Knight & Gypsy

Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. На имя и оклики не отзывался. Цыган подошел поближе, сел на корточки, пощупал пульс. Сердце билось, но теперь он увидел, что глаза рыцаря посерели, стали совсем пустыми, как у мелководных рыб. Неужели перестарался? Цыган собрал тот не примятый мох, который еще остался после сражения, покатал его в ладонях, уплотняя, приложил к ране. Скатал еще один шарик, другой, положил себе в карман. Когда первый напитается кровью и набухнет, будет чем его заменить. Поблескивали на ветках капли, мягко шелестел моросящий дождь, почти не ощутимый, незаметно утяжелял влагой одежду, завивал волнистые пряди волос. Туман перекатывался за деревьями. Другой бы на его месте помирал от страха — не ходит ли кто в белесой дымке? Но цыган был не из пугливых, и в этом зачарованном лесу он чувствовал себя спокойнее, чем в толпе шумных людей. Ломая ветки, цыган выволок рыцаря на опушку, где они переждали ночь. Конь беспокойно фырчал, раздувал ноздри. Стоило цыгану приблизиться, как тот сразу прижимал назад уши и недружелюбно скалился. Что ж, придется договариваться с ним иначе. Животную магию цыган не любил. С одушевленными ему всегда было сложнее, чем с неживой материей. Юноша сложил ладони у лица наподобие клюва, тихо подул в отверстие сквозь сжатые губы. Воздух вылетал равномерной струей, вибрировал, гудел. Конь уши приподнял, направил вперед на источник звука, даже голову наклонил пониже, присматриваясь. Хорошо, теперь он его слушает, можно продолжать. Цыган разомкнул губы, и гул рассыпался щелчками языком, ритмичным стуком зубов. Юноша повторил рисунок дважды: щелк, щелк, т-т-т, т-т. Конь развеселился, пофырчал, зашевелил губами, согласился подставить спину. Переговоры прошли успешно. В своих доспехах и намокшей под дождем одежде рыцарь был тяжелый, не поднимешь. Пришлось возиться с ремешками, отстегивать каждую пластину и закреплять вместе с припасами. Привыкший к опасностям, осторожный рыцарь не снимал на ночь с коня седло, только ослабил ремень на подпруге, чтобы не сдавливал коню нутро. Цыган подтянул ремень, зашипел, втаскивая полегчавшее тело на мокрое от дождя седло, ловко вскочил на круп и свистнул. Конь сорвался с места, помчался уверенно сквозь чащу. Деревья расступались перед ними, коряги и пни истончались. Лишь единожды пришлось коню перейти на шаг, чтобы обойти преграду. Остатки крепостной стены, выложенные потемневшим серым камнем, поросшие мхом и сиреневыми колокольчиками, угрюмо возвышались над кустарником. Рыцарь глухо застонал, приходя в сознание от резкой смены аллюра, цыган приподнял его голову. Выглядел рыцарь неважно, хоть мох и останавливал кровопотерю. — Как ты это сделал? Ты же маг огня, — с трудом разлепив пересохшие губы, спросил рыцарь. — Каждого колдуна учат всей магии, что есть на этом свете. К чему лежит твоя душа, ты выбираешь сам. Это и будет твоим призванием. Кому-то лучше даются целебные заклинания, кто-то с ветрами шепчется. Используя силу, данную от рождения, ты будто по течению плывешь. Применять другую магию можно, но тяжелее, гораздо тяжелее для того, кому она чужда. — Тогда оживишь меня, если помру, — даже сейчас рыцарь был способен на насмешку. — Во-первых, не смогу. Черная магия подвластна лишь тем, кто с ней родился. Других она калечит. У некромантов душа навеки чернеет, нельзя сойти с этого пути, раз ступив, — цыган покосился на остов крепости. — Во-вторых, не умрешь. Рыцарь снова провалился в небытие, а потому не увидел, как цыган приложил руку к основанию шеи, накрыв ладонью руны, прошептал что-то почтительное, обращаясь к руинам, и лишь после поднял лошадь в галоп. Конь был явно рад убраться из этого жуткого места — припустил так, что цыгану пришлось нагнуться к холке, чтобы листья и ветки не били по лицу. Лес кончился. Конь перемахнул через набирающий силу ручеек, вынес их на открытую местность, поросшую сухими степными травами, и вскоре они уже мчались по широкой дороге к городским воротам. Славный город Солефтиа был центром торговли. Близкое нахождение к Рониравону обеспечивало благосклонность Церкви. Широкая река, берущая истоки из Келлерийских заснеженных гор и разделяющая город на две части, соединяла