собеседника и не без удовольствия отметил, как задумчивость красит это точеное смуглое лицо. Цыган долго обдумывал, всматриваясь в костер, прежде чем ответить: — Магия — это лишь инструмент, как твой меч, способный служить как свету, так и тьме. Ты так легко доверяешь своему мечу, но можешь ли ты быть уверен, что твоя рука правосудна? Многие готовы вынести торопливый вердикт колдунам и ведьмам, но не могут набраться смелости и заглянуть в тайны своей души. Как я говорил тебе, этому мы и учим. Магия помогла мне лучше понять себя и свое место в мире. Это знание я несу и другим. — Слова твои разумны, но, увы, не могут оставить след в каменных стенах правосудия. Ты виновен в запретных чарах. Твоя судьба зависит от суда Ордена, и твою участь определит Книга Закона. — Пускай, — с искренним равнодушием ответил цыган. — Я не сожалею о делах своих. Я все сделал правильно. — Ты не боишься смерти? — вскинул брови рыцарь. Маги огня часто были вспыльчивы и безрассудны, но немногие готовы были расстаться с жизнью за свои убеждения. — Нет, — цыган улыбнулся, и хотя улыбка его была открытой и радушной, рыцарю от нее сделалось жутко. — Смерть равноценна жизни. Только жизнь суетна и взбалмошна, а смерть — это тишина и спокойствие. Не страшно перестать существовать, уступив свое место другим. — Такие речи я слышал лишь однажды, когда Халфрид поймал некроманта, — в голосе рыцаря зародилось сомнение. Цыган не выказал смятения, лишь понимающе кивнул: — Моя мать была черным магом. От нее передалось мне знание и принятие. — И руны? — рыцарь кивнул на три предмета, висящих на шее колдуна. — Я заметил их еще в нашу первую встречу. Ты носишь их не снимая? — Да. Это память о ней. Хоть я и не обладаю ее силой, я храню у сердца то, что мне от нее осталось, — цыган коснулся одной из рун, сжал ее в ладони. — Знаешь, я верю, однажды ты обнаружишь, что магия может быть исцеляющим огнем, а не только порчей. — Для всех? — не без иронии спросил рыцарь. Он наклонился вперед, протянул правую руку к костру. Ладонь обдало теплом, но рыцарь опускал руку все ниже, пока жар не стал обжигающим, заставляя отдернуть. — Не так, — цыган покачал головой и взял рыцаря за запястье. Тонкие пальцы скользнули по раскрытой ладони. К изумлению рыцаря, это движение не было случайным. Колдун бережно гладил огрубевшую кожу, повторяя пальцами изгибы. — Что ты делаешь? — в смятении спросил рыцарь. Цыган поднял голову, глаза его были темными и бездонными. — Заставляю тебя чувствовать. Запомни эти ощущения. Не называй их вслух, запомни их для себя. Это то, что чувствую я, когда говорю с огнем, что чувствует маг воды, призывая волну. Рыцарь сомневался, что это были одни и те же ощущения. Сейчас его захлестывало что-то пьянящее, жгучее, порождающее желания такие темные, что он отнял руку. Ладонь была горячей, пахла дымом и костром. — Ложись спать, — усмехнулся цыган и отодвинулся, подсев ближе к костру. — Конечно, а ты удавишь меня и сбежишь, — насмешливо заметил рыцарь. — Куда? С твоими рунами на шее и руках, без магии и защиты я не протяну и часа в этих лесах. А если убью тебя, вовек мне их не снять, — цыган пожал плечами. Рыцарь снова отметил, как он был удивительно спокоен. — Здесь, внутри твоего священного поля я в безопасности. И ты тоже. Спи. Легко сказать, да вот только снилось рыцарю всякое тревожное, беспокойное. Виделось ему, будто раздвинулись деревья и появилась узкая тропа. Вдоль нее стояли невысокие факелы, освещая путь, и чем дальше шел по ней рыцарь, тем больше загоралось путеводных факелов. Куда вела та тропа — неведомо, но рыцарь нутром чуял, что нужно идти, нужно верить этим огонькам, лишь они выведут его из тьмы леса. Из глубокого сна рыцаря пробудил треск догоревшего полена: щепки провалились вниз, подняв в воздух серебристую золу. Солнце только встало, не дотянулось еще до верхушек деревьев и игриво проглядывало сквозь пышную листву. Искрились в лучах поблескивающие росой травинки, таял на глазах рассветный туман. В лесу было тихо. Подозрительно тихо. Рыцарь резко сел, огляделся по сторонам. Мерцающее защитное поле было на месте, а вот от колдуна остался лишь примятый плащ. Выругавшись, рыцарь вскочил, но конь был здесь, внимательно навострил уши и смотрел на хозяина. Если цыган не украл его лошадь, то и не имел намерений сбежать. И хорошо, связывать цыгана ему не хотелось. — Стой тут, за главного будешь, — рыцарь потрепал коня меж ушей, вытащил меч из ножен и шагнул за защитное поле. Куда же он мог пойти? Леса эти были нехорошие, густые, с непроходимыми дебрями, тянулись до самых Келлерийских высот. Поговаривали, что в этих лесах стояло однажды богатое родовое поместье. Стояло, да сгорело вдруг в один день. Господа, жившие тут, были радушными и щедрыми хозяевами, потому никто не мог в толк взять, какая гниль совершила такое преступление. Давно это было, и найти следы пепелища было трудно. Но злые чары, погубившие тот дом, до сих пор окутывают эти чащи. Орден не любил этот лес еще со времен первого Настоятеля: и вырубить пытался, и сжечь, да все без толку. Деревья не поддавались ни огню, ни мечу, угрюмо стояли стеной, защищая своих обитателей. Братья-церковники обходили этот лес стороной, редкие смельчаки, преследуя чародеев, заходили в этот лес группами и часто возвращались ни с чем. Рыцарь не знал страха перед лесом, открылось ему с годами то, что не писано в Законе: не вмешивайся в колдовские дела, не вреди, ступай дорогой своей и не навредят тебе. Но стоит прихватить с собой в путь дурачка, который не знает этого, лезет, куда ни попадя, и все пропало. Связывать цыгана ему не хотелось. Не так. Рыцарь помотал головой, отгоняя неуместные мысли, и внимательно осмотрел траву вокруг их пристанища. Каждого колдуна узнают по приметам. Скрывай — а все равно видно будет. Рыцарь обогнул большой ствол дерева, приглядываясь к разноцветному, покрытому ягодами и малахитовой травой покрову. Зоркий глаз различил примятый и слегка обгоревший мох — следы огненного мага. По этим следам рыцарь пересек тропу и углубился в чащу. Влажный от полуночной росы и утренней мороси лес окутывал одурманивающим ароматом, пышный, как юбки куртизанки, туман приятной прохладой целовал щеки. С левой стороны звенел, перекатываясь на гладких камушках, полноводный ручей. Рыцарь подивился тому, каким обманчиво спокойным мог выглядеть этот лес, будто и не грозила опасность на каждому шагу. Набери воды в резвом ручье, усаживайся под раскидистым деревом и вдыхай, слушай, сливайся с лесом. Так и пропадали многие путники. Рыцарь знал о таких глупцах, поддавшихся чарам леса. Стук их сердец замедлялся вровень с журчанием воды, дыхание соединялось с шелестом деревьев, и они сами становились частью леса. Их уже нельзя было отличить от темно-зеленых кустов, покрытых сочными ягодами (конечно, ядовитыми), мощных корней деревьев и мшистых кочек. Тихо плеснула вода. Рыцарь вышел к берегу болотистого озера, поросшего камышом и водорослями. Туман, похожий на спящее большое животное, клубился над серединой озера, рассеиваясь к берегам. Цыган сидел на корточках у кромки воды и даже голову не поднял на звук шагов. — Что, рыцарь, испугался остаться в лесу один? — раздался насмешливый голос юноши. — Очень смешно, колдун, — скривился рыцарь, огляделся по сторонам, держа руку на рукояти меча. — Я бы и тебе не советовал отходить от меня далеко. — Да брось, я просто ловил кроликов нам на завтрак. Что может случится? — цыган широко улыбнулся, распрямляясь во весь рост, и поднял перед собой связку мертвых животных. С ушей одного зверька капнули в воду багровые капли. Сердце застучало так быстро, что кровь прилила к лицу, рыцарь раскрыл было рот, но предупредить не успел. За спиной юноши вода беззвучно забурлила, поднимая из своих недр почуявшего вкус крови монстра. — Уходи оттуда, сейчас же! — закричал рыцарь, обнажая меч. Цыган обернулся, пробормотал что-то сквозь зубы и отпрыгнул в камыши как раз вовремя — когтистая лапа пронеслась аккурат в том месте, где секундой ранее находилась его голова. Рыцарь уже двинулся вперед, торопливо произнося молитву, чтобы усилить клинок священным светом. Существо было головы на три его выше, бледное как сама смерть, с бугристо-серой кожей, на которой тина, плесень, черная гниль и водоросли образовали причудливый узор. Черные жесткие пряди человекоподобного монстра тяжело колыхались от каждого движения, разбрызгивая вокруг ледяную воду. Самым мерзким же были глаза — водянистые, бледно-зеленые, с каким-то замогильным свечением. — Это утопленник! — заорал цыган, выпутываясь из камышей. — Сам вижу, — с досадой ответил рыцарь, создавая себе дополнительную броню в виде щита, сплетенного из защитных символов, в левой руке. — Значит, мы лишь немного опоздали. Та черная колдунья, о которой ты говорил, видно, укрывалась здесь до нашего появления. Существо захрипело, забулькало, обнажая неровные, сколотые желтые зубы, змеиным броском кинулось на противника. Рыцарь пригнулся, зазвенел под ударом щит, сотрясся, но выдержал. Чертовы утопленники, одни из самых живучих и сильных. Вместо крови у них вода да слизь, сколько ни руби, все напрасно. — Освободи меня, я могу тебе помочь! — крикнул цыган. — Даже не думай об этом, — хмыкнул рыцарь, переходя в атаку. Помощь ему, разумеется, была бы очень кстати, но помощь от колдуна? Лучше голову на отсечение. Один удар, другой, третий — существо стремительно уворачивалось, лишь единожды рыцарю удалось зацепить его клинком. Он отскочил назад, пережидая ответный удар, и сделал колющий выпад в покрытый водорослями живот. Утопленник раскрыл широко рот, напряглись жилы на чешуйчатом горле, но звука рыцарь не услышал, он почувствовал его, когда вдруг перед глазами все помутнело, заволокло кровавым маревом, земля ушла из-под ног. Выронив меч, рыцарь схватился за уши. Впереди метнулось что-то, неразличимое, расплывающееся. Рыцарь наугад махнул рукой, промазал. В боку стало горячо, мокро, как кипятком облили. А потом пришла боль, острая, жгучая, такая, что рыцарь закричал, потерял равновесие. Зрение вернулось. Он упирался коленями в мох, зажимая ладонью левый бок. Меж пальцев на мох текло горячее, темно-красное, липкое. Кривые клювовидные когти утопленника вспороли броню в том месте, где передняя часть доспеха сужалась и переходила в поясное крепление. Кольчуга, предназначенная для другой защиты, тоже не смогла уберечь, только смягчила ранение. Жить буду, подумал рыцарь, хотя не то чтобы он был убежден в этом, больше себя подбадривал. Утопленник над ним визжал, изо рта у него лилась дурно пахнущая пена, но почему-то не добивал. Рыцарь успел разглядеть опутывающие шею и плечи утопленника длинные темные стебли. — Жу его! — голос цыгана раздался невнятно, как из-под земли. Рыцарь помотал головой, каждое движение отдавалось болью, из рваной раны на боку сочилась кровь. Надо встать, слышишь, надо встать. Стиснув зубы, он уперся в землю, только сейчас смог заглянуть за спину утопленника и поперхнулся воздухом от удивления. Сдерживающие утопленника спасительные стебли натянутыми канатами росли из рук цыгана, словно являлись их продолжением. Чертяга утопленник был здоровым, сильным, у цыгана от напряжения вздулись мышцы на руках, лицо блестело от пота. — Добивай, я держу его! Скорее! — донеслось наконец до рыцаря. Утопленник вновь захрипел, вскидываясь, рыцарь замахнулся и рубанул поперек лба, вкладывая последние силы в этот удар. С чавканьем меч вошел до середины головы, утопленник обмяк и повалился на бок. Из раскроенного черепа хлынула на землю почерневшая вода. Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. С неба валил снег. Он падал беспокойными пышными хлопьями, густым слоем укрывал еловые лапы и непослушные вихры дубов, собирался уютной периной в развилке сосновых ветвей. Откуда-то выплыло лицо цыгана, почти такое же белое. Кажется, он что-то говорил, но рыцарь не слышал. Снег залеплял ему уши, тяжелым грузом давил на грудь. Цыган тоже исчез в белоснежных хлопьях, все исчезло, и стало совсем тихо.