Солефтиа с другими городами Севера. Казалось бы, разве не вдоволь уже этих преимуществ? У Солефтиа, одного из трех городов Севера, был собственный порт и выход к морю. Да, соседство с западными чумными землями могло бы подпортить впечатление, но хитрый, вечно улыбающийся и шутливый толстячок Солефтиа любил говорить, что такие соседи хороши своим спокойствием и стабильностью. Он умел угодить всем, с каждым найти общий язык и выторговать для себя лучшие условия. Цыган прихватил покороче поводья, перевел лошадь в шаг. В Солефтиа следовало въезжать неторопливо, не привлекая лишнего внимания. Местные горожане были бы рады любому новому представлению, избалованные богатством, кое даровала непрерывная торговля, диковинными предметами, яствами и животными, привезенными купцами, частыми празднествами, которые Солефтиа устраивал со своей широкой руки. Цыган бывал однажды в такой день в этом городе. Улицы, и без того пестрые, украшенные флажками и фонариками, в день праздника была усыпаны цветами и заполнены шутами, менестрелями, звездочетами, танцовщицами и прочими увеселителями толпы. Цыганский табор часто заходил сюда со своими представлениями. Юноша помнил, что, передохнув после целого дня плясок и разговоров, можно было схватить яблоко или кусок пирога, залезть на крышу свежевыбеленного дома и долго-долго глядеть на то, как рассыпаются над городом фейерверки, как отражаются искры в воде залива. Оставив коня на привязи, цыган натянул плотнее плащ, чтобы скрыть светящиеся оковы, и толкнул дубовую дверь под раскачивающейся на ветру деревянной вывеской постоялого двора. Внутри было немноголюдно. Солнце, скрытое за густыми тучами, было в зените, а значит, люди соберутся здесь только к вечеру, чтобы обсудить итоги дня, поужинать и посплетничать. Хозяина цыган заприметил сразу — по связке ключей на поясе и деловитым указаниям, которые тот раздавал прислуге. — Этот церковник ранен, ему нужен отдых, — окликнул его цыган, указывая на заметного в окне коня с тяжелой ношей на спине. — Да-да, конечно, — засуетился хозяин. — Я позову лекаря. — Не нужно, — быстро сказал цыган и неприязненно повторил: — Он поправится сам, ему нужен отдых. Всех, кто пытался излечивать любыми методами, кроме волшебных, цыган недолюбливал и обходил стороной. Знакомый маг часто говорил ему, что люди быстро научились разделять человеческую плоть на кусочки, но чтобы они смогли грамотно собрать ее обратно не покалечив, должно пройти не одно столетие. Парочка слуг, приглашенные заботливым (и осторожным — кто захочет, чтобы церковник пожаловался на тебя Ордену) хозяином, помогли отнести раненого в выделенную им лучшую комнату на жилой половине — хозяйскую, хотели положить на кровать, но цыган остановил их, указав на стол. Рыцарь дышал тяжело, сквозь невидимую преграду, которая сжимала его легкие. — Освободи меня, — повторил цыган свою просьбу после того, как за простолюдинами закрылась дверь. — Я не могу тебе помочь иначе. Ты умрешь. — Я бы понял твое беспокойство за свою жизнь, но какое тебе дело до меня? — усилие, с коим рыцарь произнес эти слова, дорого ему обошлось. Он закашлялся, на губах проступили капли крови. Цыган промакнул уже давно не белоснежной салфеткой его губы и тихо произнес: — Ты мне нужен. Позволь помочь тебе. Рыцарь вздохнул хрипло, закрыл глаза. Цыган уж подумал, что тот снова теряет сознание, но рыцарь вдохнул еще раз, другой, наполнив легкие воздухом, и на выдохе пробормотал невнятную скороговорку. Тихо зазвенели рунические оковы, растворяясь светящейся пыльцой. Цыган оглядел свои руки, поддел ногтем большого пальца подушечку указательного как будто чиркнул огнивом. На кончике пальца разгорелся огонек. Колдун улыбнулся, пламя стало ярче. Он развернулся, направил руку к очагу, тот вспыхнул с хлопком. Комната быстро согревалась. Вернувшись к рыцарю, маг поспешно стащил с него тунику и рубаху, бросил на пол. Тенью метнулся куда-то в сторону, вернулся с пропитанной водой салфеткой, обтер запекшуюся кровь и приложил ладони к лихорадочно горячей коже: одной зажал рану, другую прижал к груди ровно над сердцем. — Ничего не бойся, расслабься и потерпи немного, — сосредоточенно сказал он. Между пальцев засветилось теплое, красноватое. Рыцарь зарычал, рану обожгло, словно вливали туда раскаленный металл. — Потерпи. Расслабься. Он зажмурился, потянулся мысленно за голосом, и обжигать вдруг перестало, осталось только тепло, согревающее сердце, заполняющее его тело. Цыган знал, что сейчас на смену тупой выкручивающей боли придет приятная нега и расслабление. — Теперь тебе нужно отдохнуть, — он выпрямился и подошел к сундуку, на котором стояли кувшины. — Воду или вино? — Вино, — почти не размыкая губ, просвистел рыцарь. Цыган поднес к его рту кубок, наполненный темно-красной жидкостью, источающей запах фруктов, дождался, пока чужая рука перехватит чашу, и сел напротив. Воцарилось молчание. Цыган задумчиво смотрел в камин, на танцующие языки пламени, изредка делал глоток из своего кубка, перекатывая во рту сладковато-терпкое. Пока все складывалось даже лучше, чем он мог предположить, но загадывать, обольщать себя призрачной надеждой не хотелось. Цыган не любил это ощущение, чувствуя себя в такие минуты собакой, пускающей слюни на кость в руках хозяина. Он сам себе хозяин и сам вершит свою судьбу. Из глубоких раздумий колдуна вывел жалобный треск. Огонь догорал, цеплялся из последних сил за тлеющие угольки, которые остались от деревянных поленьев. Должно быть, много пролетело времени. Цыган наклонился, положил еще пару поленьев и держал над ними раскрытую ладонь до тех пор, пока пламя не захватило ее до запястья. Ласковым движением он погладил огонь, только сейчас вспомнил, что не один, обернулся на спутника и замер. Рыцарь смотрел на него не отрываясь. Судя по всему, давно смотрел. Взгляд цыгану не понравился: тяжелый, изучающий, примеривающийся. От такого взгляда цепенеют руки, колени превращаются в желе. И сами собой раздвигаются. — Доброй ночи, — цыган резко встал, злясь на свою слабость, залпом допил вино и стремительно направился к двери. До спасительной дверной ручки оставалось всего два шага, когда его схватили за руку и дернули назад. Цыган вскинулся, зашипел и осекся. Опять этот взгляд. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя? — рыцарь спросил спокойно, негромко, но, казалось, от этих слов весь мир задрожал и едва не рухнул. — Что это за вопрос такой? Я тебе даже не нравлюсь, с чего бы тебе… — Ты хочешь, чтобы я взял тебя? — провокация осталась незамеченной, рыцарь повторил сказанное так ровно, будто уже знал ответ. Цыган смутился, опустил глаза. Захотелось снова ощутить под пальцами раскаленные плотные мышцы. Протянув свободную руку, он дотронулся до груди рыцаря: сначала кончиками дрожащих пальцев, потом прижал всю ладонь. В голове чертями заплясали мысли, одна непристойнее другой. — Да, — выдохнул он. Рыцарь усмехнулся, снисходительно так, беззлобно, цыгана аж захлестнуло возмущением: — Что ты лыбишься, черт возьми? — он привык быть хозяином положения, быть тем, кто знает потаенные чувства и желания других, а теперь как будто сам был на раскрытой ладони. — Ты красивый, когда злишься, — все так же усмехаясь, ответил рыцарь и сделал шаг вперед, нависая над собеседником. От услышанных слов закружилась голова, цыган задохнулся стыдливым возмущением. Надо заставить его замолчать сейчас же, стереть это нахальство с его лица. Юноша подался вперед, первым приникая к чужим губам. Он любил быть первым, обожал находиться в центре внимания. Но теперь он чувствовал себя пойманным в силки кроликом. Рыцарь не только ответил на поцелуй, еще и вжал в себя, обхватил тонкую талию, не давая отстраниться от пышущего жаром тела. Цыгану стало душно, голова шла кругом, хотелось закричать, застонать во весь голос. Его целовали, он целовал, не приведи норны вспомнить, что он вытворял с некоторыми в постели, но этот церковник делал с ним что-то страшное, выламывающее изнутри, обжигающее меж бедер. Потянутый шнурок поддался, распахнул полы черной ткани, обернутой вокруг торса. Горячими ладонями обожгло живот, под ребрами предвкушающе заныло. Цыган хрипло ахнул, рыцарь наконец отпустил его истерзанные губы, позволил уткнуться носом в ключицу. Рыцарь пах горячей кровью, хмелем и чем-то еще, сладковато-мускусным, манящим. Цыган сощурился, сомкнул зубы на напряженной мышце предплечья и с довольством вслушался в тихий рык над ухом. Хотелось снова вести, поиграть с наглецом, привыкшим получать все, что захочется, благодаря своим привилегиям. Он скинул с плеч жилет и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. Приподнял одной рукой волосы, открывая шею, другую медленно опустил к шнурованию на штанах. Но стоило рыцарю сделать шаг вперед, как рука цыгана предостережительно взметнулась: — А-а-а, — ухмыляясь, протянул юноша. — Пока не трогать, только смотреть. Рыцарь недовольно заворчал, но остановился. — А если не послушаюсь тебя? — спросил он. Цыган погладил себя по выпирающей тазовой кости, ухмыльнулся еще шире, когда рыцарь сглотнул и провел языком по губам: — Заставлю тебя думать, что это был сон, и уйду, — тонкие пальцы быстро расправились со шнурками, но цыган снова замедлился, только слегка приспустил штаны, обнажая все больше и больше смуглой кожи. — Врешь, — рыцарь понизил голос, лаская вибрирующим рокотом уши цыгана. Ох, как он смотрит на него, как облизывает взглядом, так бы и сожрал всего. Юноша даже зажмурился, едва сдерживая стон, отпустил край штанов, позволяя им упасть на пол. Теперь он стоял перед рыцарем обнаженным и плавился от того взгляда, которым рыцарь пытливо рассматривал его, разгоряченного, желанного. Игра повернулась в неожиданную сторону, цыган вновь чувствовал себя ведомым, а не ведущим, и не удивился даже, когда рыцарь сократил расстояние между ними, припал губами к шее, россыпью поцелуев спустился к груди, влажно коснулся языком соска, широкой ладонью оглаживая бедра. Цыган смирился, не сдерживал больше полные желания стоны. Ему можно, рыцарю можно. — Ожидание сделало тебя чувствительнее, — шепнул рыцарь, как бы ненароком скользнул тыльной стороной ладони по плоти (цыган аж вздрогнул, вздохнул сладко) и надавил ладонью на ягодицу, увлекая за собой к кровати. — Садись, — Цыган безоговорочно повиновался, уселся на соломенный тюфяк. Рыцарь левой рукой погладил угловатое плечо, запустил пальцы в шелковистые волосы, пока правая боролась со шнуровкой на льняных штанах. Цыган терпеливо ждал, наслаждаясь лаской. Со шнуровкой было, наконец, покончено. Рыцарь стянул штаны вместе с бельем, с довольством отмечая, как расширились миндалевидные глаза, пуще прежнего вспыхнуло в них вожделение. — Всегда хотел узнать, какова святая вера на вкус, — проурчал цыган, подтягивая рыцаря за бедра поближе к себе. — Ну если только так можно тебя заткнуть, ехидна, — хмыкнув, рыцарь схватил поудобнее за волосы, толкнулся бедрами, едва только разгоряченную плоть обхватили прохладные влажные губы. Цыган в ответ глухо застонал, посмотрел снизу вверх так дьявольски, что рыцарь более не пытался скрыть свои необузданные желания. Упали на кровать: цыган — лопатками, прижатый за плечи, рыцарь — локтями, чтобы не потерять равновесие. Цыган был сказочно красив в ту минуту: поблескивали в полутьме догорающего камина покрасневшие губы, сверкали жадно глаза, вздымалась судорожно грудь, приводя в движение перекатывающиеся под кожей мышцы. Рыцарь расцеловал выступающие ребра, любуясь тем, как жмурится доверчиво под его ласками юноша. Он неторопливо провел рукой по подрагивающему животу, скользнул по возбужденному члену, почти не сжимая вокруг пальцы. Цыган закусил губу, всхлипнул, выгнулся, проводя рукой своей под коленом, накрыл ладонью промежность. Рыцарь не разобрал, что произнес цыган жарким шепотом, но когда колдун убрал руку, почувствовал влагу и усмехнулся. Подготовился, чертенок, еще и смотрит так призывно. — А ты знаешь, как сделать приятно. Не в первый раз с мужчиной? — развязно улыбнувшись, цыган раскрыл пошире ноги, приглашающе погладил себя в паху, пока рыцарь пристраивался поладнее. — Ты тоже, — хмыкнул рыцарь, вошел, подхватив под колени. Цыган вскрикнул, мигом вылетела из него последняя напускная заносчивость. Заломились черные тонкие брови, закатились помутневшие глаза. — Ты вроде маг огня, а такой мокрый, — прохрипел хищно рыцарь на ухо. Цыган застонал в ответ, уперся рукой в мощную грудь, царапая короткими ногтями, но вскоре бессильно уронил ее на постель. Что было дальше, цыган не помнил. Помнил только, что мелькал потолок, что стоны срывались на хрип. А потом было хорошо, до смерти хорошо